Текст книги "Черная Книга Арды"

Автор книги: Наталья Васильева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 41 страниц)

– Приветствую тебя, Правитель Лесов, – Дайолен говорил на языке Синдар.

– Привет и тебе, менестрель, странник, пришедший от Заката.

У правителя был мягкий звучный голос, похожий на ласковый свет солнца, пробивающийся сквозь листву – по крайней мере, так казалось Дайолену.

– Ешь и пей, обогрейся у огня. Потом, если захочешь, расскажешь нам о своих странствиях: должно быть, ты многое видел в пути…

Андар метнул быстрый взгляд на Дайолена, но менестрель только тихо улыбнулся и поблагодарил.

– …Правитель Айонар, позволь задать тебе вопрос…

Дайолен говорил тихо, почти шепотом – так, чтобы услышать его мог только Айонар.

– Спрашивай, менестрель, – невольно эльф тоже понизил голос.

– Твои глаза… У Эдил они другие. Почему?

Правитель задумался. Андар внутренне ахнул: откуда Дайолен знает? А если эльф разгневается?..

– Трудный вопрос задал ты, странник. Я не знаю и сам, из какого рода была моя мать. Я плохо помню ее. Она тоже пришла от Заката в давние времена… вернее, ее нашли в лесу. Она была молода, совсем девочка, дикарка; все молчала и смотрела, как испуганный зверек. Одета была в обноски, ноги изранены и загрубели – видно, долго бродила по лесам. Она была – эллет, но не похожа на нас – может, из Лаэгрим, может, из Данвайт, не знаю: волосы у нее были как черная бронза, а глаза – зеленые звезды… Говорят, она была очень красива. Говорят, когда пела – умолкали птицы, словно стыдясь своих грубых голосов. Я помню только ее руки: маленькие, тонкие, теплые… Имя у нее было странное – Айони. Отец мой полюбил ее, и она стала его женой. Она умерла, когда мне минуло пять лет. Прилегла на траву и уснула… Так и думали, что спит. Отец тосковал по ней и через несколько лет ушел. Он говорил – однажды, незадолго перед смертью матери, пронесся над лесом черный ветер, и она плакала, протягивала руки к небу и шептала странные слова, словно вдруг вспомнила, откуда она и кто она… Только никому не рассказала об этом, все повторяла что-то об ушедшем народе, о сбитых черных птицах и о Звезде… Одно осталось от нее – взгляни…

Менестрель протянул руку, и в его ладонь легла брошь – кленовый листок из камня с мягко мерцающей каплей росы. Дайолен вздрогнул, глаза его заволокла туманная влажная дымка. Несколько мгновений, казалось, он хотел сказать что-то, но только тихо коснулся рукой струн.

Он пел, глядя куда-то поверх головы правителя, и все ниже опускал голову эльф. Человек говорил – Учитель, не называя имени; человек именовал Людьми тех, кого знали как Эльфов Тьмы, Черных Эльфов, отступников. И плакала лютня, и высокая скорбь была в словах, и полынным серебром звенела мелодия…

Долго молчал правитель, а потом молвил:

– Этого не может быть… но песня не лжет…

Новый голос хлестнул, как плеть:

– Прислужник Врага! Как ты смеешь… как смеешь петь такое!

Эльф выступил из тени. Он был одет по-иному: в доспехах, опоясан мечом, чью рукоять стиснули сейчас пальцы, унизанные драгоценными перстнями.

Взгляд менестреля остановился на лице говорившего.

– Прости, я не сразу увидел тебя, нолдо, – с легкой усмешкой сказал человек.

– Лжец! Морготово отродье!

Дайолен вздрогнул, как от удара, но голос его звучал спокойно:

– Я говорю правду, и ты знаешь это. Иначе мои слова не разгневали бы тебя, нолдо.

– Я загоню их тебе обратно в глотку, смертный!

Андар вскочил и схватился за меч, заслонив собой менестреля. И тогда заговорил правитель. Тихий голос его прозвучал властно и сурово:

– Ты, нолдо, и ты, мальчик, – вложите оружие в ножны. Умерь свой гнев, воитель: пока еще я властвую здесь, и никто не поднимет меча на моих гостей – таков закон гостеприимства. Не заставляй меня жалеть о том, что тебе позволили оставить при себе меч.

Нолдо резко развернулся и вышел из зала. Правитель проводил его долгим взглядом:

– Странны песни Смертных… Верно, слово ранит больнее клинка… Горько слушать тебя, менестрель… и все же – пой. Я хочу слышать, хочу знать. Пой, я прошу тебя.

И снова запел Дайолен – о том, чего не мог видеть, о том, что услышал в биении Звезды. И правитель сидел, впившись в виски пальцами, а потом еле слышно прошептал:

– Не надо… Не надо больше… Больно…

Звенящая тишина повисла в маленьком зале. Правитель беспомощно смотрел в глаза менестрелю, и голос его прошелестел, как осенняя листва:

– Мне нечем одарить тебя… да, кажется, ты и не взял бы дара: твои песни выше всех даров… Прими хотя бы это…

Бесшумно подошел к менестрелю слуга и, поклонившись. подал ему резной деревянный кубок, оправленный в серебро:

– Правитель посылает тебе эту чашу, менестрель.

Дайолен поднял глаза на эльфа и протянул руку. Рука замерла в воздухе – как-то беспомощно.

– Что же ты? – начал было правитель. И вдруг осекся. – Ты… ты не видишь?

Горькая улыбка тронула губы Дайолена:

– Я слеп от рождения, правитель.

– Но как же…

– Глаза – я вижу. Больше ничего.

Андар осторожно принял у эльфа кубок и положил на него руку Дайолена. Менестрель поднялся:

– Пью за тебя, правитель!..

Эльф в простых темных одеждах подошел бесшумно и сел рядом.

– Менестрель.

– Да?..

– Я хотел просить тебя спеть мне.

– О чем ты хочешь услышать? – Дайолен выглядел задумчивым. – О заповедных лесах Дориата? О государе Элу Тинголе и его королеве Мелиан? Или о королевне Лютиэнь, прекраснейшей из Бессмертных?

– Да! – порывисто ответил эльф – и тут же вскинул на Дайолена удивленный взгляд. – Но как ты…

– Ты Синда, и, судя по выговору, из Дориата.

– Ты так хорошо знаешь языки Элдин? Откуда? Впрочем, нет, потом; пой.

– Хорошо, – у менестреля была странная улыбка. – Только я буду петь по-другому. Не так, как рассказывают у вас.

– Это все равно.

…Только один раз эльф не смог сдержать тяжелого вздоха.

– Странная песня…

Теперь Дайолен смотрел ему в лицо – очень серьезно и печально.

– Откуда вы там, на Севере, знаете это?

– Но ведь они пришли именно к нам, – так же серьезно ответил менестрель. – Я не думал, что ты дослушаешь до конца.

– Теперь уже все равно. Кто тебе это рассказал?

Дайолен не ответил.

– Я хотел бы спеть тебе еще одну песню, – и, не дожидаясь согласия, запел:

Из сумрака Севера вновь в колдовские леса

Вернулась твоя звезда, о Даэрон.

В вечерней тени звенят соловьев голоса -

Умолкла твоя весна, о Даэрон…

Цветы и звезды в венок вплетай,

Как сердце, бьется пламя свечей…

Прощай, любовь моя, прощай,

О Лютиэнь Тинувиэль…

Как под ноги – сердце, ты песню бросаешь свою -

Последнюю песню, о Даэрон.

Легенды слагают о птицах, что лишь перед смертью поют, -

Но смерть не излечит тебя, о Даэрон.

Полынью песню в венок вплетай,

Горчит на губах золотистый хмель -

Прощай, любовь моя, прощай,

О Лютиэнь Тинувиэль.

Зачем тебе пить эту чашу до дна?

Вино золотое горчит, как вина,

Шуршат, как осенние листья, слова,

И сломана флейта – но песня жива:

Прощай, любовь моя, прощай,

О Лютиэнь Тинувиэль…

Зачем тебе пить эту чашу до дна?

Два озера боли на бледном лице,

А звезды – как камни в Железном Венце,

И память не смоет морская волна,

И в темных одеждах – как скорбная тень -

Один лишь венка из цветов не надел…

Прощай, любовь моя, прощай,

О Лютиэнь Тинувиэль.

И в светлой земле, что не ведает зла,

Истает ли тень, что на сердце легла?

Исчезнет ли боль, что – как в сердце игла…

Прощай, любовь моя, прощай,

О Лютиэнь Тинувиэль…

И жжет предвиденье, как яд:

Тебе – уйти на путь Людей,

Но пусть еще – последний взгляд…

Поет безумный менестрель:

Прощай, моя звезда-печаль,

Прощай, любовь моя, прощай,

О Лютиэнь Тинувиэль…

— …Прости, Дайрон.

– Как ты узнал?..

– Слушал и слышал.

– Нет, не это… Сейчас – как?

– Глаза. А еще – когда ты слушал. Ты споешь?

– Я не пел… с тех пор. Откуда ты узнал о флейте?

Дайолен пожал плечами:

– Не знаю… Мне так показалось.

– Хочешь знать, как это было?

– … Ты споешь еще, Дайрон ?

Менестрель поднял взгляд на короля. Он один здесь был в темных одеждах – ни одного драгоценного камня, ни даже тонкой нити серебра.

– Нет, король, – ответ прозвучал твердо, почти жестко. Он стоял очень прямо, стиснув флейту в побелевших руках. – Я больше не стану петь.

Он не сказал – никогда, но это было больше чем отказ, и все почувствовали это.

– Кто возьмет флейту мою ?

Дайрон почти надменно оглядел собравшихся. Никто не шелохнулся.

– Ну что ж, да будет так.

Резко хрустнуло ломающееся дерево.

– Я больше не стану петь, король.

Он коротко поклонился – почти кивнул – Элу и Мелиан и низко склонил голову перед Лютиэнь. Ей показалось – он что-то еще хотел сказать ей, но промолчал и стремительно вышел…

«Прощай, любовь моя, прощай, о Лютиэнь Тинувиэль…»

— …Мне не сделать новой флейты. А взять чужую не могу. Руки болят.

– Ты можешь не петь?

Лицо Дайрона дернулось.

– Нет… – почти шепотом ответил он.

Дайолен решился внезапно:

– Возьми лютню. Я покажу.

– …Я хотел спеть тебе на прощание.

– Я буду благодарен тебе.

– В последний раз – позволь сыграть на твоей лютне…

Песня была похожа на печальный осенний дождь; и нездешней тоской звучало: Чаша моя пуста – некому вновь наполнить ее…

— Благодарю. Прощай, Дайрон.

– Прощай, Дайолен. Мы должны были стать врагами, но, видно, и врагов равняют потери.

– Разве враждуют менестрели? Разве не все мы равны перед Пламенем и Словом?

– Должно быть, ты прав…

– Менестрель…

– Да, правитель?

– Прости, если мои слова причинят тебе боль… Я все пытаюсь понять… Я могу представить, как это – не видеть… Но ты… Ведь ты всегда смотришь в глаза…

– Я понял тебя. Так и было – я увидел глаза. Его глаза… – Дайолен замолчал, стиснув руки. Потом продолжил: – Глаза Учителя. Вот с тех пор… А он говорил, что ничем не сможет помочь… а я вижу… и Звезду… вижу…

– Скажи, менестрель, как его имя?

Дайолен поднял на правителя взгляд, и тот вдруг тихо вскрикнул:

– Не надо, молчи! Мне кажется, я догадался… я понял…

– Та вещь, что ты давал мне, сделана им. Давно.

– Так, значит, моя мать была…

– Да. Может, последняя из них.

Правитель осторожно коснулся руки менестреля. Его пальцы дрожали.

– Я… я не забуду тебя. И твоих песен. Если хочешь – останься.

– Нет, правитель. Благодарю. Он сказал – иди к людям. Мне пора в дорогу. Прощай.

Он набросил черный плащ, взял лютню – ту лютню, что узнал бы на ощупь из тысяч, как узнал и брошь – творение рук Учителя. Он поклонился правителю, развернулся и пошел вперед, не оглядываясь; а рядом шагал Андар – как юный паж при королевиче.

И глядя им вослед, правитель тихо сказал, не зная, что повторяет века назад произнесенные слова эллеро Гэлеона:

– Мне кажется, я понял… Если бы не было Тьмы, мы никогда не увидели бы звезд…

…Ее дом стоял на краю поселка, у самого леса. Родных у нее не было. Хотя ей минул уже двадцать пятый год и все ее сверстницы давно уже повыходили замуж, она по-прежнему жила одна. Причина тому была проста. Она была дурнушкой – маленькая, но худая и нескладная, как подросток; обветренное широкоскулое лицо, большой, а потому редко улыбающийся рот. Резкая и угловатая в движениях, как мальчишка, она и густые медные волосы свои остригла коротко – в знак скорби по брату, что погиб год назад в лесу. Правда, глаза у нее были чудесные – большие, бархатно-черные, как теплая южная ночь; да голос – чистый, нежный и звонкий… Она уже смирилась с тем, что придется всю жизнь жить одной. Одна радость была у нее – дети любили ее за чудесные песни, за то, что мастерила им игрушки и возилась с маленькими, в эти минуты становясь совсем девочкой.

В то утро она собиралась печь хлеб, как всегда напевая незамысловатую песенку, а потому не сразу услышала осторожный стук в дверь. Она открыла, вытирая осыпанные мукой руки о передник: может, дети?

На пороге стояли двое – странники, судя по обличью, издалека. Когда девушка взглянула на старшего, у нее даже дыхание перехватило, а смуглая кожа вспыхнула ярким румянцем: никогда она не видела такого красивого лица. Наверное, такой прекрасный и благородный господин и не посмотрит на нее… А между тем глубокие зеленые глаза не отрывались от ее лица. Смущенно и неловко поклонившись, стыдясь своей залатанной выгоревшей одежды из грубого полотна и бедного убранства своего дома, пряча в складках передника маленькие, загрубевшие от работы руки, пригласила их в дом.

Не сразу решилась спросить, кто они и откуда. Младший назвался – Андар, ответа старшего она ждала с сильно бьющимся сердцем. Его имя прозвучало как музыка, прекрасная и непривычная: Дайолен. Прибавил еще несколько слов: девушка поняла, что они пришли с Севера. Речь его была сходна с речью тех людей, что прошли несколько лет назад через эти края: угрюмые измученные воины из дальних земель. Чужое наречие было смутно знакомо, сходно со здешним, как два стебля, проросших из единого семени. Она назвала свое имя: Хаггинн.

Так остались странники жить в маленьком доме у леса; Хаггинн быстро выучила чужой язык: очень уж ей хотелось понять песни черного менестреля. Острый слух и цепкая память Дайолена позволили ему легко привыкнуть к языку земли Х'ана.

Не сразу поняла Хаггинн, что ее чудесный гость слеп. И мучительно стыдилась мелькнувшей у нее мысли: может, и для нее, дурнушки, возможно счастье – он ведь не видит, какова она обликом…

Незаметно для себя самой она изменилась: в движениях появилась девичья, чуть диковатая грация, кошачья мягкость. Она старалась получше одеться, забывая о том, что Дайолен не видит ее. Впервые в жизни она осознала себя женщиной. Всю тяжелую работу по дому делал теперь ученик Дайолена, Андар, к которому она привязалась, как к младшему брату. И только грызла душу мысль о том, что придет время уходить этим немногословным людям, что снова придется ей остаться одной…

И вот однажды она увидела, как Андар собирается в дорогу. Она забилась в угол и тихо, чтобы никто не слышал, заплакала. «Конечно, глупо было надеяться, что он… что они останутся здесь навсегда, – уговаривала она себя. – Вот и кончилось мое недолгое счастье, вот ты и уходишь, мой черный рыцарь. Дайолен. Дайо».

– Хаги…

Она вздрогнула: он вошел неслышно, ощупью нашел скамью. Сел.

– Хаги, подойди ко мне…

Она сжалась в комок: вот сейчас, сейчас он скажет «я ухожу». И все. Лучше бы и не жила. Все-таки грустно улыбнулась, услышав, как он зовет ее. Однажды она объяснила ему, что та невзрачная серая птичка, которая так чудесно поет весной в лесах, зовется – хаги. С тех пор он так и звал ее. Говорил – «у тебя такой же голос».

Она подошла и села рядом, опустив глаза. Он осторожно взял ее маленькие горячие ладошки в свои.

– Хаги, я хотел сказать тебе…

– Я знаю, – она постаралась, чтобы ее ответ прозвучал спокойно. – Я знаю, ты уходишь, Дайо…

У нее все внутри похолодело: как вырвалось это – «Дайо».

– Что делают у вас, когда хотят взять девушку в жены?

Она вскинула на него глаза, веря – и не веря его словам, а он заговорил быстро и горячо:

– Постой, молчи, я должен сказать… Я люблю тебя, Хаги. Я не могу остаться и хочу, чтобы ты ушла со мной.

Слезы брызнули из ее глаз:

– Дайо… ох, Дайо, как же… ты не знаешь, ведь я… я так некрасива… разве я тебе пара?

– Это неправда, Хаги; твои глаза – как черные звезды, твой голос звонче лесного ручья, чище родниковой воды, твои руки – как крылья маленькой птицы. Твоя душа яснее звезд, и я люблю тебя, – он смотрел ей в глаза и улыбался своей открытой доверчивой улыбкой.

Она вскочила, высвободив руки.

– Постой… постой, я сейчас…

– Андар! – крикнул Дайолен. Ученик появился мгновенно, встревоженно глядя на менестреля. Хаггинн вернулась, неся деревянную чашу с вином. Серьезная, как маленькая девочка, впервые надевшая взрослое платье. Дайолен встал.

– У нас говорят: я хочу пить с тобой из одной чаши теперь и всегда. Да будут свидетелями мне люди и эта земля, хлеб, вода и огонь очага: я беру тебя в мужья, – она отпила глоток вина, потом положила на чашу руку Дайолена. Тот принял ее и медленно проговорил:

– Перед Артой и Эа, Звездами, Луной и Солнцем говорю я: отныне ты жена мне, и быть нам вместе – в жизни и смерти.

И отпил вина.

– Да будет так, – тихо откликнулся Андар.

…Странная была свадьба. На нее не звали гостей – только дети, откуда-то прознав все, пришли к своей подруге с гирляндами полевых цветов в руках, а потом, притихнув, сидели за столом и слушали песни Дайолена… Они же, видно, и разнесли весть по селению.

Их провожали взглядами: кто-то с радостью, кто-то с насмешкой, кто-то с удивлением или с завистью. И Хаггинн вздрогнула, услышав сладенько-ядовитое:

– Повезло, что и говорить! Только слепой и мог взять в жены такое чучело!

Она обернулась, встретив насмешливую улыбочку местной красавицы; стиснула маленькие кулачки, готовая броситься на обидчицу. И тогда спокойно и грустно заговорил Дайо, ее Дайо:

– Такая юная – и такая жестокая… – Он смотрел в лицо девушке, и та невольно заслонилась рукой от его взгляда. – Ты права, мои глаза слепы; но у тебя слепое сердце, а потому я вижу дальше, чем ты. Я вижу то, что скрыто от вас, и не стыжусь сказать перед всеми: она прекрасна, мой соловей, моя крылатая песня, а твоя красота – лишь блистающая оболочка, позолоченная скорлупа пустого ореха. Пройдут годы, красота поблекнет, и что останется у тебя? Холеные руки, не знавшие труда, и слепое холодное сердце… Мне жаль тебя.

Так они ушли, и никто не бросил им вслед злого слова. И люди помнили горькие рассказы слепого менестреля, и вспоминали дети добрую веселую Хаггинн и странные летящие песни Дайолена.

ИДУЩИЕ ВО ТЬМЕ

587 год I Эпохи – 7 год II Эпохи

…Сколько лет прошло с тех пор, как она покинула Аст Ахэ? Встало глухой полночью на западе алое зарево – она проснулась от жестокой режущей боли, мгновенно поняв, что произошло, поняв – все.

Будет война. Последняя – после здесь ничего не останется. Никого. Самой этой земли не станет…

С этой ночи она начала видеть. Иногда это были сны, иногда – призрачные видения наяву, иногда просто – слова, ощущения, образы…

– Ахтэнэ, милая – что с тобой?..

…По бесконечным дорогам под ветром и дождем, под солнцем и снегом бредет безумная. Никто не знает – кто она, откуда и куда идет, сколько лет ей. Да она и сама не знает. Не помнит. Только одно держится в ее мертвой памяти – надо куда-то зачем-то идти. Но куда и зачем – она не знает. Не помнит. Лишь иногда что-то мелькнет во мгле ее забвения, словно лучик солнца пробьется сквозь облака в хмурый день И тогда она поет. Песни идут откуда-то из бездонного темного омута ее памяти. Она не понимает своих песен. Люди слушают ее чудесный голос, поражаясь чудовищному несоответствию ее жалкого вида и песни, но не понимают слов. А она плачет, потому что память пытается пробиться ручейком сквозь могильные плиты безумия, и ей больно оттого, что еще нерожденные воспоминания умирают. Потом опять наступает тьма. По ночам к ней приходят сны, в которых память возвращается к ней. Она помнит все. Но уходит сон, и гаснет память, оставляя ощущение памяти. Память о памяти. И снова – боль от невозможности вспомнить. Она кричит и бьется на земле, а люди говорят – припадочная, и обходят ее с брезгливой жалостью. Но люди милосердны – кто кинет хлеба, кто набросит на худые плечи старый плащ. Так идет она неведомо куда – от сна к сну…

— …Это Ульв. Один из лучших воинов Меча в Аст Ахэ. Он командует сотней, и все стремятся попасть к нему. Учитель любит его.

– Что с его лицом? – тихо спросил Хурин.

– О, это долгая история. И невеселая. Знаешь ли, лет двадцать с небольшим назад пришла сюда одна девушка. Ее звали Ириалонна, Заклинательница Огня..

…Как будто снова ладони полны раскаленных углей. Он тогда сжимал их в кулаках изо всех сил, пока сознание не покинуло его. Даже сейчас эта давняя боль никак не утихнет… Он потом долго не мог смотреть на огонь и проводил дни один в холодной темной своей комнате, забившись в угол, пока Борра не вытащил его оттуда силой. С Этарком творилось неладное, и Борра понимал, что, помогая другому, Ульв сумеет исцелиться… Этарк уже почти пятнадцать лет мертв… Борра сказал тогда: «Пусть умрет так, как умерла наша сестра» – и, ослепленный местью, Этарк сам швырнул факел в поленья костра Дейрела. Потом, осознав происшедшее, он чуть с ума не сошел. Порывался убить себя, просил, чтобы его убили… Они с Ульвом слишком хорошо поняли друг друга. Внешне Этарк исцелился – но никогда не смеялся больше. А полгода спустя он погиб. Ульв видел, как он внезапно опустил меч и остановился; мгновением позже на том месте, где он стоял, над толпой с радостным воплем кто-то поднял за волосы его голову. Белая ярость ослепила Ульва. Когда он начал воспринимать мир вновь, он увидел себя среди десятка трупов над обезглавленным Этарком. В тот день Ульв уже смог смотреть на пламя погребального костра. Он прекрасно понимал – Этарк просто дал убить себя…

А Ульв жил. Было для чего.

Девочка, которой Ириалонна спасла жизнь, считалась ее приемной дочерью. Теперь она стала дочерью Ульва. Наша дочь, - говорил он себе. Он берег и опекал Айрэ; наверно, в глубине души жил смертельный страх – потерять еще и ее. Потому слово отца было законом. Только так он мог уберечь ее… Девочка росла – ясная, веселая, светлая, как лучик солнца. Потому ее и назвали Айрэнэ. Судьба одарила ее чудесным голосом, и, хотя она не умела слагать песен, любой менестрель рад был бы отдать ей все свои – только бы их пела она. Так она однажды встретилась с Ахтэнэ. Юная целительница любила петь и сама писала песни. А Айрэ однажды попробовала спеть некоторые из ее баллад. Так они сдружились. Ахтэнэ могла часами слушать Айрэ и становилась при этом совсем иной – словно в ней проступали черты другого "я", обычно скрытые под маской мальчишечьей дерзости и твердости. Однажды она сказала:

– Когда ты поешь, я словно что-то вспоминаю. Будто я уже была когда-то. Так горько и так хорошо… Тогда приходят слова, и получаются песни – а может, возвращаются… Пой мне еще, Айрэ, пожалуйста!

И Айрэ пела. Однажды ее услышал Учитель. Лицо у него стало такое, словно он увидел призрак, он стоял с широко открытыми глазами, не веря себе. Он не узнавал голоса. Он узнал эти слова.

– Что ты поешь, Айрэ? Откуда?..

– Это Ахтэнэ сочинила. Она не… вернее, она поет, но у нее очень слабый голос. Она просит, чтобы я пела. Тогда она сочиняет песни – они ей вспоминаются, так она говорит.

– Спой мне. Еще раз, эту же. Очень прошу тебя.

Айрэ пела, а он все ниже опускал голову.

– Благодарю тебя, – тихо сказал он, когда девушка умолкла.

– Это Ахтэнэ… Ее песня.

– Ахтэнэ…

…А Борра остался в Аст Ахэ. Торк умер – раны доконали. Друзья были при нем до последнего мига – говорили с ним, пели для него… Перед смертью он попросил чашу вина и выпил во здравие всех. Затем попросил, чтобы его облачили, как воина, и вложили в руку меч. Несколько минут он лежал так, потом неслышно прошептал что-то, улыбнулся и закрыл глаза… Хорошая смерть – среди друзей; добрая смерть… Вент покинул Аст Ахэ после того, как его отец умер. Теперь здесь его сын – хороший, достойный юноша. Ульв улыбнулся – мальчишка уже давно посматривает на Айрэнэ…

…И снова – беспамятство и дорога. Одна мысль – идти. Куда? Зачем…

И снова – сон…

— Уходи. Ты должна уйти вместе со всеми. Я умоляю тебя, приказываю – уходи.

– Но почему? Ведь мы же победим. Разве не так?

Ульв опустил седую голову.

– Нет, Айрэнэ. Мы не победим.

В груди у нее неприятно похолодело, она почувствовала, как подгибаются колени.

– И… ничего больше не будет?..

– Нет.

– И… тебя?

– Да.

Айрэ вцепилась в его руки:

– Нет! Нет, ты не можешь умереть! Я не хочу!

Только сейчас заметила, что ногтями впилась в ладони Ульва. Охнув, уткнулась лицом в его колени. Плечи ее вздрагивали.

– Я не хочу… Если ничего не будет… зачем… зачем жить?..

Ульв поднял ее и крепко прижал к груди – она слышала, как бьется его сердце.

– Айрэнэ, дочка, девочка моя… ты не думай, я не из жалости, не из отцовского страха отсылаю тебя… Я хочу, чтобы о нас помнили. Нас не станет, мы, как зерна, предназначены земле. А ты – юный росток; это твое время. Нас должны помнить, понимаешь? Иначе все будет напрасно. Тогда мы действительно проиграем. Думаешь, это самое трудное – пасть в бою? Нет, жить куда тяжелее. Я обрекаю тебя на жестокую судьбу. Но ты – сильная. Знаешь ли, хотя у нас разная кровь, но мне иногда кажется, что в тебе возродилась часть души твоей приемной матери… И ты – моя дочь. Ты сможешь выбить. И расскажешь о нас.

– Отец, – тихо сказала Айрэ, – расскажи мне о моей матери. Ты никогда о ней не рассказывал, говорил, что еще не время.

– Теперь время, – кивнул Ульв.

В последнюю ночь Твердыни она пела – пела, пока голос не отказал, пела, перебирая струны таийаль, пела, встречая рассвет… За час до рассвета вместе с воинами последней ночной стражи она вошла в Высокий Зал. Учитель встал и, медленно обойдя стол, подошел к ней. Положил руки на плечи и осторожно поцеловал ее в лоб.

Благодарю тебя. Отдохни теперь. Ты устала, а путь далек…

На рассвете отец простился с нею. Но он не знал, что она ослушается. Ей не довелось видеть всей битвы – только отчаянное сражение у врат Аст Ахэ. Наверно, она еще надеялась на что-то, иначе все случившееся не стало бы таким ударом. Неподвижной статуей она сидела в своем укрытии, стискивая раскалывающуюся от боли голову, и смотрела, смотрела, смотрела… Запомнить…

Ночью она, уже теряя разум, бродила по мертвому полю. Она узнавала мертвых, она звала их, но никто не откликнулся. Двое или трое стонами привлекли ее внимание, и она перетащила их ближе к горам. Она бродила среди мертвых, как и женщины врагов, и никто не обращал на нее внимания. А небо даже ночью было светлым – алым от пожара.

Она вошла в замок, не зная уже, зачем делает это. Живых здесь не было, не было и раненых. Кровь на ступенях и плитах пола застыла и потемнела. Она опустилась на колени у тела знаменосца. Лицо, строгое и возвышенное, льдино-бледное, было знакомо, но имени вспомнить она уже не могла. Тихо и как-то опасливо девушка коснулась знамени – и отдернула руку, ощутив под пальцами – холодное и липкое. Кровь.

Кто-то подошел сзади.

– Сжечь бы эту тряпку… И головы им всем… как орки наших тогда… в одну кучу!

– Не смей, Аратан! – но окрик запоздал: девушка метнулась змеей, с криком целясь ногтями в лицо говорившему. Удар рукоятью меча сбил ее с ног.

– Ах ты…

– Оставь! Ты что – она же сумасшедшая!..

Кое-как она доползла до своих раненых. Разбитое лицо кровоточило, но глаза ее были сухими. Несмотря на все ее усилия, раненые умерли к утру. Сила, связывавшая воедино воинов Аст Ахэ, ушла. Они умирали. Воистину все они держались лишь волей Врага, правы мудрые в Эрессеа… Только у них была еще и своя воля. И эта воля еще теплилась в ее душе, погруженной в сумрак безумия, и вела ее – неведомо зачем, неведомо куда…

…Яркий луч во мгле небытия… Она пела, бредя по дороге, ничего не видя, кроме тех смутных образов, что всплывали в ее памяти, когда кто-то схватил ее за плечо и на наречии, заставившем ее вздрогнуть, спросил:

– Что ты поешь? Кто ты? Кто ты?!

Она смотрела в лицо говорившему и вдруг, сама не зная почему, произнесла вырвавшееся из тьмы слово:

– Хонахт…

– Что?! Ты видела его? Ты помнишь? Кто ты, кто?..

Она беспомощно покачала головой.

– Хонахт… Хонахт, – повторяла она, цепляясь за это имя, как за соломинку, пытаясь вынырнуть из пучины забвения.

– Хонахт…

– Бедняжка… Наверное, она – оттуда. Надо ее отвести в Дом, к вождю. Может, она вспомнит, может, расскажет ему о сыне…

Хонахт. Похоже, она начала вспоминать. Это имя вызывало образ молодого воина, горделивого и изящного, как благородный олень, со светящимися янтарными глазами. Но больше – ничего…

Ее вымыли и накормили, и впервые она уснула в тепле. Но снов не было. Может, задержись она здесь подольше, целители сумели бы разбудить ее душу, но она ушла на третий день. Никто не остановил ее – в земле Сов священен путь Странника.

– Ее судьба не здесь, – сказал лекарь, – я вижу, что-то зовет ее. Ей надо идти. Да хранит ее Иллаис…

…И опять идет она, безумная, по безлюдным краям, среди седого мха и камней, низких северных сосенок и тысяч маленьких озер. Ветер поздней осени швыряет ей в лицо режущую снежную крошку, ноги ее сбиты в кровь и уже не ощущают холода. Кровь запеклась на потрескавшихся губах, а она идет, она поет и плачет… Некому дать ей хлеба, некому бросить одежду. Изможденная, почти нагая – она идет туда, где над краем земли ночью горит корона из Семи Звезд…

…Когда-то здесь добывали каменную соль. Теперь здесь возник чуть ли не лабиринт вырубленных людьми коридоров. Потом, когда выработки закончили, сюда стали приходить искавшие уединения. Это их руками созданы барельефы и колонны, скульптуры и светильники… А дальше, в глубине – пещеры, и в самой большой из них – теплое озеро с целебной водой. Воздух пещер животворен, а покой и тишина несут исцеление больному сердцу. Тихо падает вода со сталактитов. Мерно, как минуты, отсчитываемые Вечностью. Вдоль озера, огибая его по стене, идет тропа. По ней со светильниками в руках проходят люди – тихо, чтобы не нарушить покоя этих мест, медленно – они несут женщину, что недавно нашли на опушке Леса. Тогда птицы кружили над домами – звали…

…Здесь было тепло – в этих краях вулканы еще порой выбрасывают лаву, и земля согрета их огнем. Смотрительница Теплых Пещер считалась одной из лучших врачевательниц края, и великой честью было попасть в число ее учеников. Сейчас она вместе со своим учеником молча стояла возле ложа спящей пришелицы – неподвижной и бесчувственной; только слабое дыхание говорило о том, что она еще жива.

Голубоватый оттенок отглаженных до блеска стен, мягкий ковер на полу, полумрак, едва рассеиваемый зеленоватым светом стеклянных светильников, создавали ощущение покоя, успокаивая, погружая в сон. Где-то мерно капала вода.

Целительница Халинн, женщина лет пятидесяти, казалась намного моложе – впрочем, таковы были все люди этой земли. Она вглядывалась в лицо спящей, словно слушала ее тайные сны, неведомые самой больной.

– Ее тело почти совсем исцелилось, – сказала наконец Халинн, но сказано это было с такой печалью, что ее юноша-ученик вздрогнул. – Совсем седая… А ведь, наверно, не намного старше тебя. Таков Большой Мир…

Юноша опустил голову.

– Скоро она проснется. Надеюсь, ее окрепшее тело сумеет поддержать душу в нелегкой борьбе с безумием и ядом прошлого.

– Может, будет лучше, если она забудет? – прошептал юноша.

– Даже если бы это и было возможно – захочет ли она стать другим человеком? Ведь ты бы не хотел этого? – Женщина прямо посмотрела в глаза ученику.

Юноша поспешно отвел взгляд. Женщина улыбнулась:

– Останься здесь. Ей нужна будет твоя помощь. Когда проснется, дай ей теплого вина со снадобьями и горячего мясного отвара. Затем…

Юноша согласно кивал, почти не слушая. Он все давно знал, тысячи раз думал о том, как она проснется и что он должен будет сделать…