Текст книги "Киноманьяк 3 (СИ)"

Автор книги: Наиль Выборнов

Соавторы: Дмитрий Досужий
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10
Кровь, пролитая в Вашингтоне

Мартин стоял на обочине, снимая проезжающие мимо машины. На камеру попал фургон «Слипстрима», а затем мой «Олдсмобиль». Проехав мимо режиссера, я свернул к обочине, настолько широкой, что она напоминала еще одну дорожную полосу. Мартин сложил камеру в сумку, захлопнул крышку багажника и сел на место пассажира. Я пропустил несколько машин и неспешно выехал на дорогу.

– Не думал, что скажу это, но мне здесь нравится, – сказал он.

В столицу США вели две дороги – межштатная Interstate 95 и автобульвар, который связывал Вашингтон с Балтимором. Именно по бульвару мы и поехали: скоростной режим здесь ниже, зато путь ощущался безопасным и потому расслаблял.

Дальнобойщикам и курьерам сюда въезжать запрещалось, по пути нам попадались только легковые машины.

Встречный поток отделяла от нас зеленая полоса с аккуратно стриженной травой. Ее украшал узор опавших желтых листьев. По правому борту я наслаждался видом полян, болотистых низин и осенних лесов. Природу от обочины разделяли барьеры из белого камня.

До Вашингтона мы добрались за час приятной, медитативной езды. Первым же делом я повел «Олдсмобиль» в сторону Национальной аллеи, где мы запланировали эпизод для «Турне». Но сначала нам требовалось забрать разрешение на съемку в Службе национальных парков США, поэтому после въезда в историческое ядро Вашингтона я сразу же свернул к дороге вдоль реки Потомак. Через десять минут асфальт привел нас к мосту, ведущему на ухоженный полуостров с редкими и симпатичными административными зданиями. Я припарковался около одного из них, встав под флагом, изображающим щиток с деревом, и заглушил двигатель.

Мартин запросил разрешение еще две недели назад, как только эта сцена появилась в сценарии. Так как исторический центр обслуживала парковая служба, запрос режиссер направил именно к ней. Идти мне туда не хотелось совершенно, поэтому с Мартином пошел Кристофер. Ждал я их полчаса, гуляя вдоль парковки и дыша прохладным осенним воздухом. Стоял приятный запах сырой травы, на фоне щелкали огромные ножницы – садовник подрезал кусты на зиму.

Из офиса парковой службы Мартин вышел абсолютно счастливым. Приблизившись, он помахал бумажкой с государственной печатью. Разрешение обошлось в чисто символические пятьдесят долларов. Стоило всем нам вернуться в машину, как на стоянку заехал фургон «Слипстрима».

– В центре мест вообще нет, никаких парковок, – объяснил Марк, припарковавшись рядом со мной. Мы общались, опустив стекла. – Там негде встать. Местные сказали, что здесь ближайшее место, где мы можем оставить тачку.

Я еще не успел завести двигатель, поэтому просто вытащил ключ из замка зажигания. Затем мы вышли, я взял сумку с увесистой камерой, Мартин закинул на плечо штатив и поднял стабилизатор, и всей толпой мы пошли по тротуару в центр. Крис знал, что звук мы писать не будем, но все равно взял с собой телескопическую удочку с микрофоном – просто на всякий случай.

Путь до центра на машине занимал десять минут, а пешком нам пришлось переть почти час по идеально ровной прямой. К счастью, погода располагала к прогулке, да и никто не был против – все и так устали сидеть, разъезжая по несколько часов от города к городу.

Радовала архитектура. Как объяснил Кристофер, ставший нам своеобразным гидом по истории Америки, главный ансамбль Вашингтона застроен в стиле неоклассицизма.

– Некоторые исследователи даже называют его американским классицизмом, – говорил он.

Белые стены, колонны, высокие потолки и большие окна, при этом – никаких вычурных изысков, никаких лишних статуй или узоров, только строгие и величественные формы.

– Так решили Отцы-основатели, – подытожил Крис на ходу. – Они хотели подчеркнуть преемственность новой Америки и Старого света. Их вдохновляли идеалы античных республик…

Я быстро перестал слушать Криса и потерял нить повествования. Меня больше занимала Роза, с которой мы держались за руки. Мы то и дело переглядывались, обсуждая монументальность Вашингтона. Мне нравилось то, что я вижу, а вот мою подругу местная архитектура почему-то угнетала.

– У кого как, а у меня весь этот мрамор не вызывает ассоциаций со свободой. Скорее, наоборот.

К счастью, туристов в центре оказалось мало – видимо, не сезон, поэтому нашим съемкам ничего не грозило. Мартин надел стабилизирующий жилет, я помог закрепить камеру на ручной платформе, и съемки официально начались. В этом эпизоде Дуглас с Розой гуляли по проспекту Национальной аллеи. Сначала они побывали рядом со статуей Линкольна, прошли мимо музея воздухоплавания и астронавтики, а затем полюбовались зданием Смитсоновского института, который немного выбивался из общей архитектурной композиции: он напоминал готический замок из красного кирпича.

– А зачем вообще мы это снимаем? – спросил Джордж между сценами, когда Мартин переставлял камеру.

– Сами подумайте, у нас экономический кризис, кругом грязь и разруха, в фильме все это будет. А теперь посмотри, какие здесь лужайки, как здесь ухожено, на все эти исторические таблички. И обрати внимание на тишину, как будто бы время застыло.

– Ну и? По-моему, правительственные здания не слишком хорошо подходят для твоего фильма. Тут неподалеку Белый дом, мне это совсем не нравится, – заметил Джордж.

– Если говорить коротко, то мне нужны спокойные кадры, чтобы разбавить фильм. Представь, как это будет выглядеть. Красота, тишина, а потом после одной монтажной склейки – бах! – начинается концерт, гремит музыка. Разве не круто? Чтобы развлечь зрителя, нужны короткие передышки. От сплошного действия легко можно утомиться. А я не хочу, чтобы мои зрители утомлялись.

Мы дошли до Монумента Вашингтону, самому большому в мире обелиску, как сообщил Кристофер. От него же мы узнали, что сделан он из гранита, а облицован мрамором из штата Мэриленд. Обелиск окружали американские флаги, их трепал ветер, и Мартин с удовольствием заснял движение ткани. Внутри Монумента режиссер предъявил разрешение на съемку, мы занесли камеру в кабину лифта, установили ее на штатив, я нажал на одну из двух кнопок, и кабина тронулась наверх. Когда двери раскрылись, мы вышли в тесную комнатку – обзорную площадку с четырьмя окнами. Из одного такого окна с толстым стеклом простирался вид на всю аллею, посреди которой находился Зеркальный бассейн с идеально чистой и спокойной водной гладью.

Обратный путь занял у нас еще целый час. Мы расселись по машинам и выехали из центра в сторону даунтауна, застроенного как новыми домами из стекла и стали, так и старыми – прямиком из девятнадцатого века. И в отличие от застывшего вне времени исторического ядра, эта часть города жила в настоящем, где процветало уличное насилие, безработица и вездесущий мусор. Буквально в пятнадцати минутах езды от Капитолия я увидел запущенные улицы, где царила атмосфера упадка, как и во всех городах, что мы посещали до этого. Те же самые заколоченные двери, выбитые витрины, обшарпанные вывески прямиком с прошлого десятилетия и минимум пешеходов, словно по городу прокатилась смертоносная эпидемия.

Мы сняли номер в отеле с видом на дорогу, оставили вещи и пошли обедать. Концерт был запланирован только на завтра, и у нас было около тридцати часов свободного времени. Гулять по явно криминальному району я совсем не хотел, не было такого желания и у Розы, поэтому мы остались дома. Несколько часов я перечитывал сценарий, а певица сочиняла что-то, тихо напевая себе под нос. Мы не мешали друг другу. Под вечер она спросила меня:

– Джош, а что мы будем делать, когда приедем в Майами? – Роза легла рядом со мной и забрала из моих рук сценарий. – Поговори со мной? Мы не обсуждали это.

– Я полечу в Голливуд, ты разве не помнишь?

– Помню. Но что будет с нами?

– То есть?

– Не глупи, Джошуа. Что будет с нашими отношениями? Я не полечу с тобой в Лос-Анджелес, мне нечего делать в Калифорнии. Я поеду обратно в Нью-Йорк, – Роза говорила мягко и немного грустно. – И я буду скучать по тебе. Очень сильно, Джош.

– И я буду по тебе скучать. Но и от Голливуда я не могу отказаться, понимаешь?

– Я не хочу, чтобы ради меня ты бросал свою мечту, – сказала она и улыбнулась.

Я погладил ее по щеке. Она прильнула ближе.

– Спасибо, – сказал я. – Для меня это очень важно. Ты тоже должна петь, я верю, у тебя большое будущее. Люди сходят с ума от твоего голоса.

– Как думаешь, мы сможем видеться хотя бы иногда? Ты же можешь летать ко мне на самолете, а я – к тебе. Ты же будешь актером. Разве бывают нищие актеры?

– Поверь, бывают. Большинство актеров живет от зарплаты до зарплаты, как обычные трудяги по всей стране.

– Но ты же целишься выше.

– Да, выше некуда.

– Это правильно…

– Я думаю, мы можем видеться хотя бы раз в месяц или два. Без проблем. И мы точно должны встретиться на Рождество, – сказал я.

– Ну уж нет, глупенький, на Рождество у меня будут концерты. Но мне нравится ход твоих мыслей. Но пообещай мне кое-что.

Я приготовился к тому, что она попросит чего-нибудь такого, что я не смогу принять.

– Мы не будем с тобой создавать семью, – строго сказала она.

– Почему нет?

– Как ты себе это представляешь? Нет, сначала мы должны встать на ноги, стать кем-то. Идти к мечте, пока мы молоды. Я бы хотела создать с тобой семью, правда, но точно не сейчас. И не в ближайшие годы, наверное.

Я прислушался к своим чувствам и понял, что совсем не против такого расклада.

– Знаешь, думаю, ты права. Когда я стану большим актером, а ты – рок-звездой, мы сможем купить особняк и жить вместе. Будешь читать мне сценарии, как жена Маккуина?

– Ну уж нет, Джош, я не люблю читать. Я больше люблю стихи. Особенно Эмили Дикинсон. По сути, все мои песни – это просто подражание ей…

– Все мы кому-то подражаем, – сказал я, думая об актерах, карьеры которых еще даже не начались, но которые вдохновляли меня. – Я надеюсь, кто-нибудь в будущем будет подражать уже нам с тобой.

– Было бы славно. Тогда я пойму, что жила не зря.

– В общем… – я поправил прядь на ее лбу. – Сначала становимся известными, а потом думаем о свадьбе?

– Не торопи события, ковбой. Если я узнаю, что ты трахаешься с актрисами за моей спиной, я пристрелю тебя, Джошуа Клейтон, – сказав это, она ткнула в мой лоб пальцами, сложенными пистолетом. – Бэнг-бэнг, как у Синатры. Ты предал мое сердце и красоту тех заливных лугов, что подарила я тебе…

– Это из новой песни?

– Только что придумала, само пришло. Я думаю о том, как ты мне изменяешь, и это вдохновляет меня. И еще приходит рифма, если я думаю, как стреляю тебе в лоб за эту измену.

– Роза, убийство бойфренда навредит твоей карьере.

– Тогда я просто брошу тебя, – сказала она кокетливо.

Мы поцеловались, я крепче прижал Розу к себе, ощущая очередной прилив возбуждения. Она ответила взаимностью. Наш диалог возобновился через несколько часов.

– Мне хорошо с тобой, – томно прошептала Роза, – здесь и сейчас. Мне кажется, мы созданы друг для друга.

Слова Розы повторились в моем сознании – один в один. «Мы созданы друг для друга». Но это сказала совсем другая девушка, с другим голосом, более мягким и заботливым.

Вдруг, в моих мозгах болью отозвалось чужое воспоминание. За одно мгновение я вспомнил об Оклин, своей девушке… Нет, это была девушка Джоша. Они поклялись друг другу в верности, он обещал, что женится на ней, когда вернется из миссии, и затем они переедут в Нью-Йорк. Она тоже хотела жить в большом городе. Джош по-настоящему любил ее.

Я схватился за голову. Боль прокатилась дальше, заполнив череп. Я сжал челюсти. На ум пришло видение, как убили Джоша – от первого лица, это было его воспоминание. Меня отбросило в тот момент.

От удара кулаком в висок я упал на пол, мое тело охватили конвульсии. Но я еще оставался в сознании, когда меня подняли и бросили в ванную чашу. Мир исчез в толще воды, звуки затихли. Я попытался двинуть рукой, но тщетно, тело не слушалось. Попробовал вынырнуть, вдохнуть немного воздуха – бесполезно. Легкие наполнились водой.

В последний миг своей жизни Джошуа подумал об Оклин.

– Джош, что с тобой? Джош!

Я потряс головой. Наваждение прошло. Я лежал на полу, рядом на коленях сидела Роза, смотря на меня глазами, широко раскрытыми от ужаса. Я выдохнул, огляделся, пытаясь понять, где вообще оказался. Вся голова пульсировала, тело ломило. Через пару секунд я вспомнил, кто я и где.

– Что это было? – спросила она. – Как ты себя чувствуешь, ты в порядке?

– Не знаю, – я коснулся виска. Фантомная боль тут же утихла. – Раньше такого не было. Что случилось?

– Ты мычал, как будто бы тебе очень больно, ты держался за голову, а потом, потом ты скатился с кровати на пол. Я так испугалась!..

И тут она не выдержала, заплакала. По ее щекам потекли черные слезы. Я прижал ее к себе, не чувствуя внутри ровным счетом ничего, как будто бы из меня вырвали душу.

* * *

Как и оговаривалось заранее, мы подъехали к Мемориалу Джефферсона у речного берега. На небольшой парковке стоял черный «Шевроле Малибу», рядом курил Джеймс Кларк.

– Клуб называется «Девять-тридцать», это в даунтауне, – сказал я нашему актеру. – Сейчас мы туда поедем, садись на хвост, я покажу дорогу.

– Сейчас не могу. Я хочу навестить отца на Арлингтонском кладбище.

– Сочувствую, – сказал я.

– Спасибо. Насколько я знаю, его убили на Окинаве. Слышали про битву за Окинаву?

– Да. Это «Стальной тайфун» сорок пятого года, – сказал Кристофер.

– Приятно знать, что кто-то еще помнит об этом, кроме меня, – Джеймс плюнул в ладонь и затушил о нее сигарету. Затем метким броском отправил ее в урну. – Ладно. Увидимся на месте, парни, я буду там через час. Только объясните, куда вообще ехать.

* * *

Неподалеку от нашего отеля стояло солидное восьмиэтажное здание – «Атлантик-Билдинг», построенный лет сто назад. Его целиком занимали коммерческие офисы, и спереди фасад выглядел вполне опрятно, а вот сзади – не очень хорошо. Именно с этой стороны располагался клуб, вход в него мы нашли не сразу – дверь терялась среди между витринами бакалеи и алкомаркета. Вывески тоже не было, просто на двери красовалась надпись «9:30» со шрифтом, повторяющим цифры табло электронных часов.

Этот клуб с одной стороны мало чем отличался от предыдущих, но находится в нем было намного неприятней. На входе коридор резко поворачивал вправо, расширяясь и образуя длинный холл с низким потолком, который подпирали чугунные колонны. Собственно, эта комната и была клубом. Сидячих мест нет, как и вентиляции: внутри стоял сырой, немного гнилостный воздух, словно в склепе. Вот только в склепе должно быть холодно, а тут – жарко и душно.

Мы разминулись с доской объявлений, на которой главным событием недели было выступление «Слипстрим Эмоушен», назначенное на этот вечер.

Пока Мартин надевал стабилизатор, музыканты раскладывали оборудование, а Кристофер искал место для микрофона, я болтал с Джеймсом, нашим единственным наемным актером. Мы обсуждали эпизод, как вдруг у наших ног пробежала здоровенная крыса – и умчалась в полутьму у барной стойки.

– Ну и дыра. Но мне хотя бы не стыдно курить здесь, – сказал Джеймс и стряхнул пепел на почерневший бетонный пол.

Концерт прошел отлично. Пришла крайне разношерстная толпа – молодые панки и хардкорщики, стильные любители новой волны с бредовыми, часто экспериментальными прическами, а также ничем не примечательные слушатели. Я даже заметил парочку человек в приличных костюмах, поговорил с одним из них, и он оказался сотрудником Министерства юстиции США. Были здесь и подростки, явно несовершеннолетние, – вышибала на входе рисовал маркером красные кресты на их запястьях, чтобы бармен не наливал им алкоголь.

Когда пришло время, начался концерт. Ритм-машина с нарастающим жестким звуком задала темп танцующей толпе. Суровые синты заставляли чугунные колонны гудеть. Вибрации проникали прямо в сердце, и оно билось сильнее. Я ощутил, как в мою кровь попал адреналин. Голос Розы смягчил обжигающе-холодное звучание музыки, ее слова успокаивали, и это приносило облегчение, сравнимое разве что с эйфорией.

Удивительно. Во всех клубах «Слипстрим Эмоушен» играл одни и те же песни, но звучал совершенно иначе, дарил совсем другие чувства. В Филадельфии концерт прошел одним взрывным мгновением, словно на ускоренной перемотке, и хотелось послушать все их песни еще раз. В Балтиморе музыка была свирепой и мощной, неостановимой, как локомотив, несущийся на полной скорости. А здесь, в Вашингтоне, выступление ощущалось как никогда искренне, музыка казалась живой, настоящей.

Похоже, в каждом городе был свой собственный дух. От чего он зависел? Не знаю. Возможно, от настроения музыкантов, а может, от акустики зала. Но было в этом нечто таинственное, необъяснимое.

После съемок концерта мы приступили к главному эпизоду вечера. Вот, как он выглядел в сценарии:

НАТУРА. ТРОТУАР У КЛУБА – ВЕЧЕР

Сара выходит на улицу после выступления. Кругом люди, они обсуждают концерт и курят. Сара достает пачку сигарет, сразу несколько фанатов протягивают руки с зажигалкам. Ее лицо подсвечивают бензиновые огни. Она прикуривает и затягивается, затем выдыхает облако дыма и благодарно кивает.

ФАНАТ № 1

Эй, Сара, а что это за жанр? В котором ты играешь.

САРА

Нет никакой разницы, как я называю этот жанр, потому что название придумают музыкальные критики. Так постоянно происходит.

ФАНАТ № 2

И все-таки? Синт-панк?

САРА

Говорю же, это неважно. Жанры – это условность. Их не существует, а значит их и обсуждать не надо. Я верю только в страсть.

Из толпы выходит человек со шрамами на лице. Он слегка трясется от возбуждения – перед ним Сара, его кумир и секс-символ. Он подходит ближе, встает почти в упор и облизывает губы. Сара смотрит на него непонимающе и с отвращением.

ЧЕЛОВЕК СО ШРАМАМИ

Я знаю, что такое страсть, моя хорошая. Страсть – это желание. А любые желания глубоко порочны, потому что приносят только страдания.

САРА

Мы знакомы?

Человек со шрамами вытягивает шею, его губы приближаются к Саре. Девушка шагает назад и ударяется спиной в стену, отступать ей некуда. В ее губах горит сигарета. Человек со шрамами приближается к ней и нюхает ее шею.

ЧЕЛОВЕК СО ШРАМАМИ

Я все о тебе знаю. И я все люблю в тебе, Сара. Особенно мне нравится твой запах после концерта. Твоя страсть необыкновенна. Я переживаю за тебя, дорогая. Ты сгоришь из-за своих желаний. Я помогу тебе выжить. Я вырву из тебя твой голос.

ФАНАТ № 1

Эй, приятель, отвали от нее.

Фанат кладет руку на плечо Человека. Тот сразу же достает нож из-за пояса и прокалывает ладонь Фаната. Фанат кричит от боли. Изо рта Сары выпадает сигарета.

На крик прибегает Дуглас. Человек со шрамами замечает телохранителя и замахивается ножом на Сару, он целится ей в шею. Дуглас успевает как раз вовремя – схватив девушку за плечи, он отбрасывает ее на тротуар, и клинок проходит мимо.

ДУГЛАС

Ты крепко встрял, приятель. Я этот нож тебе в жопу засуну.

ЧЕЛОВЕК СО ШРАМАМИ

Я хочу помочь ей!

ДУГЛАС

Тебе самому нужна помощь.

Дуглас прямым ударом бьет Человека в лицо. От удара у Человека брызгает кровь из носа, слышится хруст. Но Человек не отступает, он истерично улыбается, кровь заливает его кривые зубы.

Между ними завязывается драка. Человек пытается убить Дугласа, он машет ножом. Дуглас профессионально уходит из-под замахов, но несколько раз лезвие касается его рук и оставляет резаные раны. Как назло, перед этим он снял свою кожаную куртку и остался без защиты.

В конечном итоге Дуглас побеждает. Он берет руку Человека в захват и разжимает его пальцы, нож падает на тротуар, залитый кровью Дугласа. Человек со шрамом бьет лбом в голову Дугласа, от этого внезапного удара Дуглас ослабляет хватку и врезается спиной в стену. Человек со шрамами сбегает, расталкивая зевак вокруг. Сара падает на колени перед Дугласом.

САРА

Ты в порядке?

ДУГЛАС

Черт, я его упустил. Прости, Сара.

САРА

Я думаю, мы больше его не увидим. Мы же уедем из города завтра. Нет, мы уедем прямо сейчас. Ой, нет, сначала мы сводим тебя к доктору. В общем, не переживай. Он исчез.

Дуглас отворачивается и молчит. Потому что он знает: маньяк еще вернется. Он уже видел его в прошлом городе. Человек со шрамами явно преследует их.

ДУГЛАС

Лучше бы ему и правда не возвращаться. В следующий раз я убью его.

Глава 11
Любовное письмо в Шарлотте

Утром Мартин потащил меня с Кристофером в кинотеатр на краю города, и мы продали очередную копию. На сей раз Крис надавали на жалость, выставив нас нищими и совершенно никчемными парнями. Каким-то образом он понимал, на каких струнах играть, чтобы получать от людей желаемое.

– Поймите, мэм, мы едва сводим концы с концами, нам в первую очередь важно поделиться своим творчеством с миром, – говорил он властной женщине, управлявшей кинотеатром. – Я понимаю, вы занимаетесь бизнесом, а не благотворительностью, поэтому нам не нужен аванс. Пятьдесят на пятьдесят вас устроит?

На улицу мы вышли с очередным контрактом на три недели проката.

Музыканты тем временем успели дать интервью местной газете. Отобедав, мы загрузились в машины и поехали по трассе I-95 на юг, в сторону Ричмонда.

Дорогу окружали лесистые холмы с обеих сторон, поэтому возникало чувство, что наш автомобиль мчится по дну красно-золотой впадины.

Когда я проехал мимо въездного знака штата Виргиния, горизонт разгладился, фермерские угодья пришли на смену лесам с их соснами и дубами.

Через полтора часа, когда до Ричмонда оставалось рукой подать, мы приехали в городок Досуэлл, а точнее – в парк развлечений «Королевские владения». Мартин хотел снять здесь романтический эпизод.

Оставив машины, мы вошли внутрь шикарной арки с разноцветными лампочками. Большую часть парка занимали причудливо изогнутые трассы американских горок. Рельсы уходили высоко в небо и петляли чуть ли не под самыми облаками. По крайней мере, такое впечатление складывалось снизу.

Сами американцы называли эти горки не иначе как роллер-коастерами.

Разрешения на съемку Мартин еще не получил, поэтому первым делом мы отправились на поиски владельца. Меня сразу же удивило, как много здесь людей, учитывая середину рабочего дня и прохладную осеннюю погоду. Отдохнуть в «Королевские владения» приезжали семьями аж в трех поколениях, от внуков до дедушек, и все вместе они наслаждались аттракционами. Мне сразу представилось, как эти самые дедули в детстве ходили на точно такие же американские горки, только тогда трассы были не стальными, а деревянными.

Побродив по лабиринту под переплетением роллер-коастеров, мы нашли сувенирный магазин с офисом. Владелец парка согласился на съемки своих владений, но попросил за это сто долларов – и это только за час работы. За второй пришлось бы заплатить еще столько же. Мартин без лишних вопросов отдал ему сотню, и мы тут же начали играть, войдя в образы.

Камера выхватывала наши легкие улыбки. Дуглас и Сара за руки не держались, но их кисти то и дело касались как бы случайно. Певица что-то увлеченно рассказывала, постоянно поправляя челку, а вышибала молча слушал и при всей своей суровости выглядел счастливо. Они прекрасно проводили время в компании друг друга.

Не обошлось без традиционной для жанра сцены, в которой Дуглас вручает Саре призового медведя. Ради этого пришлось выиграть по-настоящему: кассир надел мне на голову треугольную шляпу и вручил пневматику, прикованную цепью к стойке. Я перестрелял из ружья всех жестяных солдатиков-англичан и получил плюшевую игрушку в качестве приза.

По задумке Мартина, диалоги в этих сценах не нужны, главное – передать ощущение комфорта и влюбленности. Поэтому Роза спокойно говорила со мной о всем, что взбредет ей в голову, ее речь все равно не записывалась. Кристофер тем временем бегал повсюду с диктофоном в одной руке и микрофоном-шотганом в другой, у его ног болтался толстый шнур, связывающий два устройства. Он записывал звуки самого парка: смех и визг детей в вагончиках на горках, работу аттракционов и тому подобное. Когда я стрелял, он стоял рядом с удочкой над моей головой, записывая воздушные хлопки, издаваемые пневматической винтовкой.

Пока мы гуляли, записывая сцену за сценой, Роза спросила меня о моем прошлом.

– А чем ты занимался до того, как устроился вышибалой?

– Я был мормонским проповедником.

– Что? – она наигранно раскрыла рот от удивления и улыбнулась. – Да ну! Не может быть.

– Это правда, Крис не даст соврать. Мы с ним из одной общины в Юте.

– И Крис был мормоном?

– О да. Но мормон из него был не самый лучший. Ему постоянно приходилось вертеться, чтобы не спалиться. Знаешь, он нарушал все свои запреты.

– Наверное, поэтому он теперь такой… как бы это сказать?.. Хитренький.

– У некоторых людей хитрость с возрастом превращается в мудрость. А другие становятся богатыми подлецами. Надеюсь, Крис все-таки останется хорошим парнем.

– Так ты мормон, да? Я ничего о вас не знаю. Это что-то типа харизматов, да?

Я кратко рассказал Розе о том, как меня чуть не убили – и как после этого я бросил миссию, чтобы уйти в киноиндустрию. Без подробностей о переселении душ из будущего в прошлое, конечно.

– Наверное, твоя родня теперь волнуется? – спросила она.

От этого вопроса у меня голова пошла кругом. Вспомнились родители, их лица и надежды, которые они на меня возлагали. На ум пришли старшие братья и младшая сестра, наш большой дом в Прово – городе неподалеку от Солт-Лейк-Сити.

Но это была не моя семья, а семья Джошуа Клейтона. Я напрягся, пытаясь вспомнить свою настоящую родню. Без толку.

Раньше воспоминания Джоша радовали меня, потому что я начинал лучше его понимать. К тому же я надеялся, что с его прошлым ко мне вернется и моя собственная память. Но теперь я понял: не вернется. Образ Джошуа оживает, осколки его воспоминаний собираются в моей голове, я лучше узнаю этого человека, но с каждым таким озарением по-прежнему не знаю, кто я такой на самом деле. Скоро у меня, наверное, чужих воспоминаний будет больше, чем собственных, накопленных с того момента, как я очнулся в этом теле.

Неизменные остается только одно – желание стать кинозвездой. Эта мысль придает мне идентичности, я опираюсь на нее, чтобы оставаться собой. Похоже, именно моя мечта дает силы сохранять рассудок.

Пока я думал, играя молчаливого громилу, Роза продолжала говорить:

– … я вообще-то не из религиозной семьи.

– А из какой ты семьи?

– Неполной. Отец рано умер, я его не помню, а мать постоянно таскала домой своих новых парней, пока не состарилась. Так и живет одна теперь. – Все это она говорила с улыбкой, чтобы не выходить из образа. Со стороны наш разговор выглядел невинным флиртом.

Пока мы гуляли, жизнь кипела вокруг: поставить сцену с таким количеством людей было бы невероятно сложно. К счастью, этого и не требовалось, никто даже не подозревал, что в парке идут съемки фильма. На заднем плане постоянно происходило что-то интересное: вот дети и взрослые пробираются по канатной дороге, а вот мимо проезжает миниатюрный паровоз с уставшим аниматором в костюме Скуби-Ду в заднем вагоне. Мы прошли через несколько тематических зон, из которых мне больше всего понравилась «Интернациональная улица» с ресторанчиками и магазинами в европейском стиле. Посередине стояла десятиметровая реплика Эйфелевой башни.

Остальные музыканты купили билеты на горки и попросили снять их для фильма, идея Мартину сразу же понравилась. Затем на горки купили билеты мы с Розой.

Перед тем, как вагончик тронулся, режиссер заснял движение наших ладоней. Сара боялась предстоящей поездки и попросила Дугласа взять ее за руку.

А затем началось движение. Вагон медленно попер вверх под крутым углом, заехал на многоэтажный выступ и рухнул вниз под оглушительные крики – я попробовал сидеть с закрытым ртом, сохраняя небрежное хладнокровие, но внезапно из моего живота ко рту подступил болезненный ком, и мне все-таки пришлось разжать челюсти и выкричать наружу эти ощущения.

На полной скорости мы промчались по двум мертвым петлям подряд, а потом трасса превратилась в головокружительную спираль.

На протяжении всего съемочного процесса за нами ходил прыщавый менеджер, которого приставил владелец парка. Он лениво поглядывал на секундомер. Когда мы уже почти закончили, объявился Джеймс Кларк

– Ты опоздал, – отчитал его Мартин. – Мы же договаривались.

– Я проскочил Досуэлл, пришлось делать крюк. Извини, – сказал он с сигаретой в зубах.

– Надо снять с тобой сцены. Я уж думал, придется потом тебя в другом парке развлечений снимать.

– Съемки? – вмешался менеджер. Он потряс секундомером перед лицом Мартина. – Ваше время истекло, мистер. Придется заплатить еще сто долларов моему боссу. Таковые условия, ничего личного.

– Эй, приятель, – к менеджеру подошел Кристофер. – Этот твой босс получит сто баксов, а что получишь ты?

– Эм, о чем ты говоришь? – паренек растерялся.

– Я говорю о том, что ты можешь заработать двадцать баксов, если разрешишь нам поработать еще полчасика. Легкие деньги, согласись?

– Я… я даже не знаю. А если он узнает?

– Не узнает, – настоял Кристофер. – Соглашайся, это хорошие деньги. Как вся твоя смена, да? Поставь таймер на паузу, приятель.

– Ну… ну ладно.

Через пятнадцать минут на пленку попала сцена, в которой Человек со шрамами преследовал Сару. Он шел за ней в отдалении, выглядывал из-за углов, прятался за воздушными шарами и надувными клоунами. Дуглас иногда оборачивался, словно чувствовал, что за ними следят, но псих тут же исчезал из виду.

* * *

В Ричмонде мне понравилось. Мы удачно заехали со стороны самого, пожалуй, красивого квартала со зданиями, построенными в самых изысканных архитектурных стилях прошлого века. Это была улица с плотно расположенными друг к другу коттеджами, напоминающими о викторианской эпохе.

Но выступали музыканты не здесь. Мы уехали дальше через промышленный район с кирпичными табачными фабриками. Запах тут стоял специфический, густой и навязчивый, я попросил моих пассажиров закрыть окна, чтобы не пускать эту вонь в салон. Однако запах все равно проник, и мы стали гадать, на что он похож. Мартин учуял что-то вроде сырой земли, Кристофер – нечто сладкое с ноткой карамели, а я не ощущал ничего, кроме горечи.

И хотя мы очень быстро миновали заводской район, эта горечь еще несколько дней стояла у меня в носу.

Фильмокопию Кристофер продал не сразу: нам пришлось проехать несколько кинотеатров и получить первые отказы. В итоге копию мы отдали автокинотеатру на окраине города уже под самый конец дня.

Музыканты выступали в клубе «Хард Таймс», и это было, пожалуй, самое приличное заведение после «Дариуша». Не такое изысканное, но уютное. Как минимум, внутри ничем не воняло, работала вентиляция, а под ноги мне за весь вечер не выскочило ни одной крысы.