Текст книги "Ставь на единорога (СИ)"

Автор книги: Наталья Филимонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

14.3

– Превосходно! – вот теперь наш адвокат улыбнулся мне широко и открыто и уверенно прошел к одному из двух стульев, чтобы усесться, закинув ногу на ногу.

Мама пристроилась прямо на моей кровати, а отец – на втором стуле.

– Итак, что мы имеем на текущий момент…

– Погодите, кэр Потапчик, – я подняла ладонь, – для начала расскажите, что с корпусом теормага. Он сильно пострадал? И… больше точно никого не задело?

Из бессвязного бормотания декана я уже знала, что с момента взрыва прошло не так уж мало времени. В лаборатории мы с Ратко работали вечером после завершения всех занятий. Взрыв произошел уже в сумерках, а завалы разбирали и вовсе в темноте. После этого нас обоих погрузили в целительский сон и подлатали. Сейчас – утро уже следующего дня. И судя по тому, что родители только приехали, а не примчались еще ночью, весточку им отправлять не спешили.

Зато кэру Потапчику папа явно почтой отдал распоряжения еще до того, как выехал сам – раз тот уже успел не только выяснить все самое необходимое, но даже набросать какие-то планы.

– Помимо вас и кэра Милича, несколько студентов и преподавателей обратились в целительский корпус с мелкими травмами – ушибы, ссадины, не более того. К счастью, корпус был почти пуст. Что касается здания… у меня есть первичная оценка стоимости восстановления, – юрист покопался в папке и протянул мне одну из бумаг.

Длинные столбцы с описью имущества я пробежала глазами и остановила взгляд на подчеркнутой цифре внизу. Несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать зрение. Сколько?!

– Там что, разнесло все здание? – неверяще уточнила я. Как мы вообще тогда остались живы?

– Ну что вы. Обрушилась только крыша, и то частично, и несколько внутренних стен. Полностью уничтожена лаборатория, в которой вы находились, и помещения, расположенные в непосредственной близости от нее. Есть трещины на стенах, экспертная оценка состояния перекрытий ниже еще не проводилась. Как я и сказал, это весьма приблизительная цифра. И это, разумеется, всего лишь копия с черновика документа, который ваш секретариат начал готовить по распоряжению ректора. Большая часть корпуса уцелела. Но проводить в нем занятия до полного восстановления невозможно, и это тоже приплюсовали к ущербу. И, конечно, стоимость оборудования, реактивов и иных материалов, находившихся в лаборатории.

– Понятно, – я вздохнула. Ничего сверхценного ни в лаборатории, ни в пустых аудиториях по соседству не было, но кто теперь это докажет?

– Следователь из городского управления порядка прибыл на место сразу, осмотрел место происшествия и опросил свидетелей. Однако главные свидетели, они же пострадавшие, – вы и кэр Ратко Милич, находились на тот момент без сознания. Кроме того, завал на месте вашей лаборатории только частично успели разобрать. Эпицентр взрыва установлен, а вот его причины пока не определены – эксперты только собрали образцы для анализа. Вам предстоит беседа со следователем… и должен предупредить, что он может быть предубежден против вас. Он уже побеседовал с вашим деканом. Тот дал показания, кто и над чем работал в той самой лаборатории. Охарактеризовал вас… как весьма перспективного будущего ученого, однако чрезвычайно увлекающуюся натуру. – Тут я невесело хмыкнула. И ведь ни слова неправды! – Также он сделал экспертное заключение о характере взрыва и возможных причинах, которые могли дать такую картину. Словом… обвинения в ваш адрес не прозвучали напрямую. Но, как я понял, выглядели очевидно.

– А мой лаборант? Ему ничего не грозит?

– О! – адвокат усмехнулся краешком губ. – Об этом юноше можете не беспокоиться. Его собственный декан дал показания… на самом деле выступил с пламенной речью, что его студент – чрезвычайно ответственный молодой человек, не способный на ошибку в лабораторной работе. И опасные эксперименты, по его словам, тот мог проводить только по вашему указанию. Само собой, все это – эмоции, а не факты, и в расследовании ваши имена еще не раз будут фигурировать.

На душе неожиданно потеплело. Эмоции кэра Капойского никому ничего не докажут, но, по крайней мере, Ратко с научным руководителем, кажется, повезло. В отличие от меня.

14.4

– Собственно, главная задача сейчас – не позволить свернуть расследование…

– Свернуть? – я нахмурилась. – Такое вообще возможно?

– Не совсем, но… видите ли, кэри Морриш, сейчас делом занимается городское управление порядка. Однако если следователь уверится, что никакого криминального состава преступления здесь нет – дело можно будет попросту вывести из его юрисдикции. Злого умысла нет – только глупость и халатность. Жертв нет, пострадавших, кроме виновников, тоже нет – остается только материальный ущерб, а этот вопрос может мирно решиться между учебным заведением и семьей Морриш. Будет внутреннее расследование университета и судебный иск о компенсации ущерба. Это как… вообразите, что маг-боевик пришел в гости и случайно поджег дом. На место, конечно, прибудут стражи порядка, но, если никто не пострадал, а боевик признал вину и согласился нести материальную ответственность, то и расследовать нечего. Эксперты оценят размер ущерба, суд обяжет виновного все оплатить. Или даже обойдется без суда, если владелец дома сочтет компенсацию достаточной. Говоря откровенно… следователю из городского управления тоже выгоднее всего именно такой поворот дела. Если вы признаете вину, а руководство университета договорится с семьей Морриш, то и расследовать ничего не нужно. В противном случае – расследование грозит затянуться. Непонятно, за что в нем можно зацепиться, какими и у кого могут быть мотивы для настолько нелепого преступления. С учетом стандартной защиты лабораторий взрыв такой силы едва ли мог быть покушением на вашу жизнь – слишком ненадежно.

– Уничтожены материалы моего исследования, – я со значением посмотрела на отца. Тот задумчиво нахмурился.

– Диссертационная работа одной из соискательниц ученого звания? – хмыкнул адвокат.

Действительно, звучало не слишком серьезно. Мои исследования могли заинтересовать кого-то или помешать кому-то только если… если Ратко прав, и кто-то, как я сама, заранее знает, насколько они важны и к чему все это может привести.

Хотя если бы кто-то вознамерился спасти мир от моих открытий, логичнее было бы все же убить меня. Не боится же этот кто-то, что я снова вернусь? Предположить, что он еще и знает точно о моем даре, – это уже слишком много маловероятных допущений.

Эта мысль натолкнула меня на еще одну. Все же Ратко был прав кое в чем еще – и мне стоит попробовать собрать информацию из всех возможных источников. А раз уж до библиотеки мне пока не добраться…

– Пап, – я старательно подбирала слова, – скажи, а тебе ничего не известно о… дарах других старых семей? Прежде всего – меня интересует дар Вежецких и других родов, которые могут сейчас иметь отношение к университету.

Мама негромко ахнула. Никто никогда открыто не демонстрировал интерес к дарам других родов, а задавать вопросы о чужом даре всегда считалось почти неприличным – это внутрисемейное дело. Но… что уж там, я уверена, что многие на самом деле не отказались бы знать такое.

Сейчас я сделала просто предположение, но оно казалось мне не лишенным смысла. Отец вел дела всех семейных предприятий – и очень неплохо с этим справлялся, хотя, в отличие от многих своих предков, никогда не возвращался в прошлое и ничего не знал наперед. Просто он всегда старался собрать всю возможную и невозможную информацию о каждом из своих партнеров – а среди них попадались и представители других старых семей.

В конце концов, Ратко был не первым, кто предположил, что дело может быть в даре предвидения. Папа тоже допускал такую возможность – и именно в разговоре о Вежецких. Пришло ли это ему в голову случайно или были какие-то основания? Он мог не счесть нужным сообщать об этом, если речь идет о не слишком надежных источниках или чьих-то домыслах.

– Милая, о таком не принято говорить… – начала было мама.

Папа и кэр Потапчик переглянулись.

– Кэри Лианна! – оживленно вскочил вдруг адвокат, подхватывая маму под руку, – Вы ведь хотели еще навестить того юношу, который пострадал вместе с кэри Петрой! Между прочим, он выпустил весь резерв, до последнего стараясь очистить воздух для кэри Петры! Уверен, он заслужил нашу благодарность!

– Да-да, этот мальчик… – мама растерянно оглянулась, но я ободряюще улыбнулась и кивнула, позволяя нашему замечательному юристу увлечь ее из палаты. Похоже, папа предпочтет обойтись без лишних ушей – чьими бы они ни были.

– Кх-кхм, – папа действительно кашлянул чуть растерянно. – Видишь ли, дочь… нет, о чужих дарах мне ничего неизвестно в точности. Но… пожалуй, есть кое-что, что я могу рассказать. Но это в самом деле весьма… – он оглянулся на уже закрывшуюся дверь, – конфиденциальная информация. И я даже не уверен, что тебе она чем-то поможет.

14.5

– Это касается… братьев Вежецких.

Я нахмурилась. О чем таком конфиденциальном папа мог до сих пор умалчивать? Тем более, что о том, каким может быть дар Марека, мы с ним уже говорили, и папа ни словом не обмолвился о том, что ему что-то известно.

– Видишь ли, дочь… это не моя тайна. И… скажем так, это тайна весьма деликатного свойства. Я и сейчас не уверен, что имею право, но… боюсь, если я промолчу, а это окажется важно, после не смогу простить себе. Ты взрослая… давно, учитывая твои прошлые жизни. Там, в будущем, ты была даже замужем. И, думаю, тебе уже не нужно объяснять, что брачные узы… не всегда так прочны, как кажется.

– Что?! – сказать, что я была шокирована – ничего не сказать. – Хочешь сказать, что ты…

Поймав в глазах отца отблеск собственного шока, я облегченно выдохнула. Нет. Папа сам не может поверить, что я так о нем подумала, хоть на долю мгновения. Стало даже стыдно.

– Я?! Нет, разумеется, нет. Мы с твоей мамой поженились, потому что выбрали друг друга – и поверь, это был верный выбор. К сожалению, так везет не всем. Речь идет о твоем дяде Лиоше.

Я кивнула. На самом деле Лиош Маренич вовсе не приходился мне дядей или даже родственником – просто я с детства привыкла его так называть. Дядя Лиош был папиным лучшим другом еще со студенчества. Я была ребенком, когда он уехал на острова. С тех пор иногда приезжал в гости, всегда привозил подарки для меня и мамы, останавливался в нашем доме.

Мареничи – еще одна из старых семей.

А еще дядя Лиош никогда не был женат – ни в одной из жизней.

– Еще в студенческие годы Лиош встретил девушку, в которую влюбился, и она ответила взаимностью. Собирался жениться на ней… а потом ее выдали замуж. Не за него.

– То есть как?! – я почувствовала, как брови сами собой взлетели. Выдать замуж против воли – что за дикость?! Нет, я слышала, что такое бывало – в других странах, особенно в аристократических родах, особенно в прошлом… но у нас, в наши годы?

– Думаю, ее как-то убедили… в любом случае, это было их внутрисемейное дело. Она сама разорвала все связи с Лиошем. Ту девушку звали Марьяна Вежецкая.

– Подожди… мать Марека?! Разве они Вежецкие по матери? Или… но их отец носит ту же фамилию!

С семьей своего мужа в будущем я общалась мало. Почему-то всегда было… не по себе от них. Отец Марека – властный, суровый, всегда меня недолюбливал непонятно за что. Впрочем, в первой жизни он даже говорил о том, что женщина не должна посвящать все свое время работе. А во второй – я уже сама старалась держаться подальше. Что до Марьяны… она казалась бледной тенью за спиной своего мужа и как будто ни о чем не имела отдельного собственного мнения.

А вот то, что Марьяна получила фамилию именно в замужестве, я всегда считала само собой разумеющимся – раз уж у всех членов семьи фамилия одинаковая. Как в семье моих собственных родителей: мама – простого рода, она вышла замуж за папу, а значит, все их дети однозначно принадлежат к роду Морришей и могут быть носителями только дара Морришей.

– Марек и Томаш – Вежецкие по обеим линиям. Марьяна вышла замуж за своего троюродного кузена. Не знаю уж, почему ее семья сочла этот брак таким важным… может, надеялись таким образом усилить родовой дар. Но их надежды, увы, не оправдались… по крайней мере, с первым сыном. У Марека сильный магический дар, а вот родовой дар, похоже, оказался слабее, чем надеялся его отец… а может, вовсе ему не достался. А потом… однажды Лиош явился ко мне изрядно выпившим. Тогда же он упомянул, что старший сын Вежецких стал разочарованием отца… об этом говорила ему Марьяна. Лиош хотел забрать ее и уехать с ней на острова. Из его нетрезвой болтовни я понял… кое-что такое, что ни за что не стал бы никому рассказывать – повторюсь, это не моя тайна. Марьяна снова была беременна. Не знаю, оставались они любовниками все эти годы или все произошло случайно… уезжать она отказалась, осталась с мужем. Томаш получил фамилию Вежецкий, поскольку это род обоих его официальных родителей. Но…

Но дар ему мог достаться рода Мареничей, это папа так и не произнес.

– Его дар ведь должны были проверять, – негромко произнесла я.

Папа неопределенно пожал плечами.

– Лиош оставался в столице до рождения Томаша – и уехал спустя два дня. Один. Что бы там ни показала проверка, если она была, род Вежецких предпочел об этом умолчать. Никакого скандала не случилось.

Я прикрыла глаза. Меньше всего хотелось бы копаться в грязном белье дяди Лиоша и бывших-будущих родственников по мужу.

Итак, что мне все это дает? У Марека и Томаша может быть разный родовой дар. При этом у Марека – слабый или отсутствующий. У Томаша… неизвестно. Братья никогда не были особенно дружны, по крайней мере, напоказ, но…

Час от часу не легче. Я пыталась разгадать ребус с одним неизвестным, а теперь их, возможно, два.

Глава пятнадцатая

Неизбежный визит следователя – малоприметного человека неопределенного возраста и абсолютно незапоминающейся, усредненной какой-то внешности – оставил не самые приятные впечатления. По счастью, кэр Потапчик при этом разговоре присутствовал и пресекал порой не слишком вежливые вопросы. Похоже, меня в самом деле хотят выставить виноватой… а я упрямлюсь и заставляю отвлекаться от дел занятого человека.

К счастью, все равно или поздно заканчивается – и в конце концов я наконец осталась в своей палате одна. Целители готовы были отпустить меня хоть сейчас – но с условием, что в ближайшие сутки я буду под присмотром, а ехать к родителям я отказалась.

Из головы не выходила давняя семейная история Вежецких.

Что я знаю о семье бывшего мужа? На самом деле совсем немногое. И все-таки – возможно, подсказку удастся отыскать именно в собственных воспоминаниях? Я дважды становилась частью этой семьи.

И если это так, то искать ее надо в той части воспоминаний, к которой я даже мысленно все это время старалась не возвращаться – во второй моей жизни.

Вторая смерть, вторая гибель всего – это чудовищно, но… в каком-то смысле она меня освободила. Сняла тот непомерный груз вины, под которым я практически себя уничтожила. Я снова стала… собой. Настоящей. Там, во второй жизни, я будто была кем-то другим. Бледной тенью, живущей чужую жизнь. Такой, как… как Марьяна Вежецкая.

Мысль заставила нахмуриться. Занятно. Марьяна, судя по папиному рассказу, была несчастна в браке с нелюбимым человеком. Вдобавок отец Марека – властный и суровый человек. Ничего удивительного, что его жена боялась лишний раз сказать слово.

А я? Я ведь никогда такой не была. И с Мареком мы любили друг друга… любили ведь? Но разве любовь не должна давать силы, чтобы жить, – а не отнимать их? Почему же всю вторую жизнь я только глубже и глубже погружалась в беспросветное чувство вины перед всеми и вся? Мог ли вообще человек, который знает и любит меня, одобрить решение уйти из науки, которой я бредила с детства, и запереться в доме? Папа, к примеру, пытался меня отговаривать…

Я судорожно вздохнула, прикрыв глаза. Надо просто представить, что все это происходило не со мной. Я плохо разбираюсь в людях и их мотивах. Зато я умею анализировать и сопоставлять. Это просто задача, в которой нужно найти ответы.

Я потянулась к стопке бумаг, оставленных адвокатом на тумбочке у кровати. Прекрасно. На оборотах полно свободного места. Надо упорядочить свои мысли. Вот и карандаш.

Итак… во второй жизни я оказалась в том же самом моменте второго знакомства с Мареком. Эмоции тогда… зашкаливали. Я только что погибла, осознала свое возвращение, поняла, что все живы… Он меня не узнал, а я кинулась ему на шею. Назвала свое имя, напомнила о детстве. Вышла из аудитории вместе с ним, непрерывно что-то говорила, не осознавая до конца, что именно.

Папку с планом исследований оставила на подоконнике и нашла после в деканате. Пометка на полях: выяснить, кто мог находиться в корпусе. Сузить круг.

Марека тогда мой напор, кажется, напугал – он едва не сбежал от меня.

Кого мы встречали тогда в коридоре? Декана Вуйчика – с ним я едва поздоровалась, в деканат зашла позже. Группу первокурсников теормага… был ли Томаш среди них? Не помню. Мог быть.

А на следующий день Марек сам меня нашел и пригласил на свидание. И заверил, что просто пошутил, а вспомнил на самом деле с первого взгляда.

Пометка на полях: изменившееся поведение, нетипично для Марека. За ним бегали девицы всего университета, и он не особенно ценил тех, кто сам вешается на шею.

Тогда я этого не замечала – вообще мало что замечала. Как только схлынула эйфория от того, что все живы, неподъемной плитой навалилось чувство вины. Отношения с Мареком казались единственным, что позволяло держаться на плаву.

Наш роман во второй жизни развивался невероятно стремительно. Как мне тогда казалось – потому что мы связаны и наш союз неизбежен. Очень скоро я познакомилась с семьей жениха и мы объявили о помолвке. Вежецкий-старший меня одобрил, едва взглянув.

Пометка на полях: до сих пор казалось, что он и не мог не одобрить. Все же я из старой семьи, мой род богат и влиятелен – вряд ли можно найти более завидную невесту. Но теперь я знаю, что в прошлом поколении род Вежецких почему-то не одобрил дядю Лиоша – вообще-то тоже весьма завидного жениха, с которым мало кто мог бы соперничать. Если речь шла об усилении или сохранении родового дара, то и я была не лучшим выбором – ведь дети от меня могли унаследовать дар Морришей, а не Вежецких. Значит, для них предпочтительнее могла быть невеста из простого рода. Что не так с их даром и почему меня они приняли?

И еще я бросила университет. Марек только обрадовался, папа отговаривал. А еще – неожиданно вспомнилось – отговаривал Томаш Вежецкий. Говорил что-то о призвании и моем таланте… Старший брат только кривился и просил его не лезть не в свое дело.

Поженились мы тоже как-то очень быстро – почти до неприличия. Мне не хотелось пышных празднеств. Я… замкнулась в себе, не хотела выходить из дома. Отказывалась ходить в гости, в театр, куда угодно, и постепенно Марек перестал меня звать куда-то с собой. Кажется, его все устраивало. Тогда мне казалось, что это тоже потому что он любит меня и готов принимать любой. Но не отказываться же ему самому от нормальной жизни!

Перед глазами отчетливо всплыла картинка: я подхожу к входной двери нашего дома, кладу пальцы на ручку, пытаюсь нажать…

Кажется, мне взбрело в голову прогуляться по городу. Я так давно этого не делала. Захотелось просто подышать свежим воздухом.

Ручка не поворачивается. Я нажимаю еще и еще. На плечо ложится чья-то ладонь. Кто-то из прислуги. Прислуги так много, и они так часто меняются, что я не запоминаю их лиц и имен. “Кэри Петра, вам не следует утомляться… приготовить вам чай?”

Что-то хрустнуло, и я, вздрогнув, опустила глаза. Карандаш сломался.

Пожалуй, эту сцену я записывать не буду.

Я ведь сама тогда решила, что не хочу никого видеть и никуда ходить. Сама оградила себя от всего мира. Сама практически похоронила себя заживо без малого на двадцать лет.

Сама же?

15.2

Прошлая жизнь восстанавливалась в памяти неохотно – будто все это было не со мной. Забавно… первую жизнь я сейчас помню куда отчетливее, чем вторую. Именно ее события воспринимаю как недавние. А вот вторая – будто подернута туманом. Может быть, потому что дни и годы в ней были неотличимы друг от друга.

По сути – я просидела почти двадцать лет, запершись в доме и почти ни с кем не общаясь. Эта жизнь не дала мне ни опыта, ни новых знаний. Только опыт боли и бесконечного чувства вины, в котором я захлебывалась. Умерев снова, я будто… очнулась. Снова самой собой.

Нужно отстраниться от эмоций. Структурировать события второй жизни – так, будто все это было с кем-то другим. Просто промотать, как кадры в синематографе. В каком-то удивительно беспросветном и бесконечном фильме. Его героиня… пожалуй, даже раздражает своей беспомощностью и никчемностью. Ну сколько можно себя изводить и жалеть?

Да, пусть это будет… какая-то героиня. Не я.

Она никого не хотела видеть. Или…

“Любовь моя, эти встречи тебя расстраивают. Может, не стоит? Поверь, никто не станет тебя винить, если ты откажешься”.

Тогда я… она думала, что Марек удивительно хорошо ее чувствует – ведь он не знал, сколько всего связано для нее с университетскими знакомыми. Просто видел, как она замыкается в себе… и старался оградить.

“Петра, твои родители… я очень уважаю твоего отца, но не хотел бы, чтобы он вмешивался в твою жизнь. Нашу жизнь. Он слишком… привык всем управлять и думает, что знает, как для тебя будет лучше. Но ведь это должна решать только ты!”

Она и решала… ей казалось, что сама. С прежними знакомыми перестала общаться практически сразу. С родными виделась с каждым годом все реже. Это случилось как-то само собой.

Муж окружал ее теплом и заботой… особенно поначалу. Потом стал пропадать где-то все чаще, уезжать куда-то. У него была его служба, светская жизнь, какие-то друзья.

“Жаль, что ты не можешь пойти со мной. Все будут с женами… что поделать. Не вини себя, дорогая”.

Она виновата, опять виновата, и перед ним тоже – всегда! Наверняка он вынужден как-то оправдываться за то, что нигде не появляется с супругой. Но мысль о том, чтобы оказаться где-то в толпе, среди нарядно одетых людей, в числе которых наверняка будут лица из прошлого, вызывала теперь панический ужас. Пусть… пусть он сам.

Я зажмурилась, стиснув в пальцах карандаш. Надо наточить его. Правда, все равно непонятно, как записывать весь этот сумбур.

Кажется, прежде всего стоит признать очевидное… и ставшее очевидным почему-то далеко не сразу: Марек двадцать лет тонко, изощренно подпитывал мое саморазрушительное чувство вины. Нет, я не сама решила запереться в доме на годы – меня в нем фактически заперли. Сейчас вспоминалось отчетливо: дверь не раз оказывалась закрыта, когда я хотела выйти. Просто мое внимание тут же отвлекали. Прислуга… слуги обращались со мной так, будто я была больна.

Нет, разумеется, я выходила из дома – но всегда вместе с мужем или кем-то из слуг. Изредка даже виделась с родителями – но тоже никогда не наедине. И никогда с того момента, как вышла замуж, не говорила с ними откровенно и по душам.

Иногда у нас бывали и гости. Нечасто, но такое случалось. На своей территории, в своем доме мне было проще. На таких приемах все называли меня безупречной хозяйкой и идеальной женой. Говорили о том, как повезло со мной Мареку. Еще бы, я так старалась… правда, знала, что никогда не было безупречно все. Он обязательно находил что-то, что я сделала не так – подвядшие цветы в вазе, не совсем уместное платье, не слишком оживленная беседа за столом. А еще я всегда вела себя как-то не так – говорила слишком громко, смеялась не к месту, вмешивалась в разговор. Он замечал все это мимоходом – но, конечно, прощал мне…

Невероятно. Невероятно, что это была я. Жила в этой беспросветности и не замечала.

И при всем этом… Мареку каким-то образом удавалось сделать так, чтобы я продолжала искренне считать, что он заботится обо мне. Что он – тот единственный, на кого я могу опереться. Единственный, кто не только любит, но и понимает меня. И… прощает. Самая я себя простить не могла, а другие не знали, что им есть за что прощать.

Даже теперь, в новой жизни, я осознала все это далеко не сразу. Понадобилось время, чтобы я смогла взглянуть на прошлую жизнь со стороны.

А еще любопытно, насколько отличается поведение Марека в первой и во второй жизнях. Но я как будто для чего-то была нужна ему всегда. Интересно, хоть в какой-нибудь из них он был в меня действительно влюблен?

А ведь я понятия не имею, как должен вести себя по-настоящему влюбленный мужчина. У меня всегда был только он – других я просто не замечала. Девичьи разговоры про парней никогда не были интересны, как и романы о любви.

За окном потихоньку сгущалась темнота. Я и не заметила, как прошел день. Визит родных, разговор со следователем, пара осмотров целителей, невразумительная столовская каша на обед и ужин с доставкой в постель. И воспоминания, которые никак не желали складываться в общую стройную, логичную картинку. Что я упускаю?

Негромкий стук заставил резко обернуться. Надо же… все сегодняшние визитеры входили без стука, как будто на пациентов целительского корпуса не распространяются правила вежливости.

В дверь снова поскреблись. Надо, наверное, ответить.

– Кэри Морриш? – неуверенно спросили по ту сторону, и я едва не рассмеялась.

– Прошу вас, кэр Милич!

Дверь едва приоткрылась – так же неуверенно, и в образовавшуюся щель просунулась рыжая голова. Я, светски улыбнувшись, приглашающе кивнула, и Ратко бочком вошел.

С виду вполне цел. Только одет в несуразную хлопковую пижаму с коротковатыми штанинами, а поверх нее кутается в одеяло, поджимая пальцы на босых ногах. И к груди прижимает какой-то сверток.

– Простите за мой вид! – тут же начал оправдываться он, и я пренебрежительно пожала плечами. Можно подумать, я одета приличнее! Впрочем, свое одеяло все же стоит натянуть повыше. Хотя и без того нельзя сказать, чтобы больничная рубашка открывала взгляду что-то лишнее.

– Ничего страшного. Вам стало скучно? Целители говорят, вам досталось больше, чем мне.

– Ерунда, – парень мотнул головой и сделал еще один неуверенный шаг, покосившись на стул. – Я подумал, ну… вам, наверное, тоже эту жуткую кашу приносили. Ко мне матушка заходила с сестрами, они печенья напекли, я вот подумал, может, вы…

Перекусить на ночь глядя домашним печеньем, сидя в ночной рубашке наедине с молодым мужчиной, да еще и своим студентом? Какое вопиющее нарушение приличий! Марек из той, второй моей жизни наверняка не одобрил бы. Восхитительно!

Я широко улыбнулась. В конце концов, отвлечься от мрачных воспоминаний мне и впрямь не повредит. К тому же каша в самом деле была чудовищна.