Текст книги "Блеск и нищета шпионажа"

Автор книги: Михаил Любимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 29 страниц)

Тем временем, как и ожидалось, Карцев дозвонился до резидента и пригласил его на ужин в недавно полученную квартиру на Большой Бронной улице. Угощали по первому разряду: закуска а-ля рюсс (соленые огурцы, помидоры, рыжики и прочее), нежная, как поцелуй арфистки, малосольная семга, икра черная и красная, угорь, выловленный лично в Эстонии и закопченный тоже лично. Баранья нога, изысканная, с минимумом жира, взятая по блату в «Арагви», Полина запекла ее в духовке и подала на огромной грузинской тарелке, обложив зеленью. Пили просто и с любовью: Руслановский отказался от «бурбона» и предпочел водочку на лимоне, Карцев же с головою окунулся в «Чивас ригал» – ведь резидент притаранил в подарок целый ящик этого божественного напитка. Баранину, естественно, ели под кахетинское и кварели, причем не из московских магазинов, а лично присланное из братской Грузии председателем республиканского КГБ. Полина для приличия посидела минут десять с мужчинами, повздыхала о быстротечности бытия, неблагодарности детей и прочее, выпила рюмку и ушла в другую комнату, оставив мужчин одних.

– Долго ты будешь в Москве отсиживаться, пора и на передовую, – говорил Руслановский. – Вот я через год уеду, ты меня и замени.

Предложение было неожиданным и лестным для Карцева: хотя он числился непосредственным начальником резидента, но на деле последний имел гораздо больше власти и подчинялся председателю.

– Дадут ли американцы мне визу? – засомневался Карцев.

– Да мы подвесим здесь на визе их резидента – что им тогда останется делать? Давай меняй меня, а то у меня их демократия уже в печенках! Говорят о свободе, а на улицах бездомные и безработные, повсюду расовая дискриминация. Нас ругают за то, что мы сажаем разных мудаков-диссидентов, а сами вовсю поддерживают военные диктатуры в Латинской Америке! – Руслановский нес всю эту пропагандистскую чепуху лишь потому, что очень нервничал и оттягивал роковой момент. Когда Карцев вышел из комнаты в туалет, резидент проворно (сам удивился своей ловкости!) сыпанул ему в стакан (на нем было написано: занимайся любовью, а не войной) порошок, который мгновенно растворился. Возвратившийся Карцев сразу же впился в виски, вдыхая ноздрями ароматы и размазывая по губам животворную жидкость (и порошок вместе с нею), казалось, что он знал о яде и жаждал быстрой смерти. Руслановский чуть ые упал в обморок от этого зрелища, на лбу у него выступил холодный пот, и захотелось вырвать у Карцева стакан и разбить его вдребезги. К счастью, опьяневший Карцев не замечал состояния резидента и, блаженно улыбаясь, пил из чаши, словно Сократ цикуту.

Занимайся любовью, а не войной.

Дело сделано, можно и отгребать, лекарство подействует через час-другой. Резидент вдруг представил бледное, мокрое лицо Карцева, его судороги на смертном одре, и к горлу прилила тошнота. Он выпил залпом рюмку ледяной лимонной водки, она отбила психическую атаку желудка.

Пора и честь знать (угробив хозяина).

Расстались по-братски, Карцев уже надрался как зюзя, глаза у него слезились, физиономия лоснилась, он долго, с чувством целовал резидента, вдруг ставшего для него не вечным ворогом, а любимым братом и лучшим другом. Руслановский вышел на Тверской бульвар, бегло взглянул на памятник Александру Сергеевичу, маячивший на другой стороне площади. М-да, поэт долго будет любезен народу за то, что пробуждал лирой добрые чувства. А вот будет ли любезен народу резидент КГБ в Вашингтоне? Идиотские мысли, и он двинулся к Никитским воротам. Стояла полночь, на скамейках жались страстные парочки, патологически удлиненный Тимирязев на фоне внезапно появившейся луны казался узкоголовым призраком, взгромоздившимся на постамент. Муки леди Макбет, усмехнулся про себя Руслановский. Дело сделано, разве не вся жизнь – это бред, рассказанный идиотом? Как там дальше у Шекспира? К чертовой матери! Дело сделано, он выполнил приказ – и точка.

И точка. Но у себя на Восстания все-таки глотнул перед сном полный стакан хорошо разведенного водой «бурбона».

Карцев сначала смыл жир с лица и подержал голову под холодной водой (еще студенческая привычка), затем прошел в спальню, размышляя о хорошенькой секретарше, недавно заменившей старую каргу Свету, великую сплетницу, выкинутую наконец из отдела. У новенькой оттопыривался круглый задок, и вообще от нее исходил секс. Карцев проглотил слюну, представив себе картину обольщения. Полина глубоко спала и вдруг показалась ему той самой, с оттопыренной. Сопя, он залез к ней под одеяло, вызвав возмущенные стенания и даже толчки острым локтем, страсть, однако, не отпускала, и он попытался перевернуть супругу на толстую спину. Тут в глазах зарябило, он вскрикнул и потерял сознание. Почти сразу же прибывшая «скорая» из поликлиники КГБ констатировала инсульт с параличом рук и ног и полной потерей речи.

Когда на следующий день перед возвращением в Вашингтон Руслановский узнал об этом диагнозе, словно камень свалился у него с сердца: все-таки КГБ не шел по пути кровавых чекистов, прямо отправлявших свои жертвы к праотцам, все-таки с годами он стал гуманнее… И умнее. А вдруг просто не сработал яд? Такое бывало – ведь яды изготовляют люди, а они несовершенны. Теперь резидент уже не казался себе разбойником с большой дороги и убийцей, в конце концов, инсульт у Карцева мог наступить из-за постоянных пьянок.

В кабинете директора ЦРУ стояла траурная тишина. Холмс, Уэст и сам директор смотрели на телевизионный экран, где Евгений Гусятников давал пресс-конференцию в советском посольстве в Вашингтоне. Еще только вчера он, живой и невредимый, участвовал в пирушке в загородном особняке и даже рассказывал анекдоты, вызывая хохот присутствовавших цэрэушников, уже считавших его своим корешом. Доверчивость победила, и его охрану сняли за ненадобностью: зачем следить за человеком, выдавшим важных агентов? Пусть себе наслаждается свободой в самой свободной и демократической стране!

После пирушки он пошел проветриться, естественно, без всякого сопровождения и вот… Его искали всю ночь, обшарили весь лес, думали, что заблудился, пока утром не позвонили из ФБР и не сообщили, что некто с наружностью беглеца вошел в советское посольство.

– Как объяснить, что вы попросили политического убежища в Риме, а теперь прибежали в свое посольство в Вашингтоне? – спрашивал журналист.

– Я не просил убежища, а был украден сотрудниками ЦРУ в Риме. Сейчас мне удалось от них вырваться, – отвечал Гусятников. – Со мной грубо обращались, надо мною издевались, и все это было ужасно.

– Знаете, когда допрашивали его на детекторе лжи, то наши психологи дали заключение, что у него неполадки с психикой. Внешне он держится совершенно нормально, но, по оценке и психологов, и психиатров, у него тяжелая форма шизофрении, – вставил Холмс, пытаясь подсластить пилюлю.

– Что-то вы мне об этом раньше не докладывали, – язвительно заметил директор. – В результате мы опять оказались в заднице.

– Работа в любых спецслужбах часто превращает людей в психов, – сказал Холмс.

– Очень дельное замечание, – заметил директор. – Прямо для сенатской комиссии, которая тут же начнет искать психов в ЦРУ.

– Иногда мне кажется, что наш основной враг – не КГБ, а Конгресс, – вздохнул Холмс.

Директор только метнул на него презрительный взгляд, собственно, он уже давно продумывал, на какую мягкую подстилку опуститься после увольнения. Но Холмс тоже тут не останется. В это время позвонил директор ФБР и поднес очередной подарок: подозреваемый шпион и наркоман Морган ловко ушел от наружного наблюдения и скрылся в неизвестном направлении. Более того, человека с его внешностью засекли в самолете Лос-Анджелес – Вена. Вывод: Морган бежал в Москву и сейчас, наверное, уже жрег сибирские пельмени в обществе кагэбэшников. Удар был тяжел, но было и оправдание: ордер на арест не выдали, а противозаконные действия привели бы такому скандалу, перед которым померк бы Уотергейт.

Путаница и паника, посеянные Гусятниковым, заставили забыть о «кротах» даже подозрительного Холмса. К тому же ЦРУ не сомневалось, что московская сеть была провалена Морганом и Дейл, выданными тихим шизофреником Гусятниковым, а тут еще неожиданно активизировался Львов и стал передавать Уэсту не только военную, но и важную политическую информацию, полученную из кремлевских источников. Маша радовался, престиж его рос, и даже слышались голоса о целесообразности назначить его вместо Холмса, обреченного на гильотину вместе с директором.

Триумф, гремят литавры, трепещут знамена, палят пушки, ошалело бьют барабаны, – ура! ура! победа за победой, но Случай подкрадывается тихо и незаметно, улыбается в усы и смеется над нами: радуйтесь, дети мои, играйте в свои игрушки, стройте свои домики из песка – ведь одно движение руки…

Встреча Руслановского и Уэста происходила в окрестном парке, где важно прогуливались женщины с колясками. Резидент нетерпеливо ожидал агента на скамейке, положив на колени атташе-кейс. Он легко поглаживал его и думал, как хорошо, что подобный кейс носит каждый третий американец, просто находка для моментальных передач, да и не только для них. С точно таким же кейсом появился и Уэст, он сиял и настроен был на бравурный лад: слухи о грядущем повышении грели ему сердце, работа спорилась и на своем, и на чужом фронте. Оба чуть задержались на скамейке, словно бы встретились случайно.

Незаметно поменяли кейсы.

– Сколько здесь?

– Пятьсот тысяч, остальные пятьсот будут переправлены на ваш счет в Мексике. Будьте осторожны с расходами… не дай бог обратят внимание…

Уэст небрежно раскрыл кейс, там лежали аккуратно сложенные стодолларовые банкноты.

– Не учите бабушку, как пить сырые яйца! – засмеялся он. – Все-таки вы имеете дело с профессионалом. Деньги я разложу малыми суммами в нескольких банках. В моем кейсе секретный доклад директора ЦРУ президенту и еще кое-что.

Поднялся и собрался уходить.

– До свиданья, Александр. Не беспокойтесь обо мне, я работаю без проколов. Обычно прокалываетесь вы, и вообще разведчика губит случайность…

Руслановский смотрел в спину уходившему агенту и тоже радовался. Что может быть прекраснее мгновений триумфа, сладких и томительных?

Уэст двигался по парку победной походкой, светило солнце, улыбались дамы со скамеек, махали ручонками дети, и жизнь казалась прекрасной и – что немаловажно – безбедной. Он легко бросил кейс на заднее сиденье, добрался до центра, где опять же без всяких проволочек (счастье лепится к счастью, а беда – к беде) запарковал машину. Направился на ланч с сенатором из штата Висконсин, членом комиссии по безопасности, пригласившим его для просветления собственных мозгов во французский ресторан недалеко от Капитолия. Уэст насвистывал марш (из «Фауста», он любил эту оперу) и элегантно помахивал атташе-кейсом, с наслаждением осознавая всю значительность своей ноши.

И тут произошло неожиданное: прямо на переходе «зебра», у самого тротуара, где стоял полицейский, атташе-кейс раскрылся и на землю полетели пачки с банкнотами, одна, видимо, оказалась надорванной, и дунувший (словно гуляка купец на блюдце с чаем) ветер весело покатил зеленые бумажки по дороге. Полицейский безмолвно смотрел и на пачки, и на бегущие банкноты, и на Уэста, пытавшегося их нагнать, и на удивленных прохожих, полицейский смотрел окаменело, словно он был не полицейским, а памятником полицейскому.

Наконец статус-кво был восстановлен, банкноты обрели свое место в кейсе и уличное движение, на минуту смешавшись, потекло по прежнему руслу.

– Вам придется пройти со мною в отделение, сэр! – вежливо сказал полисмен. – Тут большая сумма…

– Но я начальник отдела ЦРУ! – возмутился Уэст, помахав у носа стража порядка своим удостоверением (тут же он вспомнил, как в далеком прошлом раскрылся чемоданчик у другого агента).

– Очень хорошо. Туда мы пригласим и ваших коллег, – твердо сказал полисмен.

Сегодня орел, завтра решка, сегодня в Пруссии искусный дипломат, завтра гибнешь от турецкой пули, превращаешься в суперфосфат, вливаешься в зерно, затем в желудок нищего и в землю опять. Круг замыкается и размыкается. Случайно рождение (свободный полет пестиков и тычинок), случайна смерть, случайна жизнь, и все в жизни случайно, и это не подлежит обсуждению, как Бог – единственная Неслучайность. Он еще не думал о последствиях провала, он не знал, что избежит электрического стула и до конца жизни просидит в тюрьме. И даже не представлял, сколько красных селедок витало в мире…

Игры святого Себастиана

 
Играй, пока играется,
Играй себе пока
То Окуджаву-пьяницу,
То Баха-дурака…
 

Первый секретарь посольства Великобритании в Дании и по совместительству резидент английской разведки СИС Питер Данн наслаждался ланчем в обществе первого секретаря советского посольства Игоря Горского, лысеющего шатена с симпатичными ямочками на щеках. Неохотно уходило Рождество, ресторанный зал отеля «Рояль» еще блистал елочными украшениями, и собеседники пребывали в отличном настроении, тем более что оба недавно возвратились в уютный Копенгаген после приятных каникул: Данн выезжал походить на лыжах в Норвегию (кстати, там и располагалась скандинавская штаб-квартира СИС, разведка проводила режим экономии и не плодила резидентуры в каждой стране). Горский, обожавший Данию и даже посещавший в целях самоусовершенствования датские библиотеки, совершал променады в районе романтической Небесной горы, что таилась в трех часах езды от Копенгагена на полуострове Ютландия.

– Я много слышал о вас хорошего, господин Горский, и очень рад, что наконец установил с вами личный контакт, – Питер исходил любезностью.

Они познакомились полгода назад на заседании дипломатического клуба, точнее, сборища дипломатов и шпионов, на котором крупно выпивали и закусывали, имея в качестве лакомого гарнира выступление какого-нибудь замшелого члена местного правительства. Развивать знакомство Питер Данн не спешил, он вообще держался принципа «медленно идешь, поймаешь обезьяну».

– От кого же вы слышали, уважаемый господин Данн? – хитро сощурился Горский.

– Очень прошу называть меня Питером.

– А вы меня – Игорем.

Оба с чуть иронической почтительностью наклонили головы.

– Не буду скрывать: от моих датских друзей… – сдержанно ответил Данн. – Вас ведь неплохо знают в Дании.

– Да, я люблю это прибежище принца Гамлета, впрочем, и не знаю иной страны – ведь я тружусь здесь с момента поступления в МИД. – Игорь задумчиво провел ладонью по своим жидким волосам.

– А точнее – в КГБ, – мягко улыбнулся Данн.

– Чувствуется, что мои датские друзья делятся информацией с резидентом СИС, – без всякой обиды отреагировал Игорь. – Дания мила, но провинциальна, тут нет настоящего размаха для работы. Да и сами датчане склонны мыслить в узких рамках, – он тоже мило улыбнулся, глаза его оставались серьезными.

– Конечно, Копенгаген – это не Лондон, в сущности, это игрушечный город. Хотя тут прелестная статуя русалки, неплохой яхт-клуб и даже есть отменные магазины, правда, там торгуют английскими товарами. Но я уловил ваше настроение: вам хочется масштабности. Правильно я вас понял? – Данн даже вытянул нос, ожидая ответа.

– Признаться, ваш вопрос слишком прямолинеен. Особенно для англичанина, – дымка смущения пробежала по лицу Игоря.

– Извините, но я сформулировал его точно. К сожалению, многие иностранцы считают нас, англичан, мастерами неопределенности. Но ведь это не так! Скорее мы прагматики… я понимаю, что вам нужно подумать. Могу я рассчитывать на очередную встречу с вами? Только не в ресторане, а у меня на квартире. Там уютнее. – Питер Данн поправил очки на своем сморщенном узком лице.

– Я предпочел бы, чтобы вы сами утрясли этот вопрос с моими датскими друзьями… – сухо ответил Горский.

– Но вы сами понимаете их реакцию… все зависит от вас! – вытянутый нос Питера словно собирался нанизать на себя неуступчивого Игоря.

Горский аккуратно вытер губы салфеткой и встал.

– Извините, но я должен идти, у нас в посольстве сегодня будут встреча Нового года и карнавал, а я отвечаю за подготовку. С наступающим Новым годом, Питер!

– С Новым годом, Игорь!

Питер Данн, почесывая вроде бы уже сжавшийся нос, грустно следил за уходящим Игорем, тот осторожно пробирался между столиками, но у входа глаза Питера, не уступавшие по своей пронзительности носу, настигли его спину, он почувствовал взгляд, обернулся и, застенчиво улыбаясь, махнул на прощание рукой.

Уже к девяти часам вечера в посольство СССР в Дании слетелись ликующие семьи сотрудников. Кто лихо подъезжал прямо к воротам и выпускал из машины целый выводок детей, которым предназначено было резвиться в специальной комнате под присмотром воспитательниц и дежурных мам. Кто торжественно брел на шпильках мимо американского посольства, где застыли совсем не суровые на вид морские пехотинцы, кто пробирался через узкий проход рядом с кладбищем, символически разделявшим два враждующих посольства. Отглаженные костюмы, новые галстуки, крахмальные сорочки, длинные темные платья, феерические прически дам, на которые мужья, скрепя сердце, выбрасывали целые состояния (с учетом сравнительно низких зарплат). Сверкание бриллиантов, истинных и фальшивых, приподнятые от радости праздника груди – Новый год всегда прекрасен и полон радужных надежд, хотя на деле чаще всего он приносит лишь неприятности. Выпивать начали хаотично и сразу же в десять организованно рванули за уходящий старый, попутно подняли бокалы «за тех, кто не с нами», то бишь за родственников и друзей, оставшихся в СССР. Потом уже пили просто так, но умеренно, ибо в десять тридцать на сцену выплыл хор самодеятельности, и не удостоившиеся этой чести члены семьи обязаны были держаться достойно и всем своим видом поддерживать поющих.

После хора начался новый приступ веселья: переодевание в маскарадные костюмы и гвоздь программы – любительский карнавал с танцами под оркестр, в котором партию на трубе исполнял демократичный заместитель торгпреда. Он любил джаз с юности и даже пострадал из-за туфель на каучуке – увлечения «плесени». Шофер посла, раздутый, спившийся пузырь, бряцал на гитаре, шифровальщик Иван Петрович, трезвый как стекло, ибо собирался на дежурство, лихо растягивал аккордеон, и всю эту компашку изысканно сплачивала жена атташе Маша, закончившая консерваторию и пожертвовавшая карьерой пианистки ради семейного благополучия за границей. Оркестр работал так громоподобно, что наверняка разбудил на кладбище датских мертвецов и, возможно, подвиг их на подземные танцы. Народ веселился во всю ивановскую – под масками словно испарились скованность и привычная субординация, алкоголь довершил дело, сослуживцы неожиданно прониклись взаимными симпатиями (об этом брезгливо вспоминали на следующий день), рядовые сотрудники запросто беседовали с начальством, а один стажер, чудом попавший на бал, уже резал правду-матку самому послу.

Пожалуй, Игорь Горский больше всех наслаждался театральным действом, он менял одну маску на другую, примеривал носы и парики, заразительно смеялся, прыгал и бегал, словно клоун на арене, а не первый секретарь посольства, летал, как метеор, чокался с друзьями и недругами, танцевал и с юными, и с пожилыми.

– Маска, скажи, кто я? – спрашивал он у высокой худой брюнетки Лидии Алибековой, одетой в платье иранской шахини. – Ты вылитая шахиня Сорайя, – говорил он жарко. – Встретимся послезавтра?

– Мне дали доклад директора фирмы, и я срочно должна его отпечатать. Давай через два дня, – она говорила тихо, одними губами – не дай бог кто-нибудь услышит и донесет офицеру безопасности. Ох уж эти романы в советских колониях! Ох уж эти сплетни, льющиеся водопадом, даже если взгляд проникнут казенным равнодушием, а не живым интересом!

– Идет. На обычном месте в обычное время, – и он, блюдя конспирацию, подхватил другую даму, покрутился с ней немного и переместился к следующей.

– Маска, скажи, кто я? – спрашивал он у партнерши в маске медведя.

– Не валяй дурака, Игорь, я тебя узнаю, даже если ты превратишься в человека-невидимку… – Лариса Розанова, жена резидента КГБ в Дании, подняла маску, показав круглое, чисто русское личико и белоснежные зубы.

– А где твой Виктор, Лариса? – спросил он почтительно.

– Вон он стоит в углу с послом. Последнее время он пристрастился к солодовому виски. Сейчас приучает к нему посла. Пойдем к ним?

– Зачем мне лишний раз вертеться на глазах у шефа? Я – маленький человек. Каждый сверчок знает свой шесток, – засмущался Горский.

– Ну ты и скромник! Маленький человек! Все же ты заместитель резидента, и Виктор очень тебя ценит. Между прочим, именно за твою скромность и демократизм. Я не говорю о вашей работе, это не моего ума дело…

Горский слушал внимательно и не скрывал, что ему приятна эта информация, правда, в голове на миг сверкнула мысль, что шеф – доверчивый дурак, но он стыдливо погасил ее. Вальс закончился, Горский галантно поцеловал даме руку и довел ее до святого места в лучшей части стола, где и закусок было больше, и бутылки были разнообразнее. Виктор Розанов добродушно улыбнулся и обнял Горскою за плечи.

– Выпей с нами, Игорь! Вот человек, который работает как вол и тянет на себе всю резидентуру, – обратился он к послу, который вежливо улыбался и молчал. – А вот другой работяга. – Рядом с послом стоял Борис Трохин, мрачноватый человек с невыразительным узким лицом. – Так выпьем за успехи нашей резидентуры!

– Я с удовольствием присоединяюсь! – вежливо растянул губы посол. КГБ он не выносил на дух, считал, что резидентура – это банда бездельников, которая не только компрометирует посольство, но и подслушивает и подглядывает за каждым шагом посла. – За наше взаимодействие! – добавил он, ибо постоянно во время отпуска обсуждал это химерическое взаимодействие с начальником советской разведки. Дальше обсуждений вопрос не двигался, и обе стороны были этим довольны. Все так бурно чокнулись, что виски плеснул из бокалов на блестящий, натертый перед празднеством паркет.

– На днях я уезжаю в отпуск и думаю оставить Игоря главным, – сказал Розанов послу. Посол кивнул головой и подумал, что Горский – законченная сволочь, строившая из себя интеллигента. Особенно раздражали посла доносы от дипломатических жен, участвовавших в семинаре под руководством Горского: там обсуждались такие проблемы, от которых вяли уши, вплоть до полового воспитания детей и необходимости разнообразить формы коитуса в семейной жизни.

– Я очень бы просил не оставлять меня исполнять обязанности резидента, – Горский потупил взгляд. – У меня мало опыта, и вообще я не могу руководить…

– Ты что? Спятил? – искренне удивился Розанов и хлебнул изрядную дозу виски. – Кто же отказывается от власти?

Но Горский уже надел маску и умчался в танцующую толпу.

– Хороший парень, – сказал Розанов послу. – Чересчур хороший. Таких жизнь обычно бьет мордой об стол.

– По-моему, он себе на уме, – осторожно заметил посол.

– А кто из нас себе не на уме? Вы? Или я? – засмеялся Розанов.

Посол улыбнулся и про себя подумал, что Розанов уж наверняка себе на уме, но страдает болтливостью, которую принимает за искренность, этим склонен даже гордиться. На партийной работе с такой откровенностью (не говоря уж о сомнительных стишках, пахнувших диссидентством) он сгорел бы уже на первых кругах карьеры и даже райкома не до-стигнул бы.

Трохин, стоявший рядом, был мрачнее обычного: он не мог пережить, что исполнять обязанности предложили не ему, а Горскому. Розанов вместе с послом пошли чокаться в народ, демонстрируя простоту и здоровый демократизм. Трохин последовал за ними: ему нравилось быть в одной компании с начальством.

– Игорь, конечно, хороший мужик, – развивал Розанов свою мысль Трохину, – но он почти не пьет, и это ужасно. Впрочем, если он не хочет исполнять обязанности, то я оставлю тебя. Не хочет – и хрен с ним! – резидент страдал любовью к крепким выражениям, особенно после приличной дозы доброго виски.

– Может, часа в два ночи уйдем отсюда и покайфуем у меня? Поиграем на гитаре, попоем… Жена сделала дивную индейку, – Трохин на глазах мгновенно просветлел.

– Посмотрим, старик, по обстановке, – неопределенно заметил резидент.

По радио, настроенному на Москву, уже начали свой мерный бой кремлевские куранты, на последнем ударе сомкнулись бокалы с шампанским, словно дополняя бархатный звон. Торжественно грянул гимн, смолкли голоса, некоторые мужчины опустили руки с бокалами и замерли неподвижно, как подобало в таких случаях верным сынам Отечества.

– С Новым годом, товарищи! – посол счел нужным внести индивидуальную лепту в тост, прозвучавший по радио.

Все снова чокнулись, наиболее шустрые сотрудники устремились к послу и резиденту, дабы выразить свое почтение и любовь. Вскоре все уже смешалось, белоснежные скатерти окрасились винными пятнами, танцы стали хаотичными и неровными, жены постепенно уволакивали домой некоторых честно упившихся мужей, плакали уставшие дети…

Начальник датской контрразведки Якоб Андерсен не скрывал своего неудовольствия и принял Питера Данна подчеркнуто сухо. Англичанина это не смутило, такой разворот событий он предчувствовал и небрежно плюхнулся на кожаный диван, вытянув короткие ноги в дорогих «ллойдах», особо впечатлявших своей потрясающей подошвой с красной линией поперек (наверное, эти туфли предназначалось носить подошвой вверх). Яркие, в клетку носки дополняли картину, они засверкали, когда Данн положил ногу в туфле прямо на колено, – такую фамильярность шеф дружественной спецслужбы вынести не мог.

– Я пригласил вас, Питер, по весьма деликатному делу. Нам стало известно, что вы установили контакт с Игорем Горским, заместителем резидента КГБ в Дании. Я очень бы вас просил отказаться от встреч с ним, – мрачно молвил Андерсен.

– Я не совсем вас понимаю. У нас нет договоренности о том, чтобы получать разрешение на встречу с русскими от датчан, – Питер сделал вид, что поражен просьбой датчанина, даже возмущен.

– Но есть договоренность в НАТО о координации, – жестко парировал Андерсен.

– А что, собственно, координировать? – Данн сделал невинное лицо.

– Для вашего личного сведения: мы имеем с Горским особые отношения. Теперь вам ясно?

– Я догадывался об этом, и, кстати, Горский этого и не скрывал. Но он склонен работать с нами, ему хочется вырваться на широкий простор…

– То есть как? – удивился Андерсен.

– Будем откровенны, Якоб. Вы похожи на собаку на сене. Ваша страна фактически не имеет разведки в других странах, разве вы можете эффективно использовать Горского против русских?

Питер выпалил все это на одном дыхании и, чтобы не дразнить больше Андерсена, убрал убойный туфель с колена.

– Англия тоже уже давным-давно не великая держава! – возмутился Андерсен.

– И все же у нас особые отношения с американцами. И самое главное: Горский жаждет работать с нами, а не с вами. Он прямо мне на это намекнул…

– Вот сволочь! – не сдержался Андерсен. – Мы его пестовали здесь, воспитывали, а он… Во всяком случае, я протестую, и это дело мы передадим на самый высокий уровень!

– Это ваше право, – Данн встал с дивана. – Но Горский тоже имеет право на свободный выбор. К тому же мы всегда активно вам помогали и будем помогать. Разве вы не помните, как в прошлом году мы вам сообщили о встрече на Аматере русского агента? Наша спецслужба не нажила на этом никакого капитала, зато вы его арестовали и целый год датская пресса хвалила вашу службу за эффективность. Так что извините меня, Якоб, но наше сотрудничество должно быть взаимным…

– Извините меня, Питер, но это называется грабежом среди бела дня!

– Называйте как угодно, но я не считаю это дело поводом для ссоры. Более того, я обязуюсь передавать вам всю информацию от этого человека, которая касается Дании. Все это и сообщите вашему руководству.

Он подчеркнуто почтительно поклонился Андерсену, пытаясь смягчить собственную наглость, не говоря о беспрецедентной перевербовке агента братской спецслужбы, и спокойно покинул кабинет.

Рабочий день в посольстве уже затухал, информация о датской политике редко волновала Москву, что приучило дипломатов к безделью, которое нарушали только спорадические правительственные визиты. Еще до официального окончания трудов сотрудники тонкой струйкой потянулись из посольства, стремясь прийти пораньше в кооперативный магазин на Остер-алле и запастись там советскими консервами и необлагаемым налогом спиртным.

Виктор Розанов трудился в своем рабочем кабинете, куда не проникал дневной свет (окна были специально защищены от подслушивания с улицы), на стене висели предсмертно-трагический портрет Ленина и фотография Кима Филби в серебряной рамке, подаренная лично резиденту выдающимся шпионом. На фото рукою Филби были начертаны пожелания успехов и прочих подвигов всей резидентуре. Горский поднялся по деревянной лестнице, открыл первую дверь, ведущую в кабинет резидента, осторожно постучал во вторую и заглянул в комнату.

– Можно?

– Да заходи, заходи! Что ты стучишь? – оторвался от кипы бумаг Розанов. – Словно ты не моя правая рука, а какой-то шибздик с улицы.

– Мало ли кто у вас может быть в кабинете. Я интересуюсь только делами, входящими в мою компетенцию, – в этой ремарке не было ничего нового, ибо любопытство никогда не поощрялось в разведке и вызывало только подозрения.

– Это похвально, но не для заместителя резидента. Излишняя скромность иногда раздражает…

Розанов собрал фотоклише, несколько написанных от руки телеграмм и протянул все Горскому.

– Вот почта из Москвы. Ориентировки о работе по китайцам. Какие мудаки! В Копенгагене живут три китайца, причем владельцы ресторанов. Какой информацией о Китае они обладают? Как приготовить суп из акульих плавников? Я ухожу. Меня сегодня пригласили на банкет в английское посольство. Интересно, дадут ли англичане мой любимый виски «Гленливет», или придется прохлаждаться рядовым «Джонни Уокером»?

Они оба вышли из кабинета, папка, которую держал под мышкой Горский, раздувалась от документов.

– Чуть не забыл: захвати еще одну бумагу у Виктории! – бросил Розанов на прощание и посмотрел на часы, вполне резонно опасаясь, что «Гленливет» на приеме выпьют в первые пятнадцать минут.

Виктория Горская, в девичестве Кесоян, хрупкая армянка с красивыми темными глазами, работала в резидентуре КГБ и имела звание старшего лейтенанта. Занималась бухгалтерией, машинописью, а также контролировала эфир и слушала переговоры по радио датского наружного наблюдения, которое иногда, наплевав на код, говорило открытым текстом.

– Ты едешь домой? – спросила Виктория. – Купи по дороге ящик минеральной воды.

– Черта с два! – ответил Горский, забирая у нее документ. – Этот Розанов навалил на меня груду дел, хотя сам идет пьянствовать к англичанам. А вечером я хотел сходить поиграть в бадминтон, надо держать форму.