Текст книги "Киноманьяк 3 (СИ)"

Автор книги: Наиль Выборнов

Соавторы: Дмитрий Досужий
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 19
Какие еще Канны?

Подходил к концу март. В один из дней своей учебы в киношколе я столкнулся с парнем, который сидел на подоконнике и читал какую-то потрепанную книжку в мягкой обложке. Что-то о творчестве Эдварда Мунка. Он как будто старался выглядеть незаметным, но только вот у него упрямо это не получалось. Уж слишком выразительное у него было лицо – в основном из-за тяжелых век.

Я легко узнал его. Потому что это был Николас Коппола, более известный в мире как Николас Кейдж. Точнее, он только станет известным, а сейчас он никто иной, как потенциально талантливый племянник уже великого дяди.

И он пошел учиться в актерскую школу. Мне почему-то очень захотелось с ним познакомиться. Я подошел к нему и спросил:

– Здесь свободно? – кивнул на оставшийся участок подоконника.

– Свободно, – пожал он плечами, не отрываясь от книги, осмотрелся и проговорил. – Здесь, правда, и так места полно.

– Тут свет лучше всего падает.

Он усмехнулся, после чего чуть подвинулся. Я сел на подоконник, он посмотрел на меня поверх книги, после чего вдруг протянул руку.

– Николас.

– Джош, – ответил я, пожимая его ладонь. – Джош Клейтон.

Он явно специально не стал упоминать фамилию. Никогда не хотел ассоциироваться с дядей.

– Снимался уже где-нибудь, Джош? – спросил он, пристально посмотрев на меня.

– То тут, то там, – ответил я, пожав плечами. – Сняли с друзьями независимый фильм, который открутила «Трома», а теперь вот в «Богатых сестричках». Ну и было еще несколько маленьких ролей.

Про «Последнего белого» и мою роль Белого Ублюдка в нем я промолчал. Я вообще надеялся, что этот фильм забудется, не сохранится, и я не стану в конечном итоге символом для скинхедов. Каким меня посчитала одна из банд нью-йоркских расистов.

– «Трома»? – он чуть усмехнулся. – Что там, кровь и секс во все поля?

– Не совсем, – я улыбнулся. – Но драк много. И фильм собрал в прокате неплохо, вот сейчас его здесь крутят.

– А что за кино?

– «Отпор». Слышал?

– Нет, извини. Слышал о нем, но не видел. А стоит?

– Мне этот фильм нравится.

– Но можно было сделать и лучше, да? – он улыбнулся.

– О да, это точно. А ты как, где-нибудь уже работал?

– Работал, но в прокат со мной пока ничего не вышло, – он выдохнул и положил книгу на колени текстом вниз. – Снялся вот в «Лучших временах». Это должен был стать пилот для одного молодежного сериала, но что-то подсказывает мне, что не станет.

– А чего так?

– Не будет сериала, – ответил Николас. – Не видят коммерческой составляющей. Так что в лучшем случае из этого склепают телефильм, который потом покажут один раз как-нибудь ночью, чтобы забить эфир.

– И что тебя сюда привело? – я обвел рукой коридор, имея в виду всю актерскую школу.

– Ну… – он пожал плечами. – Как и все, наверное, хочу стать актером. И меня не устраивает моя актерская игра. Хотя, надо сказать, учат тут… Не все я принимаю из того, чему нас учат, а кое-что меня так вообще бесит.

– И что же?

– А то, что все талдычат одно и то же, – он покачал головой. – Станиславский, Майзнер, «эмоциональная память», все такое. А как по мне, это скучно. Все из-за этого играют как будто бы одинаково. Мне хочется чего-то другого. Возможно, критики назовут это странным, но мне хочется, чтобы не как у всех.

– Например?

Хотя я понимал, к чему он клонят, потому что из будущего знал, что он будет признан критиками одним из самых спорных актеров в истории. У него выработается свой уникальный стиль – это нельзя не признать. Его гротескную игру будут ненавидеть с той же силой, с какой и любить.

Неужели он задумался о своем собственном методе игры уже сейчас, в начале восьмидесятых, до того, как снялся хоть в чем-то крупном?

– Не знаю еще. Не придумал, – ответил он. – Может, надо кричать громче, чем нужно в сценарии. Или специально ломать логику персонажа, чтобы зрители это запомнили. Пока сам не понимаю, все говорят, что я слишком сильно переигрываю. А мне кажется, что это все вокруг недоигрывают.

Я невольно улыбнулся. Он ведь загорелся, когда заговорил об этом, и в парне с горящими глазами угадывался тот самый Николас Кейдж, который потом сыграет в «Без лица», «Птахе», «Диких сердцах», «Сокровище нации»… Да много в чем.

Хотя, конечно, в итоге Кейдж собственными руками едва не похоронит свою карьеру.

Как и почти все герои восьмидесятых и девяностых.

– Великих всегда ругают, – сказал я. – Особенно молодых. Думаю, из тебя выйдет что-то интересное, Николас, – сказал я, ни капли не покривив душой.

– Из тебя тоже, Джош, – ответил он. – У тебя лицо киногеройское. Где ты, говоришь, снимаешься сейчас?

– «Богатые сестрички», – ответил я. – Ситком. Скоро должен пойти в эфир.

– Пробивайся во что-нибудь получше, – ответил он. – Будет обидно, если ты потратишь свою жизнь на дерьмовые ситкомы.

А потом пришел лектор, начались занятия. В этой школе учили уже по-настоящему: с тетрадями, семинарами, докладами и домашними заданиями. Мы проходили экспресс-курсом историю кино, разницу актерских методов, нюансы съемочного процесса и многое другое.

Жаль, что я потратил целый месяц и две сотни долларов на «школу» Милтона. Надо было сразу сюда идти. С другой стороны, тогда я пропустил бы поток с Кейджем.

С ним мы подружились – иногда заходили в забегаловку, брали дешевый кофе и разговаривали часами. Николас даже настолько проникся ко мне, что рассказал все-таки про своего дядю-режиссера, правда с плохо скрываемой смесью гордости и раздражения. Было видно, что он одновременно благодарен за возможности, которые открывает его фамилия, но при этом до зубовного скрежета хочет доказать, что добьется всего сам.

К апрелю Мартин наконец домонтировал «Турне». Для этого нам с ним пришлось слетать в Нью-Йорк на три дня, дописать в студии диалоги, получить музыку и новую библиотеку звуков от Дина. Мы могли бы справиться за два дня, но мне нужен был хотя бы один день, чтобы провести его с Розой.

Еще через две недели мы получили позитивную копию из лаборатории: со сшитым звуком, цветокоррекцией и подчищенной грязью.

Мы втроем разместились в гостиной, задернули шторы. Мартин выкатил проектор, и мы посмотрели фильм целиком, от начала и до конца.

Получилось хорошо. По-настоящему хорошо.

Я чувствовал себя странно во время просмотра, потому что видел не столько сюжет, который мы написали, сколько месяц собственной жизни, спрессованный в девяносто минут. Месяц, который мы провели с Розой. Я скучал по ней, хотя эмоций в новом этапе жизни и так было достаточно.

– Ну как вам? – спросил Мартин, когда зажег свет.

– Охренительно, – проговорил Крис. – Это даже круче «Отпора». Последние двадцать минут такие напряженные, я аж вспотел. Нет, правда, у меня вся спина взмокла. Смотри, – он поднял свои дрожащие ладони. – Видишь, трясутся?

– Мне тоже зашло, – подтвердил я. – Это отличный фильм.

Мартин гордо посмотрел на нас и широко улыбнулся, обнажив зубы.

Впрочем, гордость эта быстро закончилась, потому что уже на следующей неделе выяснилась проблема. Мартин пытался пристроить фильм: звонил старым знакомым, ходил на встречи, показывал раскадровки, смонтированный трейлер, а кому-то даже прокручивал весь фильм целиком. Никто «Турне» не брал.

После второго просмотра я понял, что это слишком странный формат. Тут и боевик, и триллер в одном флаконе, при этом много музыки, хотя это не мюзикл. Еще и сама музыка достаточно спорная для нынешних времен. Через пару лет весь мир подсядет на синтезаторы, но сейчас этому жанру до мейнстрима еще далеко. С точки зрения маркетинга – непонятно, как фильм продать.

К тому же эта была независимая лента без единого известного имени в титрах. Даже с учетом «Отпора», который прошел относительно успешно и собрал, наверное, под миллион долларов, что для малого формата так вообще шикарный результат, никто по-прежнему меня не знал.

Мартин помрачнел, снова начал пить. Мне это не нравилось, тем более, что мы стали ссориться, и периодически он говорил, что зря приехал в «этот проклятый город», и что в Нью-Йорке он был на своем месте.

– Может отдать в «Трому», и все? – однажды сказал он. – Прошлый фильм нормально собрал, и мы на него живем уже вон сколько. Может быть, и на этом сколько-то протянем.

– Не торопись, – сказал ему Крис. – Тут явно не тромовский уровень.

Мы посмотрели на него, а он отпил из своей банки «Пепси» – перестав следовать мормонским правилам, он стал пить эту сладкую газировку в огромных количествах. – Агентство отправляет моего шефа на кинорынок в Канны. Это будет уже скоро, в мае. Я попробую уговорить его взять меня с собой. Если он согласится, я полечу как ассистент. Возьму с собой «Турне».

– В Канны? – посмотрел на него Мартин. – Черт возьми, Крис, какие еще Канны?

– Самые обычные, во Франции.

– Крис, туда ездят студии с миллионными бюджетами, чтобы продавать права на прокат в Европе и других странах. И кто там будет смотреть это дерьмо?

– Не называй наш фильм дерьмом, кретин, – вспылил я. Столько трудов мы вложили, а он готов сразу смешать кино с помоями лишь потому, что не может найти покупателя.

Мартин, выпивший к этому моменту полбутылки виски, подскочил с места и яростно взглянул на меня. Посмотрев в мои глаза, он вспомнил с кем разговаривает и тут же успокоился.

– Ладно, – промямлил он и упал обратно на стул. – Без обид?

– Без обид, – сказал я на выдохе.

– Я уж думал, мне придется разнимать вас двоих. Сцепились, как буйволы, – сказал Кристофер.

– Мы бы не подрались, – ответил я. – Верно, Мартин?

– Ага, – булькнул режиссер и отпил виски с горла. – Это была бы не драка, а скорее избиение.

– И кто кого? – спросил я.

– Ты, конечно. Вон ты какой здоровый.

– Я бы не стал тебя бить.

Мартин лишь покрутил ладонью в воздухе.

– В общем, кто-нибудь да посмотрит наш фильм, – перебил нас Крис. Он говорил с какой-то упрямой уверенностью. – Хуже точно не будет.

Режиссер явно не поверил в эту затею, но пленку все-таки отдал – терять было нечего. Крис улетел в конце апреля вместе со своим начальником на две недели. Все это время мы не могли с ним связаться и просто гадали, что с ним там происходит.

– Я слышал, – говорил в один из вечеров Мартин, заливая свои мысли бурбоном, – я слышал, что Канны – это просто люксовый шлюходром. Эти студийные боссы, знаешь… они просто психи. Они больные извращенцы, у них на уме только сисьски. Сиськи и пенисы. Туда ездят шейхи и всякие прочие… сумасшедшие. У них странные вкусы, Джош. Они могли похитить Кристофера… Понимаешь?

– Заткнись, я пытаюсь посмотреть «Калигулу».

– Нахера ты смотришь эту порнуху? Блин… Послушай меня, Кристофера похитили в гарем, он теперь евромальчик, Джош. Он теперь носит вещи на три размера меньше нужного. Поэтому нам надо полететь в Канны… и спасти его…

– Сделаем это сразу, как только ты протрезвеешь.

Я знал лишь дату и время его возвращения, ну и номер рейса. К нужному числу приехал за Крисом в аэропорт, простоял там несколько часов и, наконец, подобрал. Кристофер загорел он еще сильнее – Французское солнце все-таки совсем другое.

После многочасового перелета через Атлантику и с пересадками через всю страну Кристофер не смог сказать мне ни слова о своих успехах. Смертельно уставший, он сразу же вырубился, распластавшись на заднем диване.

По пути домой я заехал в «Бургер кинг» и закупился на всю нашу компанию. Когда мы заехали в Северный Голливуд, Кристофер проснулся.

– Еще раз привет, Крис, – сказал ему я. – Мы как раз приехали.

Едва войдя в квартиру, Кристофер преодолел расстояние до своего дивана, на котором валялся пьяный Мартин. Я тем временем разложил бургеры и колу на кухонном столе. Совсем американцем становлюсь уже.

Крис толкнул Мартина, но тот не отреагировал – упился до потери сознания. И тогда Крис подошел к столу, бесцеремонно – а эта бесцеремонность стала уже его визитной карточкой – взял свой стакан колы с еще не успевшим растаять льдом, после чего вылил его на Мартина.

– А! Кто! Что? Какого черта! – режиссер вскочил с дивана как ошпаренный. Хотя было совсем наоборот. На него ведь вылили ледяную газировку. Правильнее было бы сказать, что он вскочил как отмороженный.

– Во-первых, это мой диван, – проговорил Крис.

– Но это мой дом! – возразил Мартин.

– А во-вторых… я продал наш фильм!

Наступила тишина. Я проглотил кусок бургера, который сел жевать, не дождавшись друзей. Посмотрел на Мартина, потом на Криса, который смотрел на него с очень уверенным видом.

– Что значит «продал»? – спросил Мартин.

– То и значит, – Крис плюхнулся на диван, явно наслаждаясь ситуацией. – Мы смогли протащить «Турне» на показ вне конкурса, чисто для покупателей. Правда, там и обычные зрители были, которые фестиваль посещали. Среди них оказалась даже парочка критиков. Несколько человек из прессы написали неплохие отзывы, можешь себе представить?

Кристофер раскрыл свой кейс и кинул на журнальный столик несколько газет и какой-то увесистый журнал.

– Вот, почитай, как будет время. В общем, на показе был просто фурор. Людям очень понравилось, в конце все хлопали. Так что покупатели сразу нашлись.

– Да ты прикалываешься надо мной, – сказал Мартин, взяв в руки газеты.

– Я серьезно. В общем, «Орион» покупают права на прокат «Турне» по Соединенным Штатам.

– «Орион»? – переспросил я.

– Да, слышал про них?

– Краем уха, – сказав это, я вспомнил, что под их логотипом в прокат выходили «Терминатор», «Робокоп», «Одинокий волк Маккуэйд», «Танцующий с волками» и «Взвод». И это лишь первое, что пришло мне на ум. – Слушай, они же могут обеспечить национальный релиз. Сразу по всей стране.

– Да, именно. Это не самая известная контора, но мне сказали, у них связи с «Ворнерами».

– Погоди… Ты что, уже продал им наш фильм? – посмотрел на него Мартин. От хмеля не осталось и следа.

– Да, контракт уже подписан, – Крис довольно улыбнулся. – Почти. Я все оформил через агентство, наши юристы помогли с бумагами, тебе осталось только расписаться в паре мест. Если ты поставишь подписи, то фильм пойдет в прокат уже в июне.

Я посмотрел на Криса. Недавно этот парень работал на почте курьером, потом посудомойщиком. А теперь сидит и спокойно рассказывает о том, как продал независимый фильм на Каннском кинорынке. Да, люди иногда раскрываются так, как от них не ожидаешь.

– Ты гений, Крис! – бросился на него Мартин и обхватил руками.

Наш новоиспеченный агент радостно засмеялся и похлопал его по спине.

– Я просто умею разговаривать с людьми, – добродушно сказал он. – Но больше не ложись на этот диван, он мой, ладно? И да. Похоже, я теперь агент. Младший, конечно… Но все-таки агент. Так что давайте откроем шампанское – я привез бутылку из Канн. Там все пьют шампанское.

Время пошло дальше. Мартин подписал все бумаги, почти что не глядя, согласившись на фиксированную прибыль – полтора миллиона долларов в обмен на все права, включая видео. «Орион» – серьезная фирма, поэтому мы даже и не думали пытаться сохранить за собой продажу фильма на носителях.

Близился прокат «Турне», в кинотеатрах появились первые постеры со мной и Розой на фоне извилистой дороги в Северной Каролине. Этот участок был в нашем фильме, и художник посчитал его наиболее фотогеничным.

Тем временем в эфир вышли «Богатые сестрички». Сериал набрал неплохие рейтинги, хотя большим хитом так и не стал, и производство второго сезона было под вопросом.

Я продолжал ходить на курсы, мы с Николасом общались о природе актерской игры. Он все активнее экспериментировал с какими-то странными методами, и преподаватели не знали – то ли отчитывать его за то, что пренебрегает простейшими правилами, то ли наоборот хвалить за смелость.

В начале июня в местной газете вышла небольшая заметка о независимом кино. Там упомянули «Отпор», который по-прежнему крутился в мелких кинотеатрах по всему побережью и даже приносил нам деньги. Отмечали смелые эксперименты со съемками, которые подозрительно похожи на документальные, а также необыкновенно жестокую маскулинность. Там же шли анонсы следующего фильма нового режиссера.

Затем начали выходить и предварительные отзывы критиков на сам «Турне». Он им понравился. Похоже, что Мартину не придется никого вызывать на ринг и бить, потому что его фильм назвали «свежим взглядом на дорожное кино, приправленное энергией новой волны и подлинной энергетикой живого рок-н-ролла».

Мартин к моему удивлению вырезал эту заметку, но куда он ее приклеил, я не знал – потому что в свою комнату он так и не пускал.

Потом начался прокат, и рецензии пошли валом, и тоже положительные. У Мартина местная газета даже взяла крохотное интервью. На пару вопросов ответили мы с Крисом. Позже, когда газета вышла, Кристофер отправил страницу родителям в Юту и получил ответное письмо. Я смог прочитать его краем глаза – реакция оказалась достаточно прохладной, его семья считала киноиндустрию сомнительным занятием, недостойным настоящего мужчины. Но он не расстроился. После повышения, как мне казалось, его вообще ничто расстроить не могло.

К концу июня мои курсы подошли к завершению, и я, естественно, не получил диплом. Мне выдали лишь скромное удостоверение о том, что я окончил краткосрочную программу. Но я не мог отрицать, что учился не зря – преподаватели все больше хвалили мою игру, а еще я смог избавиться от того русского акцента, который у меня периодически проявлялся.

Мы с Николасом на прощание обменялись контактами и договорились держать связь, хотя оба понимали, что Голливуд часто разбрасывают людей в разные стороны. Бывало и такое, что однокашники потом вообще не встречаются.

Он пошутил, что мы еще увидимся на «Оскаре». И насколько я помнил, он его в действительности получит за лучшую мужскую роль в девяносто шестом. В фильме «Покидая Лас-Вегас».

Светит ли мне «Оскар» или нет – я не знал. Но я бы точно от него не отказался!

Глава 20
«Турне»

В первые дни июля мой график был кристально чист: ни планов, ни целей, ни срочных дел. Словно затишье перед бурей.

Это время я посвятил отдыху. Совесть постоянно корила меня за бездействие. Каждое утро мозг посылал мне тревожные сигналы, намекая, что я бесцельно трачу свое время, а мог бы заняться чем-нибудь полезным. Познакомиться с директором какой-нибудь крупной студии, например, или сняться в хите, который сделал бы из меня звезду первой величины. Сделать хоть что-нибудь.

Но ничего делать не хотелось, я просто ходил в кинотеатры и смотрел фильмы, как свежие, так и повторы прошлых лет. Ежедневно я разбавлял эти сеансы фильмами со своим участием, смотрел «Отпор» (как раз шли последние сеансы в единственном оставшемся кинотеатре) и «Турне».

На «Отпоре» мне нравилось садиться поближе к экрану. Но не для того, чтобы пялиться на свою морду, натянутую на всю пленку, нет. Я оборачивался, смотрел на зрителей. Чтобы меня не узнали, надевал солнцезащитные очки, те самые, которые купил еще для работы вышибалой в Нью-Йорке.

На «Отпор» ходили только мужчины, особенно фильм любили подростки. Они смотрели мой фильм так увлеченно, что аж тряслись от напряжения и грызли свои губы. А вот на «Турне» ходили вообще все, никакой конкретной аудитории не было. Часто я видел на сеансах целующихся парочек, этот фильм стал идеальным выбором для свиданий. Может даже, кто-нибудь в будущем скажет своему ребенку, что именно так познакомился с мамой.

Не буду скрывать. Переполненные залы и бурные реакции тешили мое самолюбие. Но я ходил в кино по еще одной причине: оценивал свою игру, анализировал ее, критиковал себя и думал, как играть лучше. По крайней мере, именно так я убеждал себя.

И вот я снова здесь, на очередном киносеансе.

«Турне» начинается с нервной подготовки к концерту под музыку. Сара красится перед зеркалом, смотря в зеркало перепуганными глазами. Она медленно дышит, явно боится выходить из гримерки. Музыканты раскидывают провода, устанавливают оборудование, а в баре разливается пиво. Тем временем Дуглас надевает черный пиджак секьюрити, вешает рацию на пояс и тоже смотрит в зеркало. Перед зрителем – уставший человек с непроходящими синяками.

Накал нарастает, когда Сара выходит на сцену со своей группой. Когда они поднимаются по ступеням, в зале еще никого нет. Музыка становится громче, синтезаторы дополняет вокал, и одной монтажной склейкой клуб наполняется людьми.

Дуглас бродит между ними, успокаивает пару человек исключительно словами, демонстрируя силу своего авторитета. Сразу видно – этот чувак крут.

Из всей толпы выделяется один человек, он идет к сцене. Это мой старый друг, ирландский бандит Коннор. Он смотрит на Сару ни то с ненавистью, ни то с вожделением. Его замечает Дуглас, это подчеркивает монтаж: на мгновение светомузыка замирает, все люди окрашиваются в серый, и только фигура психа сохраняет прежний цвет.

Дуглас шагает вперед, фанат не выдерживает строгий взгляд и тянется за оружием, скрытым под пальто. Герой обезвреживает его парой быстрых и точных ударов. На танцпол падает пистолет. Несостоявшийся убийца тянется к оружию и получает массивной рацией по голове.

Вся эта сцена идет под музыку, люди вокруг расступились, но не прекратили получать удовольствие от концерта. Дуглас утаскивает человека куда-то прочь, за пределы кадра. За этой схваткой от начала и до конца наблюдала Сара, не прекращая петь.

После выступления люди расходятся, а музыка, игравшая с самого начала фильма, прекращает играть. Музыканты выходят на улицу и видят, как полиция уводит психа. Сара знакомится со своим спасителем, и уже здесь заметно, как между ними пролетает искра. Дуглас стелет свою куртку, чтобы девушка могла присесть на бетонные ступеньки, а затем они общаются. Слова о смерти, сказанные Сарой, в любом другом фильме звучали бы натянуто и фальшиво, но Роза смогла произнести свою речь убедительно.

– Мне кажется, я проклята, Дуглас, – звучит ее речь с экрана. Девушка затягивается дымом, наполняя свои легкие ядом.

– И кто же тебя проклял? – спрашивает герой. Он сидит на земле прямо перед ней.

– Бог, Дьявол – какая разница? Можешь смеяться, но я в это верю. Мне кажется, я скоро умру. Может быть, в этом месяце, может быть, в следующем. Возможно, меня убьют. Или это будет несчастный случай. Может, вот эта сигарета станет той самой, что приведет к раку легких, и я разложусь заживо.

Как я позже узнал, Роза взаправду жила с этими мыслями. Я играл прежнего себя в этом фильме, а она – себя. Наши страхи, пережитая нами боль и наша любовь – всё это было настоящим. Поэтому мы, любители от мира кино, вполне справились со своими ролями.

В общем, Сара рассказывает о предстоящем турне, герой предлагает свои услуги, и девушка соглашается взять его на роль телохранителя.

Далее идут общие планы Нью-Йорка. Мартин умудрился протащить камеру на один из небоскребов и заснял улицы с высоты. Я не знал об этом, пока не увидел готовый фильм.

По улицам снизу проезжают машины, льется осенний дождь, и затем кадр плавно перетекает в опадающие листья. Они липнут к капоту синего «Олдсмобиля». Внутрь садится Дуглас. Он поправляет зеркало заднего вида и видит в нем черный фургон музыкантов. Те загружают инструменты и прочую аппаратуру. Особенно пристально Дуглас следит за движениями Сары, как она подходит к машине, поправляет волосы и запрыгивает в машину.

Мой герой заводит двигатель. Камера отдаляется от машины, уходит все дальше и дальше, пока наконец автомобиль на трогается с места. Передний хромированный бампер нагоняет оператора, ушедшего уже достаточно далеко. Камера резко разворачивается, «Олдсмобиль» проносится мимо, сверкнув габаритами. За ним едет фургон. Машины отдаляются, пока не исчезают за поворотом. Кадр выцветает, пока не превращается в белый экран. Появляется название фильма – «ТУРНЕ», а затем идут титры с именами актеров, оператора и режиссера, авторов сценария. В титрах указан и Кристофер Эклунд, причем сразу в двух должностях – звукооператора и специалиста по связям с общественностью.

Титры к слову нескучные. Они плывут не по пустому экрану, а движутся вместе с автомобилем главного героя – он едет по трассе.

В пути мы нередко прогоняли вперед фургон «Форд Эконолайн», на котором путешествовали музыканты. Парни открывали заднюю дверь, за которой сидел Мартин, прислонившись к камере. Он снимал, как я еду по дороге.

Титры идут под музыку и кончаются, когда машина героя замедляется: на однополосной дороге впереди него медленно движется грузовик с полуприцепом, на котором лежат гигантские брусья. Герой присматривается, и камера запечатляет, как отрывается один из карабинов, и ослабляется веревка.

Машины заезжают на территорию придорожного сервиса с заправкой, рестораном и мотелем. Склейка. Герой выходит на улицу из закусочной, держа в руках хот-дог. Он кусает сосиску, жует ее – и тут же бросает хот-дог на землю, чтобы побежать вперед.

Сара стоит в центре кадра. Вставляет сигарету в губы, щелкает зажигалкой и прикуривает. Камера медленно отдаляется, и становится ясно, что девушка стоит прямо у того грузовика. Весь экран заполняет полуприцеп с деревом.

В кадр с правого края влетает Дуглас. Он подбегает к Саре, хватает ее за талию и дергает на себя. Герой буквально вырывает девушку из кинопространства, оставляя в нем лишь грузовик. Затем следует еле заметная склейка кадров. С грузовика внезапно начинают сыпаться брусья, они с грохотом валятся на землю, вминая в нее редкую траву.

Сара смотрит на это с ужасом, а Дуглас глубоко дышит, восстанавливая дыхание.

– Что? – Сара обнимает свои плечи руками. – Как ты узнал, что бревна посыпятся?

– Я заметил, как лопнул карабин, еще в дороге. Мы ехали за этим грузовиком несколько миль. И это были чертовски напряженные несколько миль…

Они приезжают в Филадельфию, Мартин выделил все интересные детали: архитектуру, суету перед мировой серией по бейсболу и тому подобное. Во всех подробностях в фильм попал «Хот Клаб» – тот сгоревший клуб, в котором прошел первый концерт группы за пределами Нью-Йорка.

Снова песня, снова счастливая аудитория. Концерт, впрочем, идет недолго, Мартин обрывает его посередине, словно ставит песню Сары на паузу. На улице, уже после концерта, к ней пристают местные хулиганы.

– Я о тебе слышал, – лидер банды направляет кончик ножа певице в переносицу. Он чистил этим клинком яблоко. – Ты та певичка из Нью-Йорка. Думаете, раз вы из Большого яблока, то вам тут все можно. Мы вам здесь не рады, ясно? Валите отсюда!

Слово за слово, и за девушку заступаются ее новоиспеченные фанаты. Шпана толкает их, а те толкают шпану. Конфликт нарастает, их слова становятся все более яростными, но Мартин заглушает их – и возобновляет песню Сары. Начинается массовая драка под музыку «Слипстрим Эмоушен». Стенка на стенку, удар за ударом. Дуглас стоит рядом с Сарой, он хватает девушку за руку и выводит сквозь это побоище. Герой прикрывает ее – и быстрыми взмахами кулака нокаутирует всех, кто пытается к ней приблизится.

Тогда, на съемках, я не до конца понимал, насколько это сложная сцена, но уже после монтажа осознал ее творческую силу. Неудивительно, что мы потратили на съемки полночи. Впрочем, при внимательном взгляде видно, что вся эта «массовая» драка – просто эффектная работа камеры и правильно подобранные ракурсы, на самом деле там было не так уж и много людей. Но впечатление складывалось такое, что в битве схлестнулись вся улица.

Сара пускает слезу, она дрожит и спрашивает у Дугласа, в чем ее вина.

– Ни в чем, – отвечает он. – Они просто искали повод для драки.

Она подходит ближе, смотрит герою в глаза, он смотрит в ответ. Кажется, что они вот-вот поцелуются, но она лишь благодарно кивает и затем садится к нему в автомобиль. Вместе они уезжают вниз по улице.

Дальше – дорога в Балтимор и природный пейзаж, проносящийся мимо на скорости. Дорога словно ускоряется, а затем быстрое движение камеры останавливается, потому что герой попадает в пробку в подземном туннеле, ведущим в город. Около полуминуты показывается неподвижная масса машин, застрявших в бетонной кишке.

После короткой склейки с видами на Балтимор, действие переносится в новый клуб. Дуглас стоит неподалеку от сцены, едва заметный. Тем временем в пространство фильма попадает главный злодей. От его лица камера движется сквозь толпу слушателей, они расступаются перед незнакомцем. Наконец, людской поток выводит камеру к подножию сцены. Зрителю показывают человека, лицо которого покрыто шрамами. Он щурится, наблюдая за тем, как поет Сара.

Дуглас замечает незнакомца, тот кажется ему подозрительным. Герой встает перед ним, и они смотрят друг другу в глаза. Начинается припев, героя и злодея камера выхватывает крупным планом. Они смотрят, не моргая. В какой-то момент Человек со шрамами уводит взгляд и отступает, растворяясь среди людей. Дуглас выдыхает, заметно, что незнакомец заставил его понервничать. Никто в клубе не заметил этого противостояния.

Герой смотрит на танцующих людей, камера приближается к его лицу, и действие резко обрывается. Лицо героя одной склейкой заменяется мраморной головой Линкольна, сидящего на своем гигантском стуле в мемориале имени себя.

Дуглас вместе с Сарой смотрят на статую. Далее идут пасторальные виды Вашингтона, своим спокойствием они резко контрастируют с тем, что зритель видел и чувствовал до этого. Сразу понятно: это лишь короткая передышка. И действительно, не успевает зритель расслабится, как по залу снова начинает греметь музыка. Снова клуб, еще более мерзкий и клаустрофобный, чем предыдущие. Снова концерт, вновь невероятно успешный и зажигательный.

Сара выходит на улицу, ее тут же окружают фанаты. Они возбужденно обсуждают с ней что-то и уводят в сторону, разлучая с Дугласом – он теряет ее из виду.

Посреди разговора между Сарой и ее слушателями вклинивается злодей. Люди сами расступаются перед ним, словно его окружает некая отталкивающая аура мерзости. Виснет напряженное молчание, слышно лишь тяжелое дыхание незнакомца.

Человек со шрамами приближается к Саре.

– Я знаю, что такое страсть, моя хорошая, – говорит он ей с придыханием, как говорят неудачники наедине со своими кумирами. – Страсть – это желание. А любые желания глубоко порочны, потому что приносят только страдания.

Он подходит еще ближе, девушка отступает и вжимается спиной в кирпичную стену, сигарета тлеет в ее зубах. Человек со шрамами нюхает ее шею и затем целует кожу. Сара вздрагивает от ужаса, сигарета выпадает, рассыпаясь красными искрами.

– Я все о тебе знаю. И я все люблю в тебе, Сара. Особенно мне нравится твой запах после концерта. Твоя страсть необыкновенна. Я переживаю за тебя, дорогая. Ты сгоришь из-за своих желаний. Я помогу тебе выжить. Я вырву из тебя твой голос.

Один из фанатов заступается за Сару, выходит вперед, но злодей тут же выхватывает нож и пронзает ладонь этого смельчака насквозь.