Текст книги "Черная Книга Арды"

Автор книги: Наталья Васильева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 41 страниц)

РАЗГОВОР-XV

… Со времени прошлого разговора почти ничего не изменилось. Стол; на столе – свеча и книга; у стола все те же двое – Собеседник и Гость. Может быть, Гость снова пришел сюда (куда, кстати? – но темно, темно…), а может быть, это продолжение все того же разговора…

– Странно… Вы не находите, что во всех рассказах о Твердыне Севера чувствуется какая-то печаль… обреченность? Неужели все эти воины в течение сотен лет были уверены, что в конечном итоге их ждет поражение?

– Нет. Разумеется, нет. Дело в том, кто рассказывает об этом; наверное, тот, кто писал Книгу, знал, чем все закончится. Это не столь обреченность, сколь ощущение неизбежной потери…

Собеседник поднимается, начинает медленно расхаживать взад и вперед по комнате: колеблется, тянется за ним пламя свечи.

– Конечно, никто не знал. Ни воины, ни Учитель…

По всему ясно, что Собеседнику тяжела эта тема разговора; похоже, он все-таки более пристрастен в отношении Книги, чем это могло показаться на первый взгляд.

– Почему здесь так много рассказов о тех, кто приходит в Твердыню ?Понимают – или отвергают то, что видят там, уходят или остаются…

– Хотя бы потому, что каждый такой пришедший для Твердыни – событие. Помимо этого, жизнь там идет своим чередом; вряд ли многим была бы интересна, скажем, глава, где описывалась бы обработка и прядение льна, ткачество, различные способы окраски тканей…

– Но войны – тоже события, а в этой Книге почти не рассказывается о войнах, о битвах – почему? Пять великих Белериандских войн – где все это? Даже ни одного поединка не описано толком!

– Да Книга-то, в общем, не об этом… Рыцарских романов и баллад о «сражениях Света и Тьмы» хватает и без того. Впрочем, и в «Сильмариллион» не излагаются подробно боевые действия. В одном из рассказов Книги есть такая фраза: "Я не вижу битв и не смогла бы рассказать ни об одной из них. Когда пытаюсь посмотреть туда, у меня только кровь перед глазами. О войнах пусть рассказывают другие. Я – не могу".

– Кто это говорит ?

– Видящая – из тех, что могут читать прошлое мира, как книгу. Может, конечно, это потому, что она – женщина и жизнь ей ближе, чем смерть.

– А Книгу саму тоже писала женщина ?

– Это имеет значение ?..

Гость некоторое время ждет, но Собеседник не прибавляет больше ничего; только когда Гость переворачивает следующую страницу, говорит тихо:

– Конечно. Войны – это тоже события. Рассказ об одной войне здесь все-таки есть. Забавно. Вы задали вопрос, стоя на пороге этого рассказа…

ВОЙНА ГНЕВА: Твердыня

587 год I Эпохи, март – сентябрь

Черный зал, черные с серебром – одежды, отраженное в зеркалах пламя звездных светильников. Круг тех, чьим плечам бремя – судьбы многих. Один – на возвышении, руки в перчатках неподвижно лежат на подлокотниках трона.

– Вы принимали клятву. Вы клялись исполнить любой мой приказ. И теперь я приказываю вам: уходите.

Они молчат – молчат все; тишина неправдоподобная, оглушительная, в ней не слышно даже дыхания. Первым встает золотоглазый светловолосый воин – на тунике серебряно-серым и лиловым вышито крыло ночной птицы:

– Мы принимали клятву, верно. Ни у кого из нас никогда не было и мысли нарушить твой приказ. Но сейчас ты приказываешь нам стать предателями. Прости – это нам не по силам. Мы остаемся. Я, Хонахт, вождь клана Совы, сказал.

Вторым поднимается человек средних лет со странными приподнятыми к вискам зелеными глазами, с проседью в иссиня-черных прямых волосах:

– Слово т'айро Хонахта – истина. И я, Хоннар эр'Лхор, говорю: нас называли Волками Севера – не дело волкам трястись за свою шкуру и предательством спасать жизнь. Мы остаемся.

Вала смотрит прямо перед собой, стиснув больные руки. Один за другим они встают, и эхо высокого зала подхватывает, уносит под своды:

– Я, Рохгар эр'Коррх, сын вождя клана Ворона, говорю…

– Я, Льот ан'Эйр, вождь клана Молнии, говорю…

– Я, Дарг из рода Гоннмара, предводитель Стражей Пограничья, говорю…

– Я, Тъерно из рода Льерт, предводитель сотни, говорю…

– Я, Ульв, предводитель сотни, говорю…

– Я, Тхаль из рода Хъорга, мастер меча, говорю…

Когда в зале снова воцаряется тишина, он поднимается, не глядя ни на кого, и медленно произносит:

– Я не властен ныне приказывать вам и не могу более просить, потому принимаю ваше решение и подчиняюсь ему. Я, Мелькор, сказал.

И склоняет седую голову.

…Он остается один в полумраке зала – выпрямившись, стоит, запрокинув лицо, закрыв глаза, а неслышное эхо повторяет – повторяет – повторяет -

– Я, Къоро тарн-Линнх, сын вождя клана Рыси, воин Свершения, говорю…

– Я, Дарн Кийт-ир, сын вождя клана Ястреба, говорю…

– Я, Лхорро из клана Волка, воин Слова, говорю…

– Я, Торр иро-Бъорг, вождь клана Медведя, говорю…

– Я, Айтии, сын Твердыни, целитель, говорю…

«Так он сказал: должно покинуть эту землю женщинам, и детям, и старикам; и тем, кто не успел стать воином…»

— Я не уйду, отец. Я ведь тоже умею сражаться, ты сам учил меня!

– Лхайни, в иное время ты только через четыре года принял бы меч Твердыни. Ты слышал то, что было сказано на совете. И я скажу – в бою ты будешь помехой мне.

– За что, отец?!.

– Ты сам поймешь, что это правда. Ты должен уйти.

– Отец!..

– Это слово Тано и мое слово, ирни.

– Я… – сквозь зубы, не поднимая сухих глаз, – я принимаю…

«…и тем главам родов и кланов, кто уже принял меч, но не оставил детей после себя…»

— Льот, я прошу! Я мужчина, я воин, почему ты отказываешь мне?

– Брат, у клана должен быть вождь. Это – тяжкое бремя; много легче погибнуть в бою. Тебе – хранить людей. Тебе – меч вождя. Это слово Тано и мое слово, т'айро.

– Я, – глухо и тяжело, – принимаю…

«…и тем, кто хранит мудрость Твердыни – Воинам Слова, Знания и Свершения, тем, кто не оставил учеников…»

— Я умею сражаться, Веллх, ты же знаешь!

– Он сказал – это дело воинов. Тебе назначено другое: ты знаешь, что не мог бы стать танцующим-с-мечами.

– Веллх, тарно айанто – ты приказываешь мне бежать? Спасать свою жизнь, позволить моим братьям выкупить ее кровью? За что ты так унижаешь меня?!

– А что останется тем, кто уйдет? Думаешь, им не нужны будут мастера металла, хранители мудрости, менестрели? Хочешь, чтобы и памяти об Аст Ахэ не осталось? Так, тарно Улхар?

– Нет, но…

– Это – слово Тано.

– Я, – прикрыв глаза ладонью, – я… принимаю…

«…и ученикам Мастеров Меча, дабы стали они щитом людям…»

— Мастер Тхаль, но почему? Ведь и ты идешь в бой! Разве мы не воины?

– Тарни, если все мы погибнем – кто сохранит наше искусство? Или не останется больше танцующих-с-мечами? Мне и без того много лет. Вы трое – лучшие из моих учеников. Вы должны остаться жить. Вы – защита людям. Это слово Тано и мое слово, тарни.

Рука сжала рукоять меча:

– Я принимаю, тарно.

… – Харт'ан Мелькор, он говорит слово к хар-ману Рагха, – посланник хорошо знал язык иртха, но имя Тано не смог произнести так, как они. – Хар-ману Рагха, она слышит слово?

– Йах, хагра, сын Волка, – ответила мать рода, указав черному воину на медвежью шкуру у очага. – Огонь иртха – твой огонь.

Воин поклонился и сел. Высокая честь – быть приглашенным к очагу матери рода, он знал это.

– Харт'ан говорит, хар-ману собирает иртха, хар-ману уводит их за горы, откуда приходит солнце.

– Слух Рагха открыт речам хагра. Зачем?

– Он говорит: три, четыре луны проходят, улахх идут из-за горькой воды, много – сосчитать нельзя. Улахх несут смерть. Он говорит – будет битва битв. Он говорит – уходи.

Рагха задумалась, теребя длинные, во много рядов, бусы из пестрых камешков.

– Много холодов ушло, – медленно заговорила она, – сосчитать нельзя; Рагха тогда говорит, иртха – меч в руке Высокого. Много битв ушло, иртха сражаются за него. Теперь харт'ан говорит, будет битва, иртха уходят. Харт'ан, он уходит тоже?

– Йирг, – словно сталь рассекла воздух.

– Кто тогда сражается за харт'ан Мелхар?

– Хагра из Высокого Дома. Харт'ан говорит, когда улахх приходят, эта земля, ее не будет совсем. Никого не будет. Горт'ханг, злая смерть для иртха. Надо уходить.

– Рагха слышит слово.

На этот раз мать рода умолкла надолго. Наконец протянула руку ладонью вверх, коснулась ею лба:

– Рагха принимает. Хагра, он идет к харт'ан, он говорит: иртха принимают слово Высокого. Десять на десять хагра из иртха, они приходят, они остаются. Рраугнур, сын Волчицы-Рагхи, ведет их. Другие иртха, они идут за горы восхода: так велит Высокий. Харайа, – она поклонилась воину.

– Хар-ману посылает своего сына?..

Мать рода выпрямилась; проговорила, прикрыв глаза:

– Рраугнур.

Иртха, неподвижно стоявший у входа в пещеру, подошел к очагу; поклонился:

– Много новых солнц прошло, сосчитать нельзя. Иртха помнят: Высокий, он вернул Рраугнуру жизнь, вернул сына к очагу Рагхи. Теперь у Рраугнура дети есть, у его детей дети есть. Рраугнур, он в долгу перед Высоким. Рраугнур много новых солнц видел. Теперь Рраугнур долг отдает. Жизнь его, кровь его, дыхание его принадлежат Высокому. Рраугнур, он решил, он говорит так.

Воин сцепил руки в замок, молча поднес к груди: благодарю.

– Харт'ан Мелькор, он говорит: один иртха, он идет к Сосновым горам, к уруг-ай, он несет слово харт'ан.

Мать рода сморщилась неодобрительно:

– Уруг-ай, они глупый совсем. Иртха слышат, уруг-ай, они убивают черных хагра, воюют с Высоким Домом. Уруг-ай – враги всем. Харт'ан, он хранит их жизнь. Зачем?

Воин заколебался – видно, и сам не знал, что на это ответить; пожал плечами:

– Харт'ан, он говорит так.

Мать рода вздохнула, подумала еще.

– Мерх-ха, – ответила. – Харт'ан, он – тот, кто знает. Рагха говорит: уруг-ай, они дают хагра для харт'ан, воевать с улахх, тогда другие уруг-ай, они уходят. Так хорошо?

– Йах. Харайа, – воин повторил знак благодарности.

Но когда он собрался уходить, мать рода остановила его:

– Много холодов назад, сосчитать нельзя, было так. Харт'ан ушел. Проходит много новых солнц, он возвращается. Теперь – когда вернется?

Воин опустил голову, стиснув до хруста зубы.

– Хагра, он слышит слово Рагха? – не получив ответа, осведомилась мать рода.

Юноша коротко и как-то судорожно кивнул. Рагха помолчала: по всему, воин не мог или не хотел ответить ей.

– Мерх-ха, – сказала она наконец. – Рожденный волком, пусть он говорит перед харт'ан Мелхар. Пусть харт'ан Мелхар знает: он уходит, иртха ждут его – много холодов, много новых солнц.

– Харайа… – казалось, воин поперхнулся этим словом; низко поклонился Рагхе и вышел.

– …Они уйдут, Тано. Рагха просила благодарить тебя. Сотня воинов ирхи остаются здесь, остальные уйдут. Они говорят – ты сделал им много добра, их воины будут защищать тебя. Рагха обещала отправить гонца к дортонионским ирхи. Сказала, велит им выставить несколько десятков своих воинов, а остальные пусть уходят. Вала молча кивнул.

– Послушай… правда, зачем ты их спасаешь, Тано? – с некоторой нерешительностью в голосе спросил воин. – Этих, дортонионских?

– А они разве не арта-ири?

– Но… они все-таки нелюди…

Вала пристально посмотрел на молодого воина, потом горько усмехнулся:

– Я, знаешь, тоже не человек. Иди, Лхайно. Тебе пора собираться в путь.

На пороге юноша обернулся.

– Тано, – каким-то чужим, неровным голосом проговорил, – Рагха сказала – они будут ждать тебя. Много зим и много весен. Они будут…

Не договорил – отчаянно затряс головой и поспешно зашагал прочь из зала.

…В ожидании он медленными шагами мерил зал. Знал, Каков будет разговор. Знал, что скажет ему Ортхэннэр. Знал, что ответить и что делать, когда доводы разума окажутся бессильными перед словом сердца.

Но прежде всего – знал, что сделают с Сотворенным, не успевшим стать Свободным, если его судьбой станет плен и суд Валар.

А будет – черное распятие на белой скале, но он не закричит, я знаю, он не будет кричать, не позволит им увидеть его боль, и это будет тянуться бесконечно, он сильный, очень сильный, он умрет и вернется, и умрет снова…

А из толпы будет смотреть – тот, второй. Что он подумает? Задохнется в ужасе от мысли – я тоже мог быть там? Усмехнется, торжествуя победу, или отвернется безразлично?..

Бесшумно отворилась дверь. Он обернулся.

– Таирни.

– Тано…

– Возьми. Настало время твоей клятвы. Слово верности, Ортхэннэр.

Гортхауэр благоговейно принял в ладони меч Силы и коснулся губами льдистого черного клинка:

– Мэй антъе къелла…

Замолчал. Протянул меч Мелькору, но тот жестом остановил его:

– Он – твой. Мне – больше не понадобится. Собирай людей…

Ученик поднял глаза на Учителя:

– Я уже сделал это, Учитель! Мы готовы и ждем только приказа вступить в бой! Я… я стану щитом тебе. Учитель, – очень тихо.

Что-то дрогнуло в глазах Валы, но голос прозвучал глухо и холодно:

– Ты не понял меня, Ортхэннэр. Собирай людей. Уходите на Восток. Ты поведешь их.

– Что?..

Лицо смертельно раненного – растерянное, потрясенное, беспомощное. Невозможно ошибиться в смысле слов – и невозможно поверить.

Как же… да что же это… За что?..

Фаэрни судорожно вздохнул:

– Нет. Нет! Не проси… не приказывай… однажды ты уже заставил меня уйти, и…

– У меня больше не будет учеников. Кроме этих людей. И – тебя. Ты – был на совете. Ты – слышал. Ты – принял – клятву. Уходи.

– Пусть уходят люди, я остаюсь!

Дрожа всем телом, фаэрни склонил голову – и вдруг, опустившись на колени, порывисто схватил руку Мелькора, прижался к ней губами.

– Тано!

– Иймэ! – сдавленно прорычал Изначальный. Рывком поднял ученика с колен, стиснул его плечи:

– Глупец, – глухо. – Уходи.

Гортхауэр упрямо тряхнул головой.

– Я не оставлю тебя, – с угрюмым вызовом.

Мелькор замолчал надолго. Поднял глаза. Страшный у него был взгляд – как раскаленная добела сталь. Сказал – как, примерившись, бьют под вздох, коротко и резко:

– Ты принял клятву. Если признаешь за мной право Учителя, а за собой – узы ученичества, исполнишь. Или – ломай аир.

Ты думаешь, тебе одному дановидеть,Тано ?Думаешь, я непонимаю ?! Да вся Арта не стоит и капли твоей крови!

— Не-ет!.. – захлебываясь криком, как кровью пополам с ледяным ветром.

– Ты слышал мое слово.

– За что, зачем ты гонишь меня?! Если мы победим, то победим вместе, если же нет… ведь я клялся, я слово дал тебе – никогда не оставлю… ты не можешь, Тано… ты не можешь!..

И тогда Мелькор рывком поднялся с трона и заговорил – холодно и уверенно.

…Слова – как иглы, как вбитые гвозди… Фаэрни не мог потом вспомнить, что говорил Учитель. Помнил только одно: каждое слово Мелькора пронзало, как ледяной клинок, и он корчился от невыносимой боли, обезумев от муки, и только шептал непослушными губами – за что, за что…

Изначальный склонился над распростертым у его ног фаэрни. Опустился на одно колено, осторожно разжал руки Ученика, сведенные судорогой пальцы, впившиеся в виски.

Широко распахнутые страданием невидящие глаза смотрели прямо в лицо Мелькору. Тихо, одним дыханием Вала вымолвил что-то – а потом взял фаэрни за плечи, заставил подняться и, глядя в глаза, жестко повторил:

– Уходи.

– Да, Айанто, – бесстрастно ответил фаэрни.

Он вышел, не оглянувшись.

…Потом он поймет, чем был этот черный клинок в звездных искрах, легший в его ладони – навсегда. Поймет, что Учитель отдал ему свою Силу – всю ту силу, которая еще оставалась у Изначального. Силу, которая способна пробудить к жизни пустыню, которая одним ударом может сокрушать города; силу, которая может убивать и исцелять, разрушать и созидать, повергать в небытие и творить…

Потом…

Тяжело ступая, Изначальный взошел на возвышение и опустился в каменное кресло. Равнодушно-устало подумал о неизбежном приговоре; мысли – тяжелые, безразличные, как холодный серый камень. Отстранение удивился собственному спокойствию, способности взвешивать, оценивать, всели сделано верно.

И осознал вдруг, что все еще смотрит вслед Гортхауэру, словно надеясь, что Ученик вернется.

Он был уверен: то, что не удавалось Наблюдающим, удастся ему. За эти века никто из Орх'тэнэй так и не побывал в Твердыне – но он, Гэленнар Соот-сэйор, войдет незамеченным, тенью проскользнет мимо черных воинов. Вышло же, однако, по-другому: те, мимо кого он проходил, оглядывались сторожко, словно что-то чувствовали, а двое или трое увидели его – в этом он был уверен. Странно. Неуютно как-то. Впрочем, никто его не остановил, и до Высокого Зала он добрался беспрепятственно. Постоял перед дверьми, медля открыть их. Он знал, какой будет эта встреча, тысячу раз представлял себе все в мельчайших деталях. Тано будет рад ему. Прикрыл глаза, чувствуя, как поднимается в душе теплая солнечная волна. Тано… Он улыбнулся со сдержанной гордостью. Долгие века он ждал этой встречи. Он не ошибся в выборе пути – и действительно стал лучшим. Достойнейшим. Тано поймет это. А может, не так уж это и важно. Потому что теперь Тано будет с ним.

Он толкнул дверные створки.

– Тано…

Вала обернулся, вздрогнув: не может быть! Неужели…

– Сайэ, Тано.

Певучий глубокий голос, чуть растягивающий гласные, правильное красивое лицо, темные, чуть волнистые волосы – неужели… – нет, светлые глаза, светлые, лучащиеся сочувствием. «Радуйся…» Небо, о какой радости он говорит? Разве он не знает?..

– Соото? Зачем ты… здесь… Уходи…

…Никогда в магическом хрустале он не видел лица Учителя: знал, что Тано почувствует это со-прикосновение мысли, и не хотел открываться раньше времени. А теперь – увидел. И задохнулся от внезапной боли, и улетучились куда-то так тщательно подобранные слова.

– Тано, я… я пришел спасти тебя. Я уведу тебя отсюда, – горячо проговорил он. – Я… – Он смотрел на своего Учителя как завороженный, цепенея от потрясения; зябкий холодок паучьими лапками пробежал по спине. Гэленнар прерывисто вздохнул, тонкое лицо исказилось на мгновение судорогой боли. – Тано, ты ранен, значит… значит, ты можешь погибнуть. Они могут убить тебя!..

Это он осознал только сейчас, и теперь в его голосе звучала мольба почти отчаянная:

– Идем со мной, я сумею тебя защитить!

– Нет, – тихо ответил Изначальный. – Благодарю тебя, Соото, но – нет. Я не один. Я не могу. Слишком поздно ты пришел.

Гэленнар и сам уже проклинал себя за то, что ждал так долго. Но он же не знал, что будет – так!.. Последнее, самое болезненное доказательство правоты…

– Ты не понимаешь! Я следил, я наблюдал за всем, что происходило здесь. Я мог бы прийти раньше, объяснить тебе – но ты бы не поверил. А теперь ты все увидел сам. Твои избранники… они не помогли тебе, а я… Ты должен увидеть, чего я достиг. Увидеть мой народ. Мы покинем эту землю, мы будем вместе…

– Подожди… Соото, неужели ты мог подумать, что я – я оставлю людей, которые верят мне? – в замешательстве проговорил Мелькор. – О чем ты?

Гэленнар глубоко вздохнул, успокаиваясь. Конечно, все было не совсем так, как он себе представлял, – но ничего, он сумеет убедить Учителя. Наконец он собрался с мыслями и вспомнил то, что хотел сказать с самого начала:

– О, Тано… ты столько веков провел среди них – и все еще не понял? Они – наши орудия; Смертные – инструменты богов, которые нам должно использовать во имя достижения цели. Нелепо думать, что мастер может пожертвовать собой ради орудия. Даже если ты так ценишь их, – он бледно улыбнулся, – спасти больше никого не удастся, ты сам знаешь это. Нет смысла рисковать собой. Не будет этих людей – родятся Другие. Их удел – умирать. Наш – жить, верша судьбы мира. Подумай; разве я не прав?

– Соото, – с болезненным недоумением, – опомнись, что ты говоришь?!

– Правду, Учитель. Ты просто не хочешь понять того, что давно уже понял я. И ты забываешь – я знаю обо всем, что происходило здесь. Эти люди боготворят тебя; они будут счастливы умереть, зная, что ты будешь спасен. Поверь мне. Я – знаю. Ты пойдешь со мной, ты увидишь: я достиг того, что оказалось не под силу твоим избранникам. Вместе мы создадим новый, совершенный мир. Мы научимся продлять жизнь избранных, лучших – я уже близок к решению, я покажу тебе, как это можно сделать. Идем. – Гэленнар протянул руку; его глаза лучились вдохновенным светом. – Идем, Тано.

Изначальный молчал, тяжело глядя на эллеро; тот, как видно, по-своему понял его молчание:

– Ты думаешь о том, что те станут искать тебя? Не тревожься. Есть Сила – великая Сила, им не совладать с ней. Эта Сила укроет тебя. Даже я сам еще не знаю всего, что таится в ней, но со временем я… мы сумеем подчинить ее себе, заставим ее служить нам. Идем же, – с мягкой настойчивостью повторил он.

Глаза Изначального потемнели, сузились, лицо заострилось.

– Неужели ты осмелился?.. – еле слышно спросил он. – Небо… Ты безумец, Соото… как ты мог… Эта сила поглотит тебя. Ты будешь думать, что она служит тебе – а на деле ты станешь служить ей. Остановись, пока еще не поздно. Я знаю, о чем говорю. Я сталкивался с ней, – он стиснул зубы, на миг прикрыв глаза; в трещинах шрамов проступили алые капли. – Соото…

Гэленнара передернуло, он страшно побелел.

– Кровь… – проговорил сипло. И внезапно, срываясь на крик: – Это ты безумен! Что они дали тебе, что?! Они даже от этого защитить тебя не смогли – а я предлагаю тебе жизнь, понимаешь? Жизнь! Свободу! Ты предал меня – да, предал, но я пришел, чтобы спасти тебя! Сейчас – когда ты увидел – когда даже любимейший твой ученик – покинул тебя! И только я могу сделать это! Я один! Я готов подарить тебе весь мир – мой мир только за то, чтобы ты был рядом! Потому что ты дорог мне! Потому что я люблю тебя!

Он кричал, не осознавая смысла слов, чувствуя, как подступает, захлестывая мозг, безумие, и снова по пальцам медленно ползло – темное, липкое, горячее, и ничем не смыть…

– Ты что, не понимаешь, что через несколько дней здесь никого не останется? Что вы тут все сдохнете из-за своей дурацкой гордыни и веры неведомо во что? И ты думаешь, я тебе дам умереть?! Нет, ты пойдешь со мной! Сейчас же! Немедленно!

Изначальный шагнул к эльфу, сжимая до хруста кулаки, – в непроглядных ночных глазах бьется яростное пламя.

– Уходи, – одним свистящим дыханием. – Уходи отсюда. Или я ударю тебя. Уходи.

Гэленнар судорожно вздохнул, отступая к дверям.

– Нет, стой.

Он замер, дрожа всем телом. Мелькор шагнул к нему, сжал его плечи, заглянул в лицо:

– Ты не можешь уйти так. Ты должен понять, – совсем другой голос был у него сейчас, почти прежний – мягкий, спокойный – бесконечная мудрость понимания и любви, словно и не было мгновения назад этой вспышки ярости, опалившей Соото, как близкое пламя.

Как завороженный, Гэленнар смотрел в его глубокие странные глаза. И исчезал, растворялся в них – тот, кем он был все эти века, кто пришел сюда, ни на миг не сомневаясь, что Учитель покинет Твердыню вместе с ним, пока не остался только – юноша, так и не успевший понять, почему же Тано не сказал ему – «Путь твой избран»…

Он смотрел – и видел то, о чем не рассказывали ему Наблюдающие, что не открылось ему в мерцающем хрустале. И невозможно было – ни рассказать, ни увидеть: чтобы понять, нужно было – быть здесь, нужно было – стать. Узы прочнее клятв, сильнее заклятий. Крепче оков.

– Ты видишь, – говорил Учитель, – ты понимаешь, почему я не могу уйти…

Он смотрел – и щемящее мучительное чувство охватывало его; он хотел быть среди этих людей, быть одним из них – он хотел быть на месте Учителя, хотел быть им, хотел той же любви, той же верности, он готов был отдать все ради этого…

– Ты видишь, – говорил Учитель печально и мягко, – я не могу оставить их…

…ради того, чтобы стать единым целым – с Тано, с этими людьми – он отдал бы все свои знания, всю силу, саму душу свою…

– Я остаюсь.

…поздно.

Отчаяние охватило его – отчаяние и без-надеждная тоска. Поздно. Ничего этого уже не будет. Через несколько дней – или часов. Не останется ничего. И все, что он делал, – тщетно, бесполезно, все – прах, и уже никогда не понять, в чем он ошибался… на что нужен весь мир, если ему никогда не стать таким, как Тано, если все, что ему суждено видеть, – преданность без любви, верность из страха? Зачем все? Все было зря. Тано не будет. Через несколько дней. Или часов.

А Учитель смотрел ему в глаза – и тогда на один краткий обжигающе яркий миг Гэленнар стал им. Он осознал суть Дара и суть уз, связующих людей Твердыни. Но осознал и цену их – и цена эта ужаснула его.

– Нет! Не хочу! Оставь меня! – неожиданно высоким голосом крикнул эльф, вырываясь из рук Изначального. Его лицо жалко перекосилось, губы дрожали. – Оставь меня! Я… я…

Он метнулся к дверям, рванул кольцо – влажные от ледяного пота пальцы скользили по гладкому металлу – проскользнул в щель между тяжелыми створками и бросился по коридору – прочь, прочь…

Воинство Валинора пришло в Белерианд на кораблях Тэлери, но никто из мореходов Тол Эрессэа не вступил в бой.

Первым сошел с корабля Эонве, как подобало предводителю Светлого Войска, и вонзил в землю позлащенное древко знамени Валмара. И вот – на берегу выстроились воины Валинора. Златокудрые Ванъяр, народ Ингве, были здесь под белыми знаменами, сверкавшими на солнце, как снега Таникветил; и те Нолдор из народа Арафинве, что никогда не покидали Земли Бессмертных; и воинство майяр в сияющих доспехах.

Стоя на холме под лазурным знаменем, так сказал Эонве, предводитель Светлого Воинства, Глашатай Манве, Слово и Меч Великих:

– Воители Валар! Могуч Враг, и грозно войско его. Тяжела будет битва, но помните, что во имя Арды и во славу Единого принимаем мы этот бой. И я клянусь – знамя Валинора взовьется над развалинами вражьей Твердыни. Победа близка; да узрит Единый Творец, как свершится воля Его в мире.

Он вознес к небу меч, и тысячи мечей взлетели как один, и тысячи голосов слились в боевом кличе.

Верные, Люди Трех Племен, шли на бой вместе с воителями Валинора; но никого из Нолдор Средиземья, никого из эльфов Белерианда не было в Светлом войске. Лишь после узнали они об этих сражениях, потому немногое рассказывают их предания – только то, что поведали им воины Валинора.

"Встречу войск Запада и Севера называют Великой Битвой и Войной Гнева. И выступили все войска Державы Моргота, что стали ныне бесчисленными, и Анфауглит не мог вместить их; и весь Север был охвачен огнем Войны.

Но это не помогло Врагу. Балроги были уничтожены все, кроме тех немногих, что бежали и укрылись в недоступных пещерах у корней земли, и бессчетные полчища орков гибли, как сгорает солома в огне, или были сметены, как сухие листья, гонимые пламенным ветром. Немного осталось их, и долгие годы не тревожили они покой мира. И те немногие, что остались от Трех Домов – Друзей Эльфов, Отцов Людей, – сражались на стороне войска Валар; и в те дни отмщены были Барагунд и Бараир, Галдор и Гундор, Хуор и Хурин, и многие из вождей их. Но большая часть сынов Людей – народ ли Улдора или иные, недавно пришедшие с Востока, – выступили с Врагом, и Эльфы не забывают этого…"

Так говорит «Квэнта Сильмариллион».