Текст книги "Черная Книга Арды"

Автор книги: Наталья Васильева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 41 страниц)

– Тебя не посчитают ли слабым, – поколебавшись, прибавил: – государь?

Надо же обращаться к нему как-то. Не Врагом же звать, в самом деле! – да и по имени – неловко…

Изначальный устало вздохнул:

– Не мечами держится мир… А земли хватит на всех.

Халдар задумался:

– Хорошо. Но ты ведь берешь подать с людей Севера за то, что учишь их и защищаешь?

– Кто не накормит своего ребенка? – вопросом на вопрос ответил Изначальный. – Сюда ведь приходят не только наследники вождей, но и дети землепашцев, кузнецов, ткачей, плотников… А вернувшись через несколько лет, они будут уже мастерами.

– Выходит, это плата за обучение? О да, ты очень умен, государь!

– Ну, знаешь ли, по одним книгам пахать землю и ковать металл не обучишься. При необходимости Твердыня вполне может себя прокормить – да и без того «подать», как ты выразился, с кланов-ирана не слишком велика.

– И ты, конечно, все знаешь и умеешь? – в тоне Халдара проскользнуло легкое недоверие. И снова Изначальный ответил совершенно серьезно:

– Многое. Мне тоже приходится учиться.

– Я и не думал, что могучие боги бывают столь смиренны! – хмыкнул Халдар, но тут же спохватился: – Прости, государь, если оскорбил тебя…

– Не называй меня государем. Подумай сам – что за держава в две тысячи человек… И смирение тут ни при чем. Я действительно не всемогущ.

– Например, не умеешь сражаться?

– Умею, – тяжело молвил Изначальный.

– Но… почему тогда ты не выступаешь во главе войска, как наши вожди?

– Трудно объяснить… Думаешь, я боюсь?

Халдар вздрогнул: кажется. Вала все-таки читал его мысли.

– Нет. Видишь ли… впрочем, может, ты хочешь убедиться в том, что я действительно умею держать в руках меч?

– Хм… не то чтобы я сам хорошо это умел… но попробовать можно.

– Тогда подожди немного.

Изначальный вскоре вернулся с двумя равными мечами. В первый раз с начала разговора Халдар увидел его руки, обтянутые черными кожаными перчатками с широкими раструбами.

– Что ж, начнем. Ты предпочитаешь свой меч или?..

… – Ты умаляешь свои способности, Халдар. Из тебя вышел бы хороший воин.

– М-да… будь это настоящий бой, твои слова написали бы на моей могиле.

– Но я – Бессмертный. Может, ты предпочел бы поединок с одним из воинов Твердыни?

– Н-нет уж, благодарю. Владыка. Если их учил ты…

– Большей частью Гортхауэр.

Халдар кивнул:

– Я о нем слышал; нет, благодарю. Но все же я не понимаю…

Изначальный с застывшим лицом стягивал перчатки. Халдар присмотрелся и невольно вздрогнул:

– Вот так так…

– Что, достаточное объяснение? – криво усмехнулся Мелькор. – На самом деле все несколько сложнее. Видишь ли, мы, боги, – снова усмешка, – все-таки отличаемся от людей. Я, наверно, уже просто не могу убить. И в бою был бы, по некоторым причинам, помехой.

Халдар был настолько ошеломлен, что не сразу решился спросить:

– Они… об этом знают?

– Нет.

– А… почему ты мне рассказал?

– Во-первых, ты хотел понять. Во-вторых – должен же ты знать что-то о том, чьим гостем собираешься быть в ближайшее время.

– Как ты узнал?

– У тебя все на лице написано.

– Ты прав, – человек наконец нашел в себе силы улыбнуться. – А бродягу-то в ученики возьмешь?

Вала молча кивнул.

– Хорошо, что ты оказался таким. С тобой легко и просто. И все-таки… неправильный ты какой-то государь.

– Да и бог неправильный, так?

Халдар посерьезнел.

– Может, и так. А может, боги такими и должны быть…

Преклонил колено, поднял руки ладонями вверх:

– Сердце мое в ладонях твоих, Учитель.

Кажется, Изначальный несколько растерялся:

– Это просьба ученичества, в которой нельзя отказать… но ты уверен, что хочешь стать моим учеником?

– Да.

– Кор-эме о анти-эте, таирни, – Изначальный почти коснулся рук Халдара – ладонь-к-ладони, – и жестом показал: встань.

– Что ты сказал?..

– Тебе не до конца объяснили обычай? Это значит – «мир мой в ладонях твоих, ученик». А язык… теперь это язык Аст Ахэ, – помолчал. – Но помни: уж коли ты решил стать моим учеником, и спрос с тебя будет особый.

– Сечь будешь? – озорно ухмыльнулся Халдар.

– Сечь? – Изначальный недоуменно приподнял бровь.

– Ну да. Берешь прут – ивовый, скажем, – и… Да ты смеешься надо мной!..

– Откровенно говоря, да. Хотя иве можно найти и более достойное применение.

– И чему ты будешь меня учить?

– Многому. Лечить с помощью слова, трав и камней. Отличать растения, годные в пищу. Слушать лес. Языкам – Синдарин, Квэниа… Ах'энн – без этого ты не сможешь читать наши книги. Да, а читать ты умеешь?

Халдар смущенно опустил глаза.

– Ну, ничего, научишься, невелик грех. Оружием владеть…

– Так много? И что, все твои ученики это знают?

– Конечно, – пожал плечами Изначальный, – и не только это. Но тебе придется отказаться от привычки носить меч.

– Почему?

– Таков здешний обычай. Пока не научишься достаточно хорошо владеть оружием, ты не должен его носить.

Халдар вздохнул.

– Что ж, придется привыкать, – улыбнулся, – Учитель ..

ЛААН НИЭН: Говорящий-с-травами

432 год I Эпохи

Он не находил покоя. Исчезал на месяцы, на годы – в странствия, более всего походившие на бегство от самого себя. С головой уходил в какое-нибудь ремесло – все равно какое – и через некоторое время бросал его. Учитель попросил его заниматься с целителями – понимаешь, сказал, у них нет кэнно йоолэй. Ты нужен им. Гэлторн исполнил это – схватился за новое дело с какой-то отчаянной увлеченностью, но через несколько лет снова ушел в одинокие свои странствия. Нежелание открывать свою суть людям стало у него чем-то вроде навязчивой идеи.

И однажды он попросил Учителя отпустить его на Пограничье. Не сказал этого, но было ясно, почему: люди там часто менялись, хотя это звучало жестоко – часто гибли, и вряд ли кто мог прожить столь долго, чтобы заподозрить, что Гэлторн не человек.

Мелькор не позволил.

Гэлторн выслушал объяснение, кивал, соглашаясь – а за полночь оседлал коня и уехал. Не попрощавшись. Гонец, прибывший через три дня, передал его слова: прости меня, Айанто, – это мой выбор.

– А ты молодец, парень. Если бы не ты… что с тобой?

– Не трогай его, Рахгар. Первый бой у него, понимаешь? Не надо.

Золотоволосый, пошатываясь, побрел прочь от костра. Провел ладонью по искривленному стволу горной сосны, замер напряженно – так стоят, ожидая удара в спину, – отчаянно затряс головой, руки его снова заскользили по жесткой коре – он тер их, обдирая кожу, – потом обернулся с потерянным лицом, невидяще взглянул на воинов…

И внезапно рухнул ничком в редкую жесткую траву.

– Ортхэннэр, я не могу больше ждать.

– Тано, но ведь я говорил с ним – он просил передать, чтобы ты не тревожился, отряд принял его…

– Нет. Я попытался услышать. Там как стена. Не могу пробиться. Ему плохо, тъирни. Очень плохо. Я должен ехать сам.

– Гэлторн! – Черный всадник спешился – и вот уже стоит у костра рядом с медленно поднимающимся ему навстречу золотоволосым. Поднялись, узнав, и воины отряда – в изумлении: Айанто почти никогда не появлялся на Пограничье.

– Гэлторн, во имя неба – что ты делаешь, зачем ты ломаешь себя? Ты же – кэнно йоолэй, ты не можешь быть воином Меча! Ты убиваешь свою душу…

Золотоволосый криво усмехнулся; смотрел куда-то в сторону:

– Я… уже, Айанто. Я больше не слышу слов травы. Только маки, – сухо рассмеялся – как всхлипнул. – Маки я еще слышу. Я научился… убивать.

Мелькор схватил его за плечи, развернул лицом к себе, заглянул в глаза – зрачки сжались в пульсирующие точки.

– Зачем?! – беззвучным криком.

– Это… это плата… за трусость. Айанто. Я должен был… искупить. Я должен был…

Он всхлипнул, уткнулся лицом в плечо Учителя.

– Ты… ты только ни в чем… тебе не в чем себя винить. Я выбрал, понимаешь? Я выбрал сам… я… выбрал…

– Молчи, – Вала гладил спутавшиеся золотые волосы эллеро, – не говори ничего, молчи, молчи… Уедем отсюда. Прошу тебя, йолло. Тебе нельзя здесь. Все еще можно исправить, поверь мне.

– Нет, – глухо. – Я… нужен здесь. Оставь меня здесь. Пожалуйста.

То были годы бдительного мира. Люди, для которых этот мир растянулся на жизнь нескольких поколений, уже привыкли к относительно спокойной жизни и не верили, что он может рухнуть. Не видели смысла в войне.

«…Айанто, до меня дошли вести о том, что Нолофинве Аракано, король Изгнанников, хочет поднять всех подданных своих против тебя. Однако не было в том ему поддержки, особенно от сыновей Феанаро. И все же это сильно тревожит меня, ибо означает то, что война не за горами. Теперь надо готовиться к отражению нападения. Знаю, что не в твоем это обычае, но, быть может, следовало бы ударить первым…»

Государь Нолофинве в последнее время все чаще объезжал свои северные границы, дабы увидеть все самому. Тяжело и тревожно было у него на душе: если тихо, если Враг затаился – жди войны.

Горше всего было, что так и не удалось убедить родню ударить первыми. Да что это за родня, если родичи волками друг на друга смотрят! Нолофинве Аракано Аран Этъанголдион, Верховный король Нолдор-Изгнанников… Титул-насмешка. Какой уж тут король, если на твой приказ плюют да еще и смеются прямо в лицо… Финголфин так рванул повод, что конь испуганно вздыбился. Сыновья Феанаро пришли сюда вместе со своим отцом за Сильмариллами. Он, Нолофинве, шел мстить за отца…

– Государь!

Финголфин оторвался от своих невеселых раздумий:

– Что там?

– Какой-то человек. Вернее, их несколько, но один хочет говорить с тобой.

Финголфин осмотрелся. Он был почти на выходе из ущелья, что вело прямо на северо-восток, к вражьей стране. Ничьи земли. Пограничье.

«Надо же, как увлекся, – досадливо подумал король. – Так и в Ангамандо недолго заехать…»

Десяток всадников.

В черном.

Король почувствовал в груди знакомый холодок: эти люди могли быть прислужниками Врага – хотя предводитель небольшого отряда и был очень похож на золотоволосых людей Дор-Ломин. Впрочем, ни тени того почти священного почтения, что было свойственно людям Трех Племен в отношении Элдар, король в нем не ощущал. Не ощущал и страха.

Оба отъехали в сторону.

– А ты смелый человек, – прищурившись, король пристально взглянул в лицо собеседника и усмехнулся. Обычно это заставляло смутиться тех, с кем он говорил. Не теперь. И усмешка застыла на лице короля, потому что черный всадник человеком не был. Узкое лицо, широко расставленные миндалевидные, приподнятые к вискам глаза – до сияния светлые, живое серебро радужки, заполняющее, кажется, весь глаз…

– Зачем я нужен тебе, элда?

– Хотел поговорить с тобой. Он сказал, ты – один из немногих среди Нолдор, с кем он мог бы говорить.

– Он послал тебя? Ты, элда - ты служишь – ему?!.

– Я из его народа. Из народа, которого больше нет.

– Ты лжешь, – очень тихо проговорил Финголфин. – Лжешь. Никогда Элдар не было на стороне Тьмы.

– Ты можешь не верить мне. Это неважно. Он сказал – ты один из немногих Нолдор, с кем он хотел бы говорить, – повторил. – И вот я пришел говорить с тобой. Говорить о мире. Нет, Властелин ничего не знает о нашем разговоре. Но чего он хочет, я скажу. Того же, что предлагал когда-то сыновьям Феанаро: живите по своей воле, лишь не преступайте нынешних границ. Только Север для вас запретен. Он хочет мира, король.

– Мира желаю и я. Но только такого, в котором не будет твоего хозяина. Можешь передать ему это. Тебе же, предавшему свой народ, скажу одно: будь проклят. И если есть или были еще среди Элдар подобные тебе, будь прокляты они, и кровь их, и весь род их.

Финголфин говорил спокойно, очень спокойно. Может, это спокойствие и обмануло Гэлторна. Люди его отряда увидели, как вернулся к свите король, как они поскакали прочь, а Гэлторн все еще оставался на месте, странно неподвижный, застыв в седле. Наконец к нему подъехали. Лишь тогда стало понятно, что он боится шевельнуться – из-за раны в живот. Кто-то закричал, требуя погони, но Гэлторн простонал сквозь зубы:

– Не надо… я же не посланник… не трогайте их… иначе война…

Потом, переведя дыхание, совсем тихо:

– Я еще хочу увидеть… дожить… отвезите…

Не надо было ничего объяснять. Он не должен был, не имел права, не мог умереть, не увидев Айанто еще раз. А за наивность всегда платят.

Он не терял сознания – боялся, что умрет и так и не попрощается. Страшно хотелось пить. «Я попрошу у него. Тогда уже будет можно… Может, хотя бы этим я искуплю все. Может, и я смогу уйти, как они, вырваться…» Временами боль отпускала, и тогда он засыпал на короткие минуты, и мыслилось ему, что он идет по бесконечным темным коридорам. «Это Чертоги Мандос», – думал он, а затем живой мир вновь заполнял его глаза, возвращая к боли.

И, вернувшись снова, он вдруг осознал – боль отступила. Над собой он видел склоненное заострившееся лицо – родное лицо… Успел. Он был уверен, что умрет, – слишком тяжелой была рана, слишком долго его везли, чтобы мог помочь даже Тано. Но жизнь переливалась в его тело – медленно, по капле: он даже представить себе не мог, чего это стоит. Он не хотел этого. Не хотел.

– Не надо, – тихо, но ясно проговорил, облизнув губы. – Не хочу… жить. Не могу. Пожалуйста, Айанто.

– Таирни… не уходи, – хрипло попросил Изначальный.

Он улыбнулся запекшимися губами:

– Тано… скажи мне, я… – закашлялся, – я… свой долг… оплатил?

Смотрел с мучительной надеждой; ни ответить словом, ни кивнуть даже Вала не мог сейчас – только на миг опустил веки: да.

— Прошу тебя… отпусти… не держи меня, не надо… прости… Тано… только – сейчас… пожалуйста, будь со мной… Боюсь умирать… там ведь будет еще страшнее… не покидай меня… пока можешь… – голос затухал.

Прикрыл глаза и – совсем тихо:

– Пить…

Он глотал воду жадно, холодные струйки текли по подбородку на грудь.

– Думал… доеду… попрошу у тебя… Тано… – перед глазами все плыло, но боли почему-то не было, хотя он знал. – должно быть больно, очень больно. Не было сил понять, почему так. Из туманных сумерек -

– Не бойся. Не надо бояться. Я не отдам тебя.

– Я… не… файа…

– Не говори ничего.

Рука бережно провела по золотым волосам – ласково, словно он был засыпающим ребенком. Он широко распахнул глаза, со страхом и надеждой глядя в лицо Изначального – ужас безнадежного – «не уйти»; потом темная волна медленно вознесла его на свой гребень – Гэлторн приподнялся на миг и, глядя куда-то в пространство широко раскрытыми глазами, растерянно проговорил:

– Звезды…

И стала тьма.

Никто не увидел, как Мелькор оплакивал его. А он просто сидел ветреной ночью под звездным небом среди черных маков и молча смотрел на звезды. Он сам вырыл могилу, сам уложил Гэлторна, как на ложе сна.

Утром с первыми лучами солнца сквозь землю пробился росток мака.

РАЗГОВОР-XI

…Разговор без начала: свеча догорела, Собеседник зажег новую, но первые слова беседы потерялись где-то в тихом сумраке.

– …жить мирно. Уничтожив всех эльфов. Так?

– Вовсе нет. – Собеседник поправляет свечу, чуть неровно стоящую в лужице мягкого воска. – Это война с Нолдор: прочих она не касается…

– Если не считать, конечно, нападений орочьих банд.

– О причинах таких нападений вы уже знаете. Ни Синдар, ни эльфы Оссирианда, ни люди, не ставшие чьими-либо союзниками, не подвергаются нападениям с севера. Или вы полагаете, что Завеса Мелиан действительно была непреодолимой преградой для того, кого даже «Сильмариллион» до конца именует сильнейшим из Валар ?

– Навряд ли. Все-таки Мелиан – майя, пусть и одна из сильнейших, – задумчиво отвечает Гость.

– Собственно, и эта война Северу не нужна. Если все было так, как описано в «Сильмариллион», если Владыка Севера хочет гибели всех, кто против него, – почему же он раньше не собрал ту гигантскую армию, которая описывается в рассказе о Войне Гнева ?Ту, которую «не мог вместить Анфауглит» ?

– Не мог, наверное, – предполагает Гость.

В голосе Собеседника звучит усмешка:

– Конечно, не мог; еще бы! Попытайтесь посчитать, каким должно быть это войско: счет пойдет не на тысячи, не на десятки, даже не на сотни тысяч… боюсь, в мире в те времена просто не было стольких живущих. Так что – не мог. Или не хотел. Мелькор дважды предлагает Майдросу мир, как потом будет предлагать мир и Финголфину. Не только мир, но и исполнение клятвы.

– Он так наивен ?Или так лицемерен ?

– Ни то, ни другое: он судит по себе. Если он может поверить сыновьям Феанаро, почему они не могут поверить ему? Если бы Нолдор не были так уверены в том, что его слова – ложь, думаю, история могла бы повернуться по-другому…

– Браголлах – не лучшее доказательство мирных намерений.

– Браголлах – это его гнев. Он ведь Вала, не забывайте – несмотря на то, что стал подобен людям настолько, насколько это вообще может сделать Изначальный. Если все время запирать в душе гнев, рано или поздно он прорвется наружу…

– Внезапным пламенем? – Вопрос можно было бы счесть ироническим, но в голосе Гостя не чувствуется и тени иронии.

– Да, – непривычно жестко отвечает Собеседник. – Внезапным Пламенем.

ГОБЕЛЕНЫ: Повесть о Яром Пламени

456 год I Эпохи, зима; Дагор Браголлах

…Сплетаются нити гобелена: светлое золото, червонное золото, черное и алое; сплетаются непредсказанные нити судеб, которым – суждено ли было переплестись ?Кто скажет ?..

— Брат!

Финроду пришлось окликнуть Аэгнора еще раз, прежде чем тот оторвал взгляд от уже пустого серебряного кубка.

– Айканаро, о чем ты опять задумался? Ты не слушаешь меня?

– Нет, почему же, – неспешно ответил князь, медленно поднимая звездно-ясные глаза. – Я все слышал. И думал я именно о твоих словах, государь и брат мой.

– И что ты скажешь?

– Только то, что ты прав. Равно как и государь наш Нолофинве. Моргот уже зализал раны, и затишье отнюдь не говорит о его слабости. Он готовит удар. Нам, в Дортонион, это видно лучше, чем кому-либо другому. Воздух тяжел от надвигающейся беды, и тени длинны. И трижды ты прав в том, что мы должны объединиться и нанести удар первыми. У нас достанет сил – было бы единство.

– Его-то и недостает… Но, может, все-таки мне удастся убедить сородичей, – Финрод тяжело и мрачно произнес это слово. – Людей мне уговаривать не приходится – они готовы биться.

– Может, и удастся. Кто не знает силы слов златогласого и златоустого Инголдо! – Айканаро слегка усмехнулся; что-то язвительно-горькое таилось за этой усмешкой.

– Я чем-то обидел тебя, брат?

– Нет, государь. Я просто говорю, что ты умеешь убеждать. Больше ничего.

Повисло неловкое молчание. Владыка Нарготронда долго смотрел на своего младшего брата. Айканаро и Ангарато, младшие, были любимцами всей семьи. Даже сейчас Финрод думал о брате с потаенным сочувствием старшего – как о мальчике. Мальчик… Высок, как и все в роду Арафинве, широкоплеч, а в поясе узок и гибок, словно девушка. Как-то сестрица Артанис шутки ради опоясала его своим пояском – так сошелся. Мальчишка зарделся и убежал… Мальчишка… Недаром ему дали огненное имя. Брови Феанаро – почти сходящиеся к переносице, словно знак злого рока рода Финве. И огненно-золотые волосы, длинные, ниже плеч – негаснущий огонь Золотого Древа Арафинве. Весь какой-то острый, с надрывом во всем облике – резкость движений, ранящая острота длинных ресниц, как молния – удар взгляда сияющих глаз… И совсем не юношеский твердо сжатый рот с горькими складками в углах губ.

– Так и не можешь не вспоминать? Не можешь простить? – тихо спросил Финрод.

Снова – всплеск звездного пламени из-под черных ресниц:

– Что и кому мне прощать? Не вспоминать… Я элда, брат. А мы лишены милости забвения. Кому, как не тебе, знать это.

Финрод отвел глаза, стиснув зубы. Горькое воспоминание: эти спокойные глаза, прекраснее которых нет ничего на свете, этот чарующе-бесстрастный голос…

Мне запретно следовать за тобой, Артафинде. Я не покину Благословенную Землю. Я не нарушу воли Короля. Уходи, если таково твое желание; я же у ног Великих буду молить о снисхождении и милости к отступникам. Прощай.

Прощай…

Он тряхнул головой:

– Сейчас война, брат. Думай об этом.

– О! Если бы я был из дома Феанаро… Но ведь и ты не ради войны пришел в Эндорэ. Война – лишь налет на стали жизни; жизнь выше войны. И вот о ней ты велишь мне не думать? Что мне до клятвы, которую приносил не я, до камней, которых жаждет род Феанаро? Да будь они прокляты – и будь они тысячу раз благословенны, иначе я не узнал бы, каково это – любить. Я не встретился бы с Андрет.

– Брат… ты не должен думать о ней.

– И это ты мне говоришь, Атандил, Друг Людей? И ты тоже считаешь, что Смертная – не пара нолдо? – Айканаро резко поднялся из-за стола.

– Нет, ты меня не понял, брат. Мы просто разные. И нашей крови не смешаться. Разве что в бою. Так воду не смешать с маслом, даже если растопить его…

… – нет, Андрет аданэт, если узы супружества и могут связать наши народы, то это случится во имя великой цели и по велению Судьбы. Краток будет век такого союза, и тяжек конец его. И лучшим исходом для тех, кто заключит его, станет милосердная скорая смерть…

– О чем ты говоришь! Ты же сам знаешь – элда любит один раз и на всю жизнь, и того, кого ему суждено любить! Значит, я, элда, и она. Смертная, – мы суждены друг другу! Значит, мы не разные, пойми же это!

– Хорошо, хорошо, брат… Но подумай сам – она недолговечна. Скоро поблекла бы ее красота, а ты остался бы юн. Каково было бы ей? Ты продолжал бы любить ее, скажешь ты; заботился бы о ней до того часа, как она ушла бы на свой Неведомый Путь… Но самая эта любовь стала бы для тебя оковами, разбить которые могла бы только смерть Андрет. Даже если ты не сказал бы ей этого – разве так тяжело понять? Разве это не унижение – сознавать, что ты ждешь, пока она умрет? Разве не лучше таких оков воспоминание о несбывшемся?..

– Я не стала бы тревожить его, когда минула бы краткая пора моей юности; и когда мне недостало бы сил бежать рядом с ним, я не стала бы ковылять следом!

– Быть может; так ты говоришь теперь. А о нем ты подумала ?Он не ушел бы вперед: он остался бы подле тебя, чтобы поддерживать тебя… и ты чувствовала бы его жалость – каждый час, каждый миг: жалость, от которой нет спасения. Он не хотел тебе такого позора…

— Нет! Нет, тысячу раз нет! Разве те фэар, которым суждено слиться, не питают друг друга? Разве я позволил бы ей постареть? Нет. Я сильнее, я не дал бы ей угаснуть!

– Ты сильнее, верно. Но не забывай – не зря дано тебе огненное имя, Ярое Пламя. Вспомни – фэа Куруфинве сожгла его мать, а она была из Элдар! Так и ты сжег бы ее…

– …и сгорел бы сам. Пусть! Моя фэа иссякла бы, но мы умерли бы вместе…

– Ты, кажется, забыл о Даре Единого, брат. Да, вы ушли бы оба. Но у Элдар и Атани разные пути там. Ты говоришь, вы были суждены друг другу и в жизни, и в смерти; и оба страдали бы оттого, что вашим фэар больше не слиться никогда. Но ты – элда, мужчина, ты сильнее, а она – слабая смертная женщина! Что было бы с нею, какие муки приняла бы она?

– Не все ли равно тогда, о мудрый брат мой? Говоришь – нас разлучила бы смерть; ты же сделал так, что нас разлучила жизнь – твоим словом, твоей волей, Финдарато Инголдо! – Аэгнор стиснул серебряный кубок так, что показалось – металл сомнется, как пергаментный лист. – А Дар… Скорее это дар Моргота, если этот дар разлучает тех, что должны быть вместе!.. Нет, Инголдо, я не расстался бы с ней и в смерти…

– Андрет аданэт, жизнь и любовь Элдар питает их память; мы предпочитаем память о светлом и прекрасном чувстве, не получившем завершения, воспоминаниям о печальном конце. Отныне он всегда будет помнить тебя в утренних лучах солнца, и тот последний вечер у чистого зеркала Аэлуин, в котором отразилось твое лицо и звезда, запутавшаяся в твоих волосах… Всегда – пока северный ветер не погасит его пламя, и после, в Чертогах ожидания – до конца мира…

– А что останется вспоминать мне? Когда уйду я – какие Чертоги суждены мне? Тьма, в которой угаснет и сама память о Яром Пламени?..

– …я не отпустил бы ее. Я обнял бы ноги Намо, я сказал бы – ты Владыка Судеб, так не препятствуй же нашим судьбам слиться воедино! Так суждено, так должно быть! Я сказал бы – нет крови сородичей на руках моих, а свое ослушание разве не искупил я тем, что до конца бился за правду Валар, что претерпел и смерть, и потери, и страдания, почти сравнившись в этом со Смертными? Я сказал бы – суди меня, покарай меня судьбою Смертных, пусть я не буду знать своего пути, пусть уйду во Тьму – но ради нее, Владыка, ты же любишь всех Детей Единого, ради нее – позволь мне идти с ней, она не выдержит одна!..

– Это невозможно, Айканаро.

Аэгнор, тяжело дыша, повернулся к Финроду – больные глаза полны безумного света:

– Если так… брат, может, это вовсе не дар Единого – наше бессмертие и память? Может, это кара? Или – мы прокляты?..

– Сядь! – резко бросил король, ударив кулаком по столу. – Сядь и слушай. Ты вынуждаешь меня говорить о сокровенном, Айканаро. Да, я виноват перед тобой. Я заставил тебя тогда покинуть эту девушку…

– Да, верно! Странная же у тебя приязнь к Людям, Атандил! Ты любишь их снисходительно. С жалостью. Свысока…

… – Разной бывает жалость: одна – в признании нашего родства, и близка к любви; другая – в осознании различия судеб, и близка к гордыне. Я говорю о первой…

– Не говори мне о жалости – я не желаю ее! Я была молода и смотрела на его пламя – ныне же я стара и одинока; он был молод, и пламя его опалило меня, но он отвернулся от меня – и по-прежнему юн… Станет ли свеча жалеть мотылька, сгорающего в ее огне?

– Станет ли мотылек жалеть свечу, когда ветер задует ее?..

— …а я любил ее, как равную…

– Перестань! Ты же мужчина – так умей стиснуть сердце в кулаке! И слушай – я твой старший брат. Я твой король. Не горячись, Ярое Пламя. Успокойся.

– Слушаю тебя… Прости, брат. Я слушаю.

– Это было, потому что я все время вспоминал – «в них слишком много от Моргота». И – не мог, и не могу этого понять! Ведь сказано – Дети Единого, и никто из Айнур не ведал о нас, доколе Отец не дал им сего видения! Так откуда же это – «от Моргота»? Или не все было так? Брат, я боюсь своих слов – но, мне кажется, Люди – Старшие Дети. Только вот чьи… Дар Эру, говорят нам – но смерти Арда не знала, доколе не принес ее Моргот! Так чей же это дар? И не было ли так – мы сотворены Бессмертными, чтобы отдалить нас от творений Врага, Смертных? Может, так было, и не зря именно он рассказал нам об Атани? Аданэл саэлинд, хранительница мудрости, рассказывает, что некогда Враг приходил к людям и многих отвратил от пути Света; за это, говорит он, Всеотец обрек их на недолгую жизнь… Но почему же Он, справедливый, покарал всех, не только отступников? И что мне делать с собой – ведь я люблю их, брат, меня тянет к ним как к утраченным и вновь обретенным братьям. И они, с тьмой в душе своей, сражаются на нашей стороне, против Тьмы! Против своих же! Да, есть и у нас усобицы, но Элдар всегда были на стороне Света, никто ради мести не продался Тьме; а они… И не становятся орками, как мы… Я уже ничего не понимаю, брат; не знаю, пойму ли… Я не могу понять, где добро, а где зло. Если смерть – Дар, дающий свободу, то чей? – и почему он не дан нам, рыцарям Света? Если это кара, то почему мы, братоубийцы, ослушники, не осуждены на недолговечность и старость, почему нам, а не людям, смерть сулит Исцеление? За что же тогда покарали Людей, за какой грех отцов платят дети? Я хочу знать, брат. Только, боюсь, одни не скажут мне, а у другого не спрошу – я.

– Почему же? – усмехнулся Аэгнор. – Сдастся, он не обошелся бы с тобой, как с Нелъофинве, ты же внимательнее всех слушал его – разве не так?..

– Я элда. Я нолдо. Я внук Финве и племянник Феанаро. Он мой враг. Потому я и не хотел тогда, чтобы ты был с Андрет: мне казалось, что мои мысли – из Тьмы, оттого что я был с Людьми слишком долго. А быть рассеченным надвое – нельзя; по крайней мере, нам, Элдар. И я избрал Свет. Я не знаю, как в людях уживаются две силы: для нас это невозможно. Видишь теперь, что со мной? Я не хотел такого для тебя.

Аэгнор невесело рассмеялся.

– Не хотел боли для меня, не хотел боли для Андрет… Брат, неужели ты не понял – не в твоей это воле? Она ведь все равно любит меня, хоть я и бежал…

… – Говорю тебе, аданэт, Айканаро Ярое Пламя любил тебя. Ради тебя ныне он никогда не возьмет себе жены из своего народа, но будет жить одиноким до конца, вспоминая утро в горах Дортонион. Но скоро, слишком скоро порыв северного ветра погасит его пламя! Элдар дано предвидеть многое из того, что скоро должно случиться, хотя и редко они провидят радость; и я скажу тебе – ты проживешь долгий век по меркам людей, он же уйдет прежде тебя и не пожелает вернуться.

Андрет поднялась и протянула руки к огню…

– …и все равно нам страдать там, за Пределом Жизни, ведь нашим фэар уже никогда не слиться! У нас был только один случай – в этой жизни. О, если бы только она забыла, возненавидела меня!

– Я говорил с ней.

После недолгого молчания Аэгнор глухо промолвил:

– Как она?

«Она чудовищно стара. Она уродлива. Она страшно одинока. Она любит тебя…»

– Она прекрасна и молода, как прежде. Она любит тебя. Видит Единый Отец, Айканаро, это правда! Что за дело до дряхлой плоти, до той уродливой оболочки, в которой скрыта ее душа? Она – юная девушка с холмов. Она любит тебя, Айканаро…

– Какой же я трус… Послушный малодушный трус… Мне все равно, что будет со мной, но что я сделал с ней? Ведь у нее одна жизнь, ей уже ничего не повторить…

– Брат, это не твоя вина.

– Ты умеешь убеждать, государь. Но только не сейчас.

… – Куда ты едешь?

– На север – туда, где лязг мечей, где бой, где осада… На север – чтобы, пусть хоть недолго, пока не пришла вечная Ночь, – чисты были воды Белерианда, чтобы раскрывались листья весной и птицы строили гнезда…

– А он – он тоже будет там ?Он, высокий, светлый, в чьих золотых волосах ветер?.. Скажи ему – скажи, пусть не будет безрассудным, пусть не ищет опасности!

– Искажу ему – но ведь это все равно что просить тебя не плакать… Он воин, Андрет; и в его душе – пламя ярости. Нанося удар, он видит перед собой Врага, который в давние времена причинил тебе это зло…

…Ночью полыхнули огнем черные горы, сполохи невиданного пламени знаменами качались в небе. Казалось, весь Ард-гален в огне.

Братья были готовы уже через полчаса выступить навстречу врагу – врасплох их не застали. Ангарато отправил гонцов к Финроду в Нарготронд. Обернулся к брату, неодобрительно покачал головой:

– Слишком ты горд, Айканаро! Не испытывай судьбу, надень шлем!

Тот тряхнул золотыми кудрями:

– Если на то воля Единого, то и без шлема я останусь жив. А если нет, то и шлем не спасет.

Он обернулся к своему отряду.

– Сегодня наш боевой клич – «Андрет»! – И почти весело пустил коня с места в галоп.

…И в Огненной Битве был он воистину Ярым Пламенем. Издалека видели воины золотой факел на ветру – золотые волосы Айканаро из Дома Арафинве; и, словно холодный огонь, белой молнией сверкал его меч, не знавший промаха.