Текст книги "Ставь на единорога (СИ)"

Автор книги: Наталья Филимонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

19.3

Белая кобыла была… хм, белой. С первого взгляда – по крайней мере, моего непросвещенного взгляда – она казалась вообще неотличимой от Белого Ветра. Разве что чуть поменьше.

Сам Белый Ветер стоял в соседнем стойле. Впрочем, не столько стоял, сколько приплясывал, взбрыкивал, фыркал и ржал, всячески привлекая внимание своей копытной дамы. Дама стойко игнорировала попытки кавалера и с любопытством тянулась к Ратко, который, конечно, принес для нее мелких яблок.

– Ее зовут Саэра, – с влюбленным видом сообщил Ратко, протягивая белой красавице подношение. Та, вытянув шею, деликатно сняла яблоко с его ладони губами. – Вы только взгляните на нее!

Я, хмыкнув, потянулась к собственной макушке, чтобы опустить на глаза гогглы.

В самом деле… выраженный магический контур, совсем как у Белого Ветра. Я обернулась к жеребцу и изумленно распахнула глаза. Да он практически сияет! Неужели методы Ратко действительно подействовали?

Я тронула юношу за локоть, подбородком указывая на коня. Ратко обернулся, понятливо опуская, в свою очередь, гогглы на глаза. Впрочем, тут же, чуть слышно выругавшись себе под нос, стянул их вовсе с головы.

– Разряжаются быстро, – досадливо пояснил он, прокручивая винтик на дужке очков, чтобы подзарядить их собственной энергией.

Я понимающе кивнула. Гогглы – необходимый инструмент любого мага независимо от направления. Собственно, мага в любой толпе легко отличить по сдвинутым на макушку гогглам – мало кто снимает их надолго. Но качественный артефакт вроде моего стоит недешево, студенты обычно обходятся чем-то попроще. А Ратко… вполне возможно, он и вовсе приобрел что-то нелицензированное в дешевой лавке в Квартале мастеров. Подобные поделки часто ломаются и не особенно долго служат. Я прищурилась. В самом деле, контур артефакта дырявый, неудивительно, что энергия утекает, как сквозь решето.

Кобыла тем временем, прожевав яблоко, снова потянулась к своему благодетелю, однако тот только досадливо дернул плечом и попытался отстраниться.

Не тут-то было! Казалось, белая лошадь твердо вознамерилась следом за яблоком зажевать и гогглы – так настойчиво она к ним тянулась. Ратко со вздохом шагнул в сторону, убирая артефакт из-под носа Саэры – и тут же изумленно вскрикнул и отшатнулся – увы, не успев спасти свое имущество из цепких зубов Белого Ветра.

Жеребец сделал движение челюстью, будто пережевывая гогглы. Мой отважный лаборант самоотверженно кинулся к коню, чтобы попытаться разжать его челюсти.

– Кэр Милич, кэр Милич! Их уже не спасти, вам придется купить новые гогглы! – я попыталась его остановить, памятуя о прошлых происшествиях с участием этих двоих.

– Да причем тут гогглы, – отмахнулся юноша, вцепившись в морду коня. – Он же подавится!

В этот момент Белому Ветру наконец надоело происходящее, он резко мотнул мордой, стряхивая с себя студента, а потом… прицельно плюнул в него гогглами!

Совершенно, кстати, неповрежденными на вид.

– Что ж, – Ратко, мгновенно оправившись, отряхнулся и протер линзы полой сюртука, – их, наверное, уже не восстановить…

– Хм… – я своих гогглов так и не сняла, так что смотрела по-прежнему в магическом спектре. И то, что я видела, оказалось неожиданно. – Я бы сказала, скорее наоборот… кажется, больше они не будут разряжаться так быстро.

– Что вы имеете в виду?

– Не верю, что сейчас это скажу, – я покачала головой, – но, кажется, лошадь починила ваши гогглы.

Это казалось невероятным, но магический контур артефакта теперь действительно был цел и невредим. И даже, по-моему, куда более стабилен, чем у большинства дешевых гогглов.

– Хм… – Ратко натянул артефакт на голову, посмотрел сквозь линзы и шумно выдохнул. – Невероятно…

– Судя по тому, что я вижу… похоже, этот конь стабилизирует магию, – предположила я.

– Не только он, – юноша покусал губы, – Саэра, похоже, тоже почувствовала дисбаланс, поэтому тянулась так настойчиво. А еще… в сохранившися легендах о единорогах их рога, кости, кровь и шерсть из грив часто назывались в качестве одного из ценнейших алхимических ингредиентов. Теперь мы можем сделать вывод, для чего эти ингредиенты были предназначены. Может быть, потому единороги и вымерли – их просто истребили ради бесценных рогов.

– Вполне возможно, – я кивнула. – Что ж… надеюсь, вам удастся вернуть их.

– Теперь точно удастся, – уверенно кивнул Ратко, погладив Саэру по морде.

19.4

До деканата я в конце концов добралась только к вечеру. И оказалось, что декана Вуйчика уже нет на месте. В его временном кабинете за вторым столом обреталась только кэри Нилецки – его бессменная секретарша на протяжение последних нескольких десятков лет. По крайней мере, сколько я себя помню, кэри Нилецки всегда сидела в деканате на страже, помнила по фамилиям не только всех преподавателей, но и всех студентов факультета, точно знала, у кого когда отпуск и где какая бумажка лежит в ее бездонных шкафах для документов.

– Я бы хотела сменить научного руководителя, – я перешла к делу сразу после приветствия, и кэри Нилецки изумленно вздернула брови.

– Вы серьезно? Черепаху не меняют прямо в воздухе, знаете ли.

– К сожалению, у нас с кэром Вуйчиком возникло некоторое… недопонимание.

Интересно, можно ли назвать недопониманием попытку подставить собственную подопечную? В любом случае, называть вещи своими именами никогда не считалось хорошим тоном.

– Говоря откровенно, я не думаю, что кто-то из преподавателей факультета будет рад взять вас под свое крыло… в данный момент, – со значением сообщила кэри Нилецки.

Я вздохнула. Да, в этом я даже не сомневалась. Наверняка декан Вуйчик вполне успешно настроил против меня большинство своих подчиненных. А даже если и нет – кому нужны проблемы с деканом?

Жаль, что моим научным руководителем не может быть кто-то с другого факультета.

– И должна сказать, что даже если вам удастся найти кого-то, кто согласится взять на себя научное руководство, на вашем месте я бы привела в порядок план исследования и прочие материалы. Это кэр Вуйчик видел их в изначальном виде, а для кого-то иного, боюсь, разобраться в этой мешанине будет непросто.

– Мешанине? – я нахмурилась. – Что случилось с моими бумагами?

– С ними случился криворукий студент, а затем не менее криворукие следователи. Ну, вы же понимаете, что декан Вуйчик передавал ваш план работ в следственное управление. Они вернули, но…

– Погодите, а что за студент?

– О, – кэри Нилецки досадливо дернула плечом, – этот ужасный юноша. Штрафник. Его направили на отработку за драку. На первом курсе, вообразите себе! Как какого-то… боевика! Драчливые теоретики – это как будто мир перевернулся солнцем вниз, не меньше. Так мало того – он ведь должен был помочь мне с классификацией документов, а он, напротив, принялся путать бумаги, что-то терять, а что-то и вовсе испортил. Ваша папка особенно пострадала от его усердия. Я отправила этого юношу помогать на кухне. Так и сказала декану Вуйчику – можете сколько угодно выгораживать наших студентов, но если юноша-теоретик ведет себя, как безмозглый боевик, пусть и картофель чистит, как боевик!

Первокурсник-штрафник… в моей голове щелкнуло. Драка. Попытка занять место моего лаборанта.

– Юношу звали Томаш Вежецкий, не так ли? – уточнила я.

Кажется, напрасно я тогда решила, что его целью было именно занять место в моей лаборатории… та самая папка, что исчезла и снова появилась в деканате в первой жизни. Кто-то ведь ее туда принес… и я, кажется, точно знаю теперь, кто именно. В этой жизни я не оставляла папку без присмотра – и за ней пришлось охотиться в деканате.

Вопрос только в том, откуда Томаш мог знать о важности моего исследования. Даже если он прирожденный стратег – ему должно было не хватать вводных.

Глава 20

– Не вяжется! – я с досадой скомкала лист бумаги, на котором в последние полчаса бездумно рисовала что-то абстрактное – просто чтобы занять руки, пока в мыслях напряженно пытаюсь выстроить хоть какую-то логичную схему.

Новая лаборатория, которую мне выделили на факультете алхимии, оказалась оборудована даже лучше, чем прежняя, на факультете теормага. И мое диссертационное исследование продвигалось вперед огромными шагами – но, говоря откровенно, не столько моими стараниями, сколько силами моих бесценных помощников – Ратко Милича и Дорина Сабо. Оба проводили со мной столько времени, что я иногда начинала задумываться, когда один из них успевает учиться и заниматься собственным исследованием, а другой – работать.

Расследование “фабричного” дела тоже шло полным ходом – как и следствие по делу о взрыве в лаборатории факультета теормага. Главу той самой фабрики уже взяли под стражу, а ее бывших сотрудников поместили в лечебницу. А для меня это означало еще и то, что Дорин Сабо теперь ни за что не станет помогать моим противникам – кем бы они ни были.

Меня, в свою очередь, полностью восстановили в преподавательской должности. А вот декан Вуйчик меня заметно избегал – что было не слишком удобно, учитывая, что он все еще мой научный руководитель.

Зато Томаш Вежецкий попадался мне на глаза куда чаще, чем любой другой первокурсник, а еще регулярно крутился около деканата. Не приходилось даже прилагать особых усилий, чтобы наблюдать за ним.

А Марек как-то незаметно перестал меня донимать – будто исчез из моей жизни. В целом, не было ничего удивительного в том, что я редко его вижу – ведь военный факультет и его полигоны расположены в другой части университетского городка. Но раньше он сам постоянно искал встречи. Один раз только я застала его у нашего корпуса вместе с братом – и мне показалось, что они ссорились. Впрочем, оба юноши мгновенно замолчали при виде меня.

И вот сейчас я ломала голову, пытаясь понять, что же не так с родовым даром Томаша.

Скрывать что-либо от Дорина и Ратко я давно перестала – искать ответы вместе куда эффективнее, а у них обоих светлые головы.

– Что не вяжется? – Дорин Сабо поднял голову от стола, по другую сторону которого склонился Ратко.

– Дар Томаша Вежецкого. Если это стратегическое планирование, это объясняет многое… допустим, он мог бы просчитать значимость моего исследования для будущего. Но зачем Вежецким могла понадобиться я сама? Я имею в виду, в качестве жены для Марека.В Том числе в версии будущего, где свои исследования я не продолжила самостоятельно.

– Ваш дар? – предположил Дорин.

– Это имело бы смысл, если бы они знали, какой он. Да вообще были уверены, что он у меня есть. В старых семьях бездарные не так уж редки, знаете ли.

Об этом я уже думала. Человек, знающий о нашем родовом даре, как и в случае с другими семейными дарами, мог бы попытаться использовать его в свою пользу. Скажем, в качестве последней страховки: сдружиться с кем-то из Морришей, помочь в чем-то – лишь бы носитель дара считал тебя другом и близким человеком. Так, чтобы если этот Морриш вернется в прошлое, он обязательно дорогому другу помог, подсказал и подыграл. А если вдруг случится в твоей жизни что-то совсем дурное – можно и “помочь” тому Морришу вернуться, чтобы все исправить. Главное, не убивать своими руками, чтобы он ни в коем случае в друге не разуверился. И обязательно предотвратил случившуюся с тобой в будущем беду.

Словом, иметь друга, способного возвращаться в прошлое и исправлять твои ошибки – это удобно. Теоретически. Не говоря уже о любящей жене или невестке.

А еще, если играешь по-крупному и с большими рисками, такая страховка может быть вовсе неоценима. Какой бы ни была цель создания “черной паутины”, вряд ли ее творец действительно намеревался уничтожить все вокруг. То есть, вполне возможно, страховка сработала.

Как ни странно, в пользу этой версии говорит моя вторая жизнь. Мой брак в ней, как я понимаю сейчас, был ужасен, но… в том-то и дело. На протяжение всей второй жизни я продолжала думать, что люблю Марека, он – моя единственная опора, единственный, кто действительно обо мне заботится. Мой неслучившийся муж делал все для того, чтобы я продолжала так думать. А Томаша, кстати, я считала своим единственным другом.

Занятно, но теперь я даже не могла толком вспомнить, почему мне так казалось. То есть не было – насколько удается восстановить события – никаких особенно доверительных разговоров и близости. Просто… я была фактически изолирована от мира и готова была тянуться к любому, кто проявлял какое-то участие. И сейчас я думала, что и это тоже Томаш мог просчитать – как сделать меня управляемой, зависимой. Увы, не только в зелье дело.

Вот только если у Томаша стратегический дар Вежецких, то не может быть дара определения чужой магии от дяди Лиоша. Значит, и неоткуда ему точно знать об этом. Он мог бы, конечно, как сделали мы – поискать информацию о первопредках, сопоставить ее с историей и известными традициями моей семьи… но это все равно было бы не более чем предположением. Маловато для такой масштабной аферы.

– Может быть, у них разные дары? – предположил Ратко. И тут же густо покраснел, – ну, вы же сами говорили, что один из братьев Вежецких может быть не совсем… Вежецким.

– Может, – я вздохнула. – Вот только у Марека может быть только дар Вежецких – он-то определенно сын своего отца. А кэри Марьяна упомянула шахматы, говоря о Томаше. Если это не было бредом, то у Томаша тоже дар Вежецких, а не Мареничей!

Сейчас головы подняли оба мужчины – явно обдумывая мои слова. Их взгляды встретились над столом, и пару секунд Доран напряженно хмурился, а Ратко шевелил губами, будто что-то объясняя самому себе.

– Химера, – сказал он вдруг вслух. – А если химера?!

– Эмм… кэр Милич? – изумленно переспросила я.

– Приятель, если хочешь что-то сказать нам, попробуй еще разок, – с серьезным видом посоветовал мастер. – И мой тебе совет: используй глаголы…

Мастер периодически панибратски “тыкал” моему лаборанту, но того это не слишком смущало.

Ратко только досадливо отмахнулся.

– Я, понимаете, я… вот у мастера Сабо разные глаза. И тут меня осенило! Химеризм! Ну, то есть чаще всего гетерохромия – штука наследственная…

– У моего отца тоже были разные глаза, – вставил Доран.

– Ну, вот я и говорю, – продолжил Ратко. – У кошек с гетерохромией тоже обычно наследственность… но я не о том! Понимаете, кэри Морриш, иногда, в редких случаях, так бывает. Одной из причин гетерохромии может быть химеризм!

– Подождите, кэр Милич! – я уже отчаялась уследить за его мыслями. – При чем здесь вообще мастер Сабо? Мы же говорили о Вежецких!

– Да мастер Сабо совершенно ни при чем, – пожал плечами юноша. – Просто меня осенило из-за его разных глаз. И я вспомнил об этом явлении. У животных иногда такое тоже бывает, можно получить интересные генетические отклонения… то есть дело не в этом. В общем, химеризм – это когда изначально в утробе матери развиваются два плода, и у них могут быть разные генетические признаки. Но иногда так случается, что один из эмбрионов погибает, а второй поглощает его клетки и ткани… фактически два эмбриона сливаются в один. И уже он может обладать генетическими признаками обоих изначальных близнецов, понимаете? Один человек может получить только один родовой дар, даже если оба его родителя – из старых семей… но что если этот человек – химера? Тогда теоретически у него могут быть два дара.

– Хочешь сказать, малыш Томек сожрал своего братца? – хмыкнул Доран. – Еще одного братца.

– Ну, технически это могла быть и сестра, – уточнил Ратко.

– Младенцы, пожирающие младенцев, – покивал мастер. – Какая замечательная семья!– Дело не в семье, – строго поправил Ратко. – В природе это явление нечасто, но встречается. А кроме того, моральные нормы едва ли могут быть применимы к эмбрионам на ранней стадии развития. Вряд ли кто-то из них может эти процессы контролировать.

Я изумленно качнула головой. А ведь если принять это предположение…

Да, Томаш Вежецкий в таком случае – уникум. Представители старых семей не так уж часто вступают в браки между собой и производят на свет общих детей. И если такой ребенок оказался химерой, значит, в нем встретились разом два редких явления.

Ох, да нет, даже не два… еще и многоплодная беременность, при которой оба близнеца оказались одаренными, причем наследовали разные дары.

Словом… неудивительно, что никто никогда не слышал об обладателях двух родовых даров разом.

Но если Томаш получил от матери дар Вежецких, а от дяди Лиоша – дар Мареничей, это может многое объяснить.

Особенно если оба дара достались ему сильными. Что если он может определять не только сам чужой дар, но и его потенциал, и использовался ли он? В первой жизни Томаш как стратег мог увидеть потенциал и одновременную опасность моего исследования, а как видящий дары – обнаружить, что я же могу послужить страховкой на случай, если что-то пойдет не так, и вернуться в прошлое. В то же время, будучи стратегом, он отлично сознавал, что шансов жениться на мне самому у него немного – зато у Марека эти шансы максимальные с учетом моей детской влюбленности.

Во второй жизни он мог видеть, что я уже возвращалась в прошлое – и значит, могу быть весьма полезна для получения подсказок о будущем. А еще он мог видеть потенциал для еще одного возвращения – и это означало, что со мной необходимо поддерживать максимально теплые отношения на случай, если все придется начинать сначала.

Впрочем, даже если Томаш видит только суть дара… Что ж, тогда он понимает, что я могу возвращаться в прошлое. Не факт, что он знает, при каких условиях это происходит, и сознает, что для этого мне надо умереть. В любом случае это может сделать меня полезной или опасной.

– Я должна с ним поговорить, – решительно объявила я, вставая со своего места.

– С Томашем? – уточнил Ратко.

– Что? О, нет, разумеется, нет!

Если Томаш Вежецкий именно тот, кто в своем юном возрасте дергает всех за ниточки – третью жизнь подряд! – мне едва ли удастся добиться от него правдивых ответов на свои вопросы. Он Скажет то, что выгоднее всего для него в данный момент. И поскольку он, вероятно, способен просчитывать последствия на куда большее число шагов вперед, чем я, вряд ли мне удастся даже понять, где подвох и где правда.

Зато Марек… как бы там ни было, я две жизни была за ним замужем. И думаю… надеюсь, я достаточно хорошо его знаю, чтобы суметь задать вопросы правильно.

20.2

Дорин и Ратко переглянулись.

– Кэри Петра, – осторожно начал мастер, – поправьте меня, если я что-то понял неверно: вы намерены отправиться к сильному боевику, настроенному к вам очевидно враждебно, чтобы устроить ему допрос и обвинить в чем-то его брата?

– Ну, в целом… а почему враждебно?

На самом деле это было даже странно – но я по-прежнему не воспринимала Марека как врага или даже противника.

Мужчины снова переглянулись и одновременно закатили глаза.

– Кэри Морриш, вы вообще не в курсе, что происходит за пределами лаборатории и о чем говорят примерно… да все вокруг?! – уточнил Ратко.

– Ну, слухами я определенно не интересуюсь, – я пожала плечами.

Собственно говоря, не только слухами. Работа над диссертационным исследованием, изучение записей предков и попытки понять все произошедшее, найдя причины всех событий и мотивы всех участников, поглощали меня без остатка – так что, пожалуй, я в самом деле почти ничего не замечала вокруг. Если это, разумеется, не касалось моих дел напрямую.

– Кэри Сориш передала в следственное управление образцы со следами “яда самоубийц”. Ведется следствие, – кратко проинформировал мастер.

Я кивнула. Это я знала – меня даже один раз вызывали на допрос как свидетеля. Допрашивал на этот раз новый, незнакомый следователь – и был исключительно вежлив и уважителен. Что, впрочем, неудивительно в присутствии моего адвоката. Мой рассказ просто записали, попросили меня подписать показания и… все. Меня по этому поводу больше не беспокоили.

Честно говоря, я была уверена, что уж это-то дело изрядно затянется, учитывая, что его фигурант – человек весьма влиятельный, и у него вполне может хватить возможностей все замять. Правда, кэр Потапчик обещал лично проследить за ходом следствия, да и Бажена Сориш – свидетель, чье слово имеет вес…

– Вообще-то, по-моему, кэри Сориш просто стало скучно. Она лично съездила в гости к Вежецким и добыла еще один образец. Так что теперь она и выступает главным свидетелем по делу. Говорят, материалы дела хотели закрыть, все-таки речь о чиновнике из военного ведомства, но кэри Бажена успела поднять шумиху, теперь журналисты осаждают управление порядка. Вся прислуга из дома Вежецких под арестом, – здесь мои брови изумленно поползли вверх. Вот это скорость! – Ищут канал поставки и производства запрещенного препарата.

– Погодите! Прислуга… а сам Вежецкий-старший?

– Ну… об аресте, по крайней мере, ничего не слышно. Наверное, человека его положения не так-то просто в чем-то обвинить. Но поговаривают, что его могут уволить из военного ведомства – а то и уже… Кэри Марьяна в реабилитационном пансионате. А обоих Вежецких-младших то и дело таскают на допросы – пытаются выяснить, знали ли они о чем-то. Весь университет только об этом и говорит. Старший, ну, тот, который боевик, вообще на занятия перестал ходить. А младший вроде ничего, учится, по крайней мере, точно появляется в университете, но он и раньше-то особенно ни с кем не общался… честно говоря, я даже не понимаю, где вы собираетесь искать этого Марека. Но он точно вряд ли настроен к вам… благожелательно. После всего. Он наверняка знает о вашей роли в неприятностях его семьи.

Я кивнула. Нет, я не думаю, что Марек знал, что отец травит его мать, или как-то участвовал в этом. Меня – может быть или даже скорее всего… но не в этой жизни.

Думаю, что сыновья, которые всегда знали свою мать слабой, безвольной и болезненной, просто считали это нормальным для нее. Действительно думали, что она такая. И наверняка для них узнать правду сейчас было настоящим шоком.

Но как бы там ни было – у них была семья и какие-то сложившиеся отношения в ней. А теперь все разрушено, отец под следствием, мать должна проходить лечение… и виновата в этом я. То есть очевидно, что на самом деле нет, но винить в чем-то близкого человека – всегда сложно. Куда легче назначить виновником того, из-за кого все пошло не так, как привычно.

Словом… да, думаю, да. Едва ли Марек сейчас будет рад меня видеть. Но ему придется.

– Полагаю, я сумею его найти… и нет, уважаемые кэры. Вам не стоит идти со мной. Уверена, что мне ничего не грозит.

Вряд ли я могла бы сейчас объяснить эту свою уверенность. Но точно знала одно: откровенничать при незнакомцах он не станет. А я должна получить ответы.

***

Марека я нашла там, где и ожидала – в его любимом питейном заведении. В первой жизни любимом, я имею в виду. Не то чтобы он был завсегдатаем, но любил иногда пропустить здесь бокал-другой в компании приятелей, и иногда звал меня с собой. У меня, правда, редко находилось на это время. Во второй жизни… я думаю, он тоже сюда захаживал. Просто меня уже не звал.

А сейчас он сидел за столом в углу один, с наброшенной на лицо легкой иллюзией из типового артефакта – меня такая не обманет, я слишком хорошо его знаю.

И подозреваю, что пустой стакан перед ним был не первый. Впрочем, мне это не помешает. Скорее даже наоборот.

Я остановилась перед деревянным столом, сложив на груди руки.

Собственно, столы и лавки – единственное, что здесь было деревянного. Все остальное, включая барную стойку, – из переплетения каких-то металлических труб и конструкций с шестеренками и винтами – скорее декоративными, чем действительно для чего-то предназначенными. Даже люстра с несколькими магсветильниками под потолком выглядела как бесформенный клубок из трубок и проволоки. И никаких занавесок, скатертей или, небо упаси, букетиков на столах. Это место предназначалось скорее для мужских компаний, чем для свиданий или семейных застолий.

Марек заметил меня не сразу. Думаю, взгляд он поднял в конце концов, чтобы подозвать кого-нибудь из обслуги и заказать еще выпивки.

– Петра? – Он моргнул. – Что ты здесь… то есть, виноват, кэри Морриш. Не ожидал встретить вас здесь.

Я, вздохнув, обошла скамью напротив него и опустилась на сиденье.

– Брось, Марек. Я видела тебя штанов. Невозможно всерьез называть почтенным кэром того, кого видел с голым задом.

Как-то вдруг действительно показались глупыми все эти расшаркивания. В конце концов, мы столько лет были женаты. Даже если он об этом не помнит.

Зато он не может не помнить собственного детства – в котором тоже была я. И никто из нас не раскланивался тогда при встрече.

– Когда это ты видела меня с голым задом? – от неожиданности он тоже мгновенно перешел снова на “ты”.

– Когда ты разорвал штаны сверху донизу, пытаясь забраться в сад кэри Потоцки. За сливами.

За сливами мы потом забрались вместе – сквозь дыру в заборе, через который Мареку так и не удалось перелезть. И Томек ужасно обижался, что брат взял с собой на это приключение девчонку и не взял его.

– Ты же клялась, что сразу отвернулась! – возмутился несостоявшийся муж.

– Ну разумеется, я подсматривала, – я пожала плечами, а он фыркнул, невольно улыбнувшись.

– А сливы были кислющие, – опустив голову, неожиданно произнес Марек.

– И червивые через одну, – я кивнула. – Садовник кэри Потоцки не слишком-то себя утруждал… но было весело.

– Да, – он тоже кивнул.

Я подняла взгляд на подошедшего подавальщика.

– Стакан лимонада, будьте так любезны. А моему другу… повторите ром. С двойным льдом.

– Этого ты не можешь помнить из детства, – Марек проводил подавальщика хмурым взглядом, а я пожала плечами.

– Считай, что у меня отличная интуиция.

– И у тебя тоже? – он дернул ртом. – Понятно…

На несколько минут повисло тяжелое молчание. Нам успели уже принести напитки, когда Марек наконец, подняв голову, снова заговорил.

– Зачем ты пришла?

– Чтобы получить ответы, разумеется.

– Тоже будешь спрашивать, не помогал ли я травить свою мать? – он криво усмехнулся и отхлебнул рома. Лед в стакане звякнул.

Я качнула головой.

– Нет. Я знаю, что не помогал.

– Я вообще во все это не верю, ясно? У мамы слабое здоровье. Ей нужно ее лекарство!

Я опустила глаза и побарабанила пальцами по столу.

Марек действительно всегда любил мать. К отцу же у него было своеобразное отношение… не то любовь, не то страх. Он всегда и всеми силами старался заслужить отцовское одобрение.

Мог ли он во второй жизни не подозревать сам, что травит меня?

В целом… наверное, мог. То, что я была тогда абсолютно не в порядке, заметно было невооруженным взглядом. И если кто-то, кому он доверяет, сказал, что некое лекарство, отлично помогающее его матери, способно помочь мне…

Нет, Марек никогда не был безупречным героем, каким представлялся мне в детстве. Он, наверное, не слишком хороший человек. Точнее – без всяких “наверное”. В своей второй жизни я узнала это совершенно определенно. Даже если тогда еще не была способна этого осознать.

Но подозреваю, что не столь многие люди способны с честью выдержать испытание абсолютной властью над другим и не воспользоваться этой властью. Под действием “яда самоубийц” я была абсолютно внушаема и послушна. И Марек этого испытания не выдержал.

Но он, пожалуй, не был и законченным мерзавцем.

Теперь, в этой новой жизни, я поначалу… просто закрыла свои мысли и чувства от болезненных воспоминаний. Даже когда осознала все произошедшее раньше. Даже когда поняла. Особенно когда поняла.

Потому что Марек был… единственным мужчиной, которого я когда-либо любила. Не знаю, настоящее ли это было чувство… по крайней мере, не думаю, что я способна на что-то большее. Романтические истории никогда не увлекали меня. Но с ним я чувствовала себя… цельной, наверное.

А потом оказалось, что он использовал меня. Каждый раз – использовал. И я просто запретила себе чувствовать.

Да, я помню признание Ратко. И я видела взгляды Дорина. Я не слепая, не глухая и не наивный ребенок. Да, с каждым из них были причины, чтобы не отвечать и не реагировать, намеренно закрывая глаза. Да, у меня есть дела поважнее, чем думать о том, кто и как на меня посмотрел, что хотел сказать… но дело ведь в конечном счете не в этом, не так ли? Я просто не разрешала себе. Потому что это… больно. И страшно.

Любить – значит быть заведомо уязвимой. Дать кому-то власть над собой. А я однажды уже дала другому слишком много этой власти.

– Ты же понимаешь, что однажды тебе придется принять все как есть, да? И, возможно, что-то решать по этому поводу, – я неотрывно смотрела на своего неслучившегося мужа. Он в ответ только нервно дернул головой, не поднимая глаз. – Извини. Вообще-то я хотела поговорить о другом.

– А что, общественность интересуют еще какие-то грязные подробности?

Да, скандал в одной из старых семей наверняка привлек все внимание, какое только возможно. Не сомневаюсь, что и газеты пестрят громкими заголовками.

– Не имею ни малейшего представления, что интересует общественность. Я действительно хотела поговорить о другом.

– И о чем же?

– О нас.

Выражение лица Марека в этот момент было бесценно.

Да уж… подозреваю, что подобных разговоров с девушками Марек, звезда военного факультета, признанный герой и любимец студенток всех потоков и факультетов, всегда избегал как огня. А прямо сейчас у него рушится жизнь. И какая-то девица именно в этот момент решила выяснить с ним отношения. Пожалуй, меньше всего он мог ожидать, что это буду именно я.

– Спокойно. Я просто хочу понять. Ты пытался за мной ухаживать. Более того – твоя мать была уверена, что ты намерен сделать мне предложение. А потом ты просто исчез. Что произошло?

– Ты серьезно сейчас?!

– Более чем. О, не волнуйся, меня интересует не почему ты исчез, а почему вообще заинтересовался мной. А еще – что вашей семье было нужно от Дорина Сабо из Квартала мастеров? В целом, у меня есть предположения, мне только нужно их подтвердить. Это твой отец, верно? Он отдавал тебе распоряжения? Или твой брат? Или ты сам – у тебя ведь есть родовой дар? К слову, я знаю, какой он. Просто не волнуйся об этом.

– Что?! Ты… ты сумасшедшая, знаешь об этом?

Ну еще бы. Говорить о чужих родовых дарах – абсолютное табу в старых семьях. Это просто не обсуждают, даже с близкими, если они не родственники. Да что там – мы за годы брака никогда об этом с Мареком не говорили! А вот так запросто вывалить на человека, что знаешь самую тщательно скрываемую тайну его семьи – ну, выглядит в самом деле почти безумно.

– Марек, я абсолютно серьезно. Это важно. И…

– Да в целом – какая разница, – хмыкнул вдруг молодой человек, прерывая меня, шумно отхлебнул из стакана и со стуком поставил его на стол.

А я только в этот момент вдруг осознала, насколько он на самом деле пьян. Нет, взгляд не расфокусированный, руки не дрожат, голос звучит вполне твердо. Просто едва заметно изменились черты лица, просто чуть-чуть растягиваются слова, просто движения как будто слегка отличаются… никто не заметил бы, не знай он этого человека так, как я. Марек всегда умел пить.