Текст книги "Черная Книга Арды"

Автор книги: Наталья Васильева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц)

РАЗГОВОР-IX

…Свеча горит ровно, лишь иногда вздрагивает любопытный огонек – но и он, видно, уже отчаялся разглядеть во мраке что-то, кроме страниц Книги и рук Гостя. Собеседник встал из-за стола и стоит теперь чуть поодаль, в темноте.

– И вот этот Феанаро, – говорит Гость, – после Битвы Конца Времен склонится перед Валар и поднесет в дар Йаванне Сильмариллы ?

В его голосе чувствуется плохо скрытое недоверие.

– А-а… значит, вы уже понимаете, что такое Чертоги Мандос. И, конечно, полагаете, что, после тысячелетий заточения в них, Феанаро не склоняться будет перед Великими, а скорее поднимет меч… один против всех?

Последняя фраза кажется знакомой, но Гость никак не может припомнить, где слышал ее.

– Вы думаете иначе ?

– Да. Знаете, что такое Чертоги Мандос для эльфов? Очищение через страдание. Элдар созданы быть творцами – а в обители Мертвых душа лишена этой возможности: ей остаются только воспоминания. Память о том, что когда-то она могла творить. Потом, когда срок очищения души истекает, она может принять Исцеление, отрекшись от себя.

– То самое Исцеление через забвение?

– Да. И я не скажу даже, что это жестоко: представьте себе душу, возрождающуюся в новой плоти к новому бытию – но помнящую жизнь прошлую, не превратившуюся в воспоминание… Это безумие. Закон же дан во благо живущим. Потом, постепенно, можно вспомнить прежнюю жизнь – но это будут далекие воспоминания, не причиняющие боли.

– А Феанаро ?

– Три сотни Валинорских лет заточения едва не свели с ума Изначального; что сделают тысячи лет Валинора с эльфом? Сколь бы ни была сильна душа Феанаро, бесконечность одиночества и бездействия сломает ее. За то, что его освободят в конце концов, он не то что склонится и Сильмариллы поднесет – Тулкасу руки целовать будет за избавление от этой, самой для него страшной пытки! – Собеседник говорит горько и зло.

– Но ведь Феанаро – орудие Единого! За что же его карать? За зло, которое он причинил ?Значит, это и есть справедливость Творца ?

Ответ Собеседника звучит очень спокойно и ровно:

– Единый выше справедливости, – почему-то от этих слов становится страшно. – Разве Он не сказал: все, что ни свершится в мире доброго или дурного, послужит во благо Замысла ?Замысел, – продолжает он так же ровно, – выше справедливости. Выше Закона. А Феанаро… вы сами назвали его орудием Замысла. Разве мастер, отбрасывающий в сторону уже бесполезное орудие, жесток ?Разве жесток ребенок, швырнувший в угол ненужную игрушку и забывший о ней ?Игрок, снимающий фигуру с доски и не вспоминающий о ней до окончания партии?

– Но живые существа, способные мыслить и чувствовать, – не инструменты, не игрушки и не фигуры в игре!..

– …сказал каменщику мастерок, – насмешливо заканчивает фразу Собеседник. – Вот, как видно, и вам не удается понять Единого Творца. А все потому, что вы смотрите на мир с точки зрения инструмента.

– Вы… ненавидите Илуватара? – тихо спрашивает Гость, понимая, что несколько мгновений назад сам невольно встал на сторону тех, кого привык считать врагами.

– Нет, – внезапно тон Собеседника становится бесконечно усталым. – Просто Мелькор мог понять своего Создателя… а я, как видно, не могу. И простить не могу. В конце концов, я – только человек…

ВАЛИНОР: Тропы памяти

от Пробуждения Эльфов годы 2874 – 4263-й

…Ему никогда не приходила в голову мысль о том, что он подслушивает; к тому же всегда удавалось, хотя он и не стремился к этому, уйти незамеченным.

На этот раз – не удалось.

Владыка Судеб стремительно шагнул к нему, и майя невольно отшатнулся, вскинув руки, но, опомнившись, сжал кулаки и посмотрел прямо в лицо Намо – чего сделать, кажется, не мог никто, кроме Отступника да Феантури:

– Нет, Сотворивший! Я слушал… я пытался… хотел понять… Я… – он смешался на мгновение, потом тихо попросил: – Отпусти меня с ним. Когда его… освободят. Отпусти.

Намо молчал, тяжело глядя на Илталиндо; темные глаза майя сузились.

– Все равно, – сквозь зубы проговорил, – не удержишь. Хочешь, – вскинул руки, – вот! Пусть и цепи, все равно… Все равно уйду. Как Артано.

Намо опустил веки. Голос его звучал приглушенным звоном медного колокола:

– Твой выбор. Иди. Все равно. Вернешься.

Майя так и застыл с поднятыми руками, на подвижном лице его появилось выражение растерянности: он не ожидал этого, не ожидал, что Владыка Судеб заговорит с ним – ведь вопрос не был задан… или – был?

– Благодарю, – поклонился. Когда поднял голову, Намо рядом уже не было.

…Он был в Круге Судей, когда решалась судьба Отступника, три сотни лет Валинора проведшего в безвременье Чертогов Мандос. Не решился подойти сразу или встать рядом: просто смотрел. Только потом, когда Отступник покинул Круг, шагнул к нему, почти в тот же миг опустив глаза. Взгляд упал на тяжелые, темные, в синеву отливающие браслеты на запястьях тонких рук Изначального. Сотворенный судорожно сглотнул, спросил неловко:

– Это… ты?

– Я.

– Я хотел, – все еще не поднимая головы, проговорил майя, – уйти с тобой. Туда, за Море. Я слышал, о чем вы говорили. Хочу увидеть сам. И еще… хочу быть рядом с тобой. Позволишь?

– Как имя твое? – спросил Изначальный глуховато.

– Илталиндо, – вскинул голову майя.

У него было узкое лицо, но черты не столь тонкие, как у Ортхэннэра; и угадывалось в нем сходство с Владыкой Судеб. Тяжелые блестящие черные волосы с сине-фиолетовым, как вороново крыло, отливом. Высокие скулы; темные, ночные глаза, в которых плясали звездные искорки; широкие брови, близко сходившиеся к переносице. И казалось бы это лицо почти мрачным, если бы…

Отступник покачал головой.

– Ллиннайно илтэлли-суула, – проговорил почти беззвучно.

Нерешительно и очарованно майя улыбнулся, и ни следа кажущейся мрачности не стало в его лице:

– Что это?

– Душа серебряных звезд, поющая ветер, – медленно перевел Изначальный; видно было, что ему тяжело перекладывать в слова Валинора певучие звуки чужого языка. – Суула – это свирель ветра, ее делают из сухих стеблей тростника…

Замолчал, задумавшись о чем-то.

– Суула, – тихо повторил майя. – Почему?

– Ты похож…

Образ стремительно сплелся где-то внутри майя: серебряные травы и серебряный льдисто-звонкий диск в черноте неба, и прохладный горьковатый ветер, не тревожащий – непокойный, юный, мчащий рваные клочья опаловой пены облаков… и приглушенный долгий певучий звук – словно поют сами травы. И все это, нигде, никогда не виденное, было им самим - чем-то, чего прежде майя не знал в себе.

– Суула… ты будешь меня звать так, да? Ты… нарекаешь мне имя?

– Если захочешь.

– Я принимаю! – порывисто воскликнул майя. И, отчего-то смутившись: – А ты расскажешь мне, как – там?

…Он застал Отступника в Садах Лориэн; тот сидел на берегу озера, почему-то отражавшего звезды, смотрел в прозрачно-темное зеркало воды. Майя тихонько присел рядом.

– Ты не расскажешь мне?.. – нерешительно начал он. И так и не окончил вопроса, потому что Отступник, по-прежнему не глядя на него, заговорил.

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ – гэлли-тинньи, смеющееся серебро звездных бубенцов, тихий перезвон аметистовых колокольцев – клонятся к темному зеркалу омута жемчужным водопадом ветви цветущей вишни…

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…

… - Теперь иди, – тихо сказал Отступник. – Я хочу побыть один.

Пробормотав слово благодарности, Суула поднялся и бесшумно пошел прочь, улыбаясь неведомо чему, все еще во власти видений. Он не знал, что значит терять. Он не оглянулся. А даже оглянувшись, ничего не увидел бы: Изначальный просто склонил голову, и тяжелая волна седых волос закрыла его лицо.

И снова он пришел на берег озера в час, когда меркнет свет Лаурэлин. Отступник уже был здесь – словно и не уходил никуда.

– Расскажи, – попросил Суула.

Он не задавал вопросов – просто смотрел и слушал, не замечая того, что Отступник давно уже говорит с ним на странном незнакомом языке, том самом, на котором – эхом имени Илталиндо – прозвучало: Ллиннайно илтэлли-суула. А видения, сотканные певучими словами, были пронизаны такой любовью, такой щемящей печалью, что майя замирал, боясь спугнуть колдовское это наваждение. Он видел Эллери Ахэ, видел смертных-Эллири, видел племена файар, видел странный народ иртха, видел…

– Расскажи еще…

Он не знал, что значит – терять, иначе тысячу раз подумал бы, прежде чем позволить Отступнику уходить все дальше по тропам памяти.

– Ты возьмешь меня туда? Возьмешь – к ним? Ведь ты же вернешься, да? Можно мне пойти с тобой? Я хочу увидеть…

Несколько мгновений Изначальный смотрел на него – словно бы издалека, не понимая смысла слов, – и вдруг хрустальная паутина видения налилась огнем и кровью, близкий пожар опалил лицо майя, и нависло над ним медное небо, – горький черный дым жег грудь на вдохе – майя рухнул навзничь, откатился в сторону, зарылся лицом в высокую росную траву…

Жестокие сильные руки перевернули, подняли его. На него с пугающе прекрасного, искаженного яростью и болью лица смотрели огромные черные сухие глаза, и в этих глазах полыхало безумное темное пламя.

– Нет их больше, – сдавленно выдохнул. – Нет, ты понимаешь! Нет!..

Он тряс майя, впившись в плечи жесткими пальцами – их нет, нет, слышишь, их убили всех, их нет! - крича в перекошенное от ужаса лицо, – их больше нет!.. - Суула вскинул дрожащие руки, пытаясь заслониться от обжигающего ненавистью и непереносимым смертным страданием взгляда.

– Не надо… – прошептал непослушными губами.

Отступник внезапно отпустил, почти отшвырнул его. Спрятал лицо в ладонях.

– Прости, – глухо, через силу. – Не хотел… пугать тебя.

– Почему…

– Потому, что – это – было – неугодно – Единому, – в размеренном голосе Отступника жгучая горечь мешалась с издевкой.

– Но… как же… – Суула приподнялся, взглянул беспомощно, – ведь это же прекрасно! Всеотцу угодна красота, Он не мог…

– А ты не думал, – очень тихо, – что он безумен, ваш Всеотец? – Отступник вскинул голову, снова плетью хлестнул темный взгляд больных всевидящих глаз. – Не думал?! Зверя, который убивает ради убийства, называют бешеным. Рожденного – сумасшедшим. А как назвать – такого, всемогущего, всесильного, – который уничтожает целый народ только потому, что этого не было в Его Замысле?!

Суула понимал не все слова, сказанные Отступником: он только слышал чувства – но этого было довольно. Он не смел вымолвить слова, не мог поднять глаз.

– Им файе, – сквозь стиснутые зубы вымолвил Отступник. – Ни себя. Ни Его. Ни… этих. Не прощу.

И – умолк, словно горло перехватило.

Не сразу Суула решился заговорить.

– Я прошу тебя, – сказал только; голос дрогнул. – Прошу тебя. Возьми меня с собой. Когда уйдешь. Позволь уйти. Я… я так хочу.

– Мэй халлъе, – вдруг тихо ответил Отступник; угасло темное пламя, глаза его подернулись дымкой – туман над озером. – Только – как же я уйду…

– Разве ты не можешь? – вскинул глаза Суула.

– Нет. Арта – моя жизнь. Сила моя. Я здесь пленник – как и Элдар: они ведь тоже не могут покинуть Аман, даже если и хотели бы…

– Почему? – Это было новой тайной Валинора, о которой майя никогда прежде не задумывался.

– Деревья… Алду Валинъерва - так вы их зовете? Их сущность… чужая Арте. Они – как опоры купола, которым Валинор закрыт, отделен от Арты… нет, не совсем так, вот – смотри.

И, увидев, Суула вздрогнул невольно – жутковатой выходила картина того мира, в котором он пребывал с мига пробуждения, всю свою жизнь. Непроницаемая стена тончайшего… стекла? тумана? безвоздушья?.. Прочнее адаманта: не вырваться.

– …Тэлери пытаются иногда плыть на восход – и их ладьи поворачивают назад. Они рассказывали мне об этом. Цепи сняли – а что проку… все равно – скован…

– Но неужели ничего нельзя сделать с этим?! – вскрикнул Суула отчаянно.

– Сделать?.. – странный был взгляд у Отступника. – Может быть…

ВАЛИНОР: Меч Тьмы

от Пробуждения Эльфов год 4264-й

.. .Золотоволосый, одетый в цвета неба, расшитого солнечными лучами, обернулся: блеснул на правой руке бледно-золотой браслет, украшенный таинственно мерцающими хризопразами и медовой росной россыпью мелких топазов…

Изначальный избегал встреч с ними – с детьми Эллери, познавшими Исцеление-через-забвение. Уходил поспешно – так, что, должно быть, это напоминало бегство, – даже увидев издалека. Ну почему именно сейчас…

– Тайо!

Черные брови чуть приподнялись в недоумении:

– Что?..

Этого нельзя было делать. Этого нельзя делать, он же не помнит – он не должен вспоминать..

— Тайо, – с растерянной полуулыбкой, – разве ты забыл свое имя?

– Мое имя Ингалаурэ, – холодом и презрением ожег голос.

– Тайо, подожди… – Он протянул руку, осознавая, как беспомощен этот жест – остановить, удержать…

– С последним из слуг Валар я еще стал бы говорить…

Небо, Тайо, откуда в тебе это?.

— …но не с тобой, Преступивший.

Отчеканил – как по металлу. Боль скрутила все внутри, на мгновение перед глазами потемнело; со стороны услышал свой больной сорванный голос:

– Постой…Тайо…

Золотоволосого уже не было рядом – незачем было смотреть. Он остался стоять, ссутулившись, словно обрушился Небесный Купол, придавив его обломками, задыхаясь…

Купол?

Мир стал ослепительно, раскаленно-белым, застывший воздух рвал легкие изнутри. Он стиснул кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Вы…

Словно тугая пружина неотвратимо разворачивалась внутри: все, что он запер в душе, запретив себе думать и чувствовать – так, горе, ставшее жгучей ненавистью, – медленно, медленно -

...разрушили мой дом…

— внезапно – вырвалось, как хлещет в небо огонь вулкана, выжгло все, кроме ярости и белого гнева -

…а я уничтожу ваш!

И в этот миг гнев и боль Изначального, Сила его обратились в черный клинок, и ослепительно сверкнул в рукояти камень-око…

«Так, невидимый, наконец пришел он в сумрачную землю Аватар. Эта узкая полоса земли лежит к югу от Залива Элдамар у подножия восточных склонов Пелори; бесконечные, безрадостные побережья тянутся на юг – неизведанные, лишенные света. Там, под отвесной горной стеной, у глубокого холодного моря, лежит густой мрак – темнее, чем где-либо в мире; и там, в Аватар, втайне, скрыто от всех обитала Унголиант. Не знали Элдар, откуда пришла она; но некоторые говорят, что в далекие века явилась она из тьмы, что окружает Арду, – когда впервые с завистью взглянул Мелькор на Королевство Манве; и что изначально была она из тех, кого обманом заставил он служить ему. Но она не оправдала ожиданий своего Хозяина, возжелав быть госпожой своих вожделений, овладевая всем, чем могла, чтобы насытить свою пустоту. И она бежала на Юг, спасаясь от Валар и охотников Ороме, ибо гнев их обращен был против Севера, о южных же землях забыли они. Туда и пробралась она – к свету Благословенной Земли; ибо она жаждала света и ненавидела его…»

Так говорит «Квэнта Сильмариллион».

Никто и никогда не должен касаться Пустоты.

Никто и никогда, даже во имя величайшего свершения.

Никто и никогда -

— он остановился на границе Вечного Света и вскинул руки, призывая Силу – ту Силу, которая была здесь всегда: на границе вечного сумрака и света Дерев.

У Силы не было облика. Она была – сгусток мрака, она была – колышущееся мертвенное марево и липкие клубки тяжелого тумана, она была все это сразу – и она была ничто. Мертвая зыбь над гиблым омутом без дна. В ней не было ненависти. Был – голод. Оно, чем бы это ни было, – алкало и жаждало – равнодушно. Оно ничего не желало. У этого не было чувств или мыслей, не было стремлений.

Иди за мной.

Ничто дрогнуло, повинуясь приказу. И, развернувшись, он пошел вперед, спиной чувствуя не-жизнь, следующую за ним.

…Было время великого празднества в Валиноре, и по повелению Короля Мира Манве в чертогах его на вершине Таникветил собрались Валар, майяр и эльфы. И пришел также Феанаро, старший сын Финве; но Сильмариллы, творение рук своих, оставил он в Форменос. И отец его, Финве, и Нолдор, жившие в Форменос, не явились на празднество.

В этот час спустился Мелькор с вершины Хьярментир и взошел на Короллаирэ. И Тварь, следовавшая за ним, выпила жизнь их и иссушила их; и стали они темными ломкими скелетами. Так погибли Два Древа Валинора, Алду Валинъерва - великое творение Йаванны Кементари, и не возродиться им более никогда; и силу Деревьев вобрала в себя Тварь.

И Мелькор покинул Короллаирэ; но Тварь, окутанная мраком, следовала за ним.

Стала ночь, и Валар собрались в Маханаксар, и долго сидели они в молчании. Валиэ Йаванна взошла на холм и коснулась Деревьев; но они были черны и мертвы, и под ее руками ветви их ломались и падали на землю. Тогда сказала Йаванна, что сумела бы воскресить Деревья, будь у нее хоть капля благословенного света их. И Манве просил Феанаро отдать Йаванне Сильмариллы; и Тулкас приказал сыну Финве уступить мольбам Йаванны. Но ответил на то Феанаро, что слишком дороги ему Сильмариллы и никогда не сможет он создать подобное им.

– Ибо, – говорил он, – если разобью я их, то разобью и сердце свое и погибну – первый из Элдар в земле Аман.

– Не первый, – глухо молвил Намо; но немногие поняли его слова.

Тяжело задумался Феанаро; но не желал он уступить воле Валар. И воскликнул он:

– По своей воле я не сделаю этого. Но если Валар принудят меня силой, тогда я скажу, что воистину Мелькор – родня им!

– Ты сказал, – ответил Намо.

И плакала Ниенна…

…Форменос, о Форменос – белые стены твои, гордые башни твои, ясное серебро куполов: Белый Град Нолдор. О Форменос, Северная Цитадель, обитель Мастеров и Знающих: песнь твоя – звонкие капли в серебряных чашах фонтанов, кружевная вязь металла и камня, россыпь искрящихся самоцветов…

О Форменос…

Пред клубящимся мраком бежали все. Остался – один: и, пошатываясь, словно опьянев от жгучего вина горя и ненависти, он расхохотался в лицо Смерти, стоявшей перед ним с обнаженным мечом.

– Ты пришел… пришел все-таки, о… как я молил Эру об этом!.. Ты пришел, убийца, раб, саур улундо!.. - бешено оскалился Король Нолдор. – Ты умрешь. Здесь. Сейчас. Я убью тебя.

Смерти не нужны были слова. Этот был приговорен, и Смерть молча стояла перед ним, и только с прекрасного, изо льда высеченного лика смотрели, смотрели, смотрели сухие обжигающе-черные огромные – мертвые глаза.

– Я убью тебя – слышишь?! – занее ! Ты убил ее, ты, ты, ты! Твой яд сжег ее душу! Я вырежу твое сердце – вот этим клинком, я…

Смерть смотрела молча. Смерти, казалось, было все равно – только разгоралось в зрачках страшное темное пламя. А Король Нолдор все кричал безумные слова ненависти и хохотал в лицо врагу:

– …Что, сокровища Нолдор не дают покоя? А-а, нет, я . знаю… знаю! Мстить пришел? Да?! – не так-то просто взять мою жизнь, исчадие Тьмы! И слушай, ты!.. Я рад, что это сделал! И тысячу раз… тысячу раз я сделал бы то же самое! Дурную траву – рвут с корнем!..

Смерть смотрела.

А потом Король Нолдор умолк.

И меч Смерти взлетел черной молнией в приветствии перед поединком.

Возьми меч. Сражайся. Я не убиваю безоружных.

И с хриплым яростным криком Король Нолдор бросился вперед…

…Еще несколько секунд жизнь цеплялась за холодеющее тело. Губы Короля Нолдор едва заметно дрогнули, и Король-Смерть прикрыл глаза. Он понял, какое имя умирает на стынущих губах.

Мириэль…

И мрак укрыл Город.

О Форменос…

…Нет вины на камне, ставшем началом лавины… но тот, чей дом разрушен лавиной, вспомнит ли об этом ?

…Лишь одно творение Нолдор унес он из Белого Града Нолдор: ключ темницы Валинора – Сильмариллы. Зачем ?Вряд ли он сам смог бы ответить тогда. Камни жгли, как раскаленные уголья, но он только крепче сжимал обожженными пальцами искры мертвого света, поняв – мгновенно и неизбежно – суть их. Камни-Судьба, Камни-Предопределенность, равнодушная, как справедливость богов. Анхот, Рок: на кого укажет, кто станет следующим орудием его цели – неведомой, нечеловеческой, – во имя чего?..

Боли он не чувствовал.

…потом – в болезненном изумлении смотрел на ладони в спекшихся черных сгустках, не узнавая своих рук, боясь понять, что это – уже навсегда.

Потом: заново учил искореженные, сведенные судорогой боли пальцы держать резец и кисть, меч и перо, касаться струн, сжимать рукоять кузнечного молота.

Потом.

…клыки скал впивались в низкое небо, и Крылатый обернулся, чтобы встретить врага лицом к лицу – а колыхание пустоты стало зыбким зеркалом мертвой заводи, оно завораживало, медленно затягивала илистая цепкая муть, он чувствовал, как тянутся щупальца мертвенного холода – к нему, в него, сквозь него – словно в склизкой тине рука утопленника навстречу обожженной живой ладони – и не было сил вырваться, не было сил удержаться на краю бездны -

Наверно, он закричал.

И долина ответила стоном.

И еще, кажется, он пошатнулся, едва не упав, и, отступив на шаг, спиной натолкнулся на шершавый, хранящий тепло солнца ствол дерева.

Он умер, когда Ничто дотянулось до его сердца.

И в этот миг эхо Ламмот стало вдруг – голосом.

…В вишенно-жемчужных сумерках ласково светилось витражное, в паутинно-легком переплете окно Дома, и терпкое вино густо колыхалось в лунном кубке, и падали, падали в него невесомые прозрачные лепестки, и пели струны, и пел в заводи тростник, и был – мир в ладонях, и мерцала ясная звезда, и свет ее был – песнью…

…он родился заново: всесильный и беспомощный перед новым пониманием, пришедшим в миг смерти-рождения. В миг, когда он был единым с Артой. В миг, когда Дар его раскрылся в нем.

Потом – он не сможет надеть доспех: будет казаться, что сталь отделяет, ограждает его от мира. Он не сможет нанести удара без того, чтобы не ощутить боль своего противника. Не сможет больше сражаться. И убить для него будет значить – убить себя. И за века – не зарубцуются, не затянутся раны, нанесенные ненавистью.

Потом – он будет ощущать каждого из воинов Твердыни Севера как самого себя. Он будет рядом с каждым из них в последний миг, и воины без страха и боли будут ступать на неведомый Путь.

Потом…

Он вскинул руку, стремительно очертив знак Силы – словно воздух уплотнился, став незримой прочнейшей стеной-щитом нечто, ждущим только, чтобы в него вдохнули жизнь -

…если говорю языками человеческими и словами Силы, а любви не имею, то слова мои – ветер в пустыне, и сила моя – песок меж ладоней…

Но Ничто, отступившее было, уже начинало прорастать щупальцами, паучьими лапами сквозь преграду, вгрызаясь в нее, словно червь в яблоко, меняя обличье – и сорвался с обожженных пальцев знак Эрат, пережигая нити, связывавшие это с Пустотой: оно прикипело к тому, что пожирало – и тогда он произнес слово Образа -

…и если наделен я дарами Силы, и ведаю всякие тайны, и имею всякое познание, так что волен творить и разрушать, а любви не имею – то я ничто, и знание мое – мертвый камень, и сила моя – прах на ветру…

— и слово Земли, печатью скрепившее свершенное: только для слова Клинка уже не осталось сил. Тогда налетел огненный вихрь – темное пламя крыльев, раскаленной лавой полыхающие глаза, жгучие плети, прочь гонящие Ничто, обратившееся в Нечто, земной опаляющий огонь – Ллах'айни.

…и если раздам все, что имею, и тело мое, и самый дух мой отдам на сожжение, а любви не имею – что пользы в том и что с того живущим…

Крылатый медленно опустился на колени, потом навзничь на каменистую звенящую землю Ламмот и закрыл глаза.