Текст книги "Блеск и нищета шпионажа"
Автор книги: Михаил Любимов
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 29 страниц)
Джон Кэрнкросс
Он умер октябрьским вечером 1995 года в восьмидесятидвухлетнем возрасте. Последние годы были ужасны: мучили не только нудная жизнь, плохие слух и зрение и медленно убивающая старость, чуть-чуть скрашенная молодой женой.
Приводила в ярость и угнетала шумиха, поднятая вновь вокруг его имени. Тогда, в 1951 году, когда он уволился с государственной службы, бросил, к чертовой матери, старую добрую Англию и уехал, казалось, что с прошлым покончено и оно уже не вернется.
Увы, не тут-то было!
Сначала его имя пережевывал Питер Райт, помощник начальника английской контрразведки, посмевший нарушить все каноны службы и выпустить в конце восьмидесятых свои сенсационные материалы. Правда, мадам Тэтчер запретила их в Англии, устроила шумный процесс, и нарушителю спокойствия пришлось доживать свои дни в далекой Австралии, но что проку?
Вновь на него накинулись журналисты, вновь забросали одними и теми же вопросами: был ли он пятым в великолепной «кембриджской пятерке»? Кто вербовал его, Филби или Блант? Или сами русские? Какая там, к черту, «пятерка»! Из одного Кембриджа вышло не меньше дюжины русских агентов, не говоря об Оксфорде, правда, история об этом умалчивает. И слава богу.
После Райта в начале девяностых его дело закрутил сбежавший на Запад сотрудник КГБ Гордиевский: в Москве времени зря не терял, решил солидно обеспечить себе будущее, покопался в архивах и потом все это выплеснул на страницы книги.
И снова закрутилась карусель: кто же пятый?
В Прованс, как мухи, слетелись журналисты, одна сволочь устроила ему засаду, выскочила из-за угла с кинокамерой и прямо спросила: вы были пятым? Конечно, он говорил, что все это нонсенс, злой вымысел, клевета.
Так он и стоит в кадре, худой, со злым, вытянутым лицом, стоит и говорит: никаких комментариев, ничего не было, с русскими я не работал!
В таких случаях подают в суд за клевету, но как он мог это сделать, если английская контрразведка прекрасно знала, что он был одним из самых эффективных советских агентов. Пусть пятым, если это нравится глупой публике, которая заглатывает все, что сует ей в пасть пресса.
А тут еще с этой дурацкой горбачевской гласностью потянулись, словно поганки, воспоминания старых чекистов, и опять его имя, хотя без лишних подробностей…
Сам сел за мемуары, но шли они туго, думал о смерти, вдруг стала раздражать Франция, в которой он прожил многие годы, вспомнил, что его соратник по «пятерке», тоже, между прочим, шотландец, Дональд Маклин повелел отвезти свой прах из Москвы в суровый Альбион. Живого его мигом арестовали бы и засадили до конца дней в каталажку, а прах… праху мстят только в России.
Джон Кэрнкросс был шотландцем и гордился этим – только неучи смешивают в одну кучу шотландцев с англичанами.
В Шотландии своя культура, свой виски, своя тягучая волынка, свои клетчатые юбки, свои вересковые поля, свои танцы, и только шотландцы умеют по-настоящему бить в тимпаны! Между прочим, имеется и своя партия, которая стоит за выход из империалистической Англии. В Шотландии все есть.
Он родился в 1913 году в Глазго, в скромной семье рабочего, однако путь отца его не прельщал. Был одарен, как и его старший брат, прекрасный экономист, который впоследствии возглавил государственную экономическую службу, а затем стал президентом университета в Глазго.
Джон схватывал все на лету, совсем юным победил на конкурсе и поступил в академию Хамильтона близ Глазго, а в семнадцать лет уже изучал в университете в Глазго французский, немецкий, политэкономию. К языкам он был счастливо предрасположен и в 1933–1934 годах закрепил французский в Сорбонне, там он за один год получил диплом, на который обычно убивают года три. Затем он поступил в Тринити – колледж Кембриджского университета, где все и началось…
Впереди были блестящая научная карьера, профессорская мантия и квадратная шапочка, признание восхищенных читателей и слушателей.
Так он, наверное, и хотел, но не позволило горячее шотландское сердце.
В Глазго, где он вырос, царила бедность, которая и не снилась в те годы Лондону, мировой экономический кризис больно ударил по Англии, социальные отношения в стране обострялись, в Германии поднял голову фашизм, готовый сожрать всю Европу. Коммунистические идеи легли на сердце юноше, они захлестнули его, и он вступил в компартию. Казалось, что никто, кроме коммунистов и великого, хотя и загадочного, первого в мире пролетарского государства, не может положить конец социальной несправедливости в стране и отсечь голову носителям «нового мирового порядка».
Курс французской литературы в Кембридже Кэрнкроссу читал Энтони Блант, тот самый Блант, который был одним из деятельных агентов «пятерки», служил в английской контрразведке и других важных отсеках истеблишмента и в конце концов стал куратором королевской галереи и интеллектуальным фаворитом при дворе Ее Величества.
«Характеризуя свою работу с 1937 года до начала войны, скажу, что я почти ничего не делал, – докладывал Блант в агентурном донесении в Москву в 1943 году. – Я только начал работать и старался решить трудную задачу: создать впечатление, что я не разделяю левые взгляды, стараясь, с другой стороны, поддерживать тесный контакт с левонастроенными студентами, среди которых могли быть таланты, представляющие для нас интерес. Как вы знаете, я завербовал следующих товарищей: М. С. и Л. Л. Меня также просили установить контакт с К. (Кэрнкросс), и я это сделал для Б. (Берджесс)».
Вот тебе и «ничего не делал»! Дай бог каждому разведчику такое «ничего»!
В «пятерке» все считали себя не «советскими агентами», а коммунистами и коминтерновцами, к конспирации относились не особенно прилежно (не шпионы же!) и откровенно обменивались информацией о том, кто и что делал для советской разведки, выглядевшей как отдел Коминтерна.
Блант передал Кэрнкросса на связь другому «пятерочнику», Гаю Берджессу, затем в его разработку включился советский нелегал Арнольд Дейч, кадровый сотрудник разведки, который его и завербовал, присвоив импозантную кличку Мольер.
Кстати, на счету у тихого, интеллигентного чешского еврея доктора Дейча, погибшего в 1942 году от рук эсэсовцев, столько ценнейших вербовок (в одной Англии штук двадцать), что до него не дотянуться всем генералам советской разведки, вместе взятым.
А что мы знаем о нем? Лишь мемориальная доска на доме в Вене, где он жил, на ней написано о его вкладе в сопротивление нацизму и освобождение Австрии.
В вербовке Кэрнкросса немалую роль сыграл и коммунист Клугман – в те годы все компартии считали своим пролетарским долгом работать на советскую разведку.
Следуя правилам конспирации, в 1936 году, уже оканчивая Кембридж, Кэрнкросс порвал с коммунистической партией, стал усиленно демонстрировать свои патриотические взгляды и с блеском сдал вступительные экзамены в Форин офис, набрав больше всего очков из всех претендентов. Таким образом советская разведка получила еще одного агента в английском внешнеполитическом ведомстве.
Правда, Кэрнкроссу не удалось укрепиться на одном месте, до 1938 года он менял должности в американском, западном и центральном отделах МИДа.
По характеру, в отличие от других агентов «пятерки», он не был душой общества и с трудом устанавливал контакты. Наверное, прав сэр Джон Колвилл, личный секретарь Черчилля, считавший его «очень умным, хотя иногда и невнятным занудой».
Впрочем, «зануда» прекрасно вытаскивал из сейфов и передавал советским кураторам секретнейшие документы, он даже приносил их слишком много, что создавало неудобства в транспортировке.
В 1938 году по инициативе Центра Кэрнкросс перешел в «непокрытое» советской разведкой казначейство, где секретов не меньше, чем в Форин офисе.
С 1938 до конца 1940 года «великолепная пятерка», включая Кэрнкросса, бездействовала: остались без связи, ибо их кураторы – сотрудники НКВД – были отозваны в Москву, где многих расстреляли.
В 1940 году Кэрнкросс стал личным секретарем члена правительства лорда Хэнки, который получал все секретнейшие документы кабинета и ведущих министерств. Кэрнкросс, как говорят, «приволакивал тонны»!
Хэнки также курировал научный совещательный комитет, состоявший из видных английских ученых и координировавший военные проекты в науке, оттуда шла ценная научно-техническая информация.
Любопытно, что, когда в июне 1941 года военный кабинет Черчилля ограничил поток дипломатических телеграмм в офис Хэнки, последний и Кэрнкросс лично пожаловались в Форин офис, и ограничение было снято.
Что говорить: информация прямо из военного кабинета с использованием уже перехватываемых тогда англичанами немецких шифротелеграмм ясно указывала на подготовку гитлеровской агрессии против СССР.
Понятно, что «отец народов» не верил предупреждениям злейшего врага советской власти Черчилля, однако ослепленный разум не внял и сообщениям его собственных агентов. На подобных сообщениях частенько Сталин накладывал резолюцию: «Английская провокация. Проверьте!»
Таинственная высадка Гесса в Англии с явным намерением заключить сепаратный мир (англичане до сих пор не раскрыли все документы, связанные с этим делом) подогревала его подозрительность.
С лордом Хэнки Кэрнкросс работал до отставки министра в марте 1942 года, отдачей от него в советской разведке были довольны.
Отметим, что во время войны, в результате оккупации немцами многих стран, разгрома резидентур и усиленного поиска с помощью локаторов законспирированных радиоточек, проблема связи с агентурой вышла на первое место, и тут Лондон с мощной агентурой и надежной посольской связью стал главным поставщиком информации, в том числе и о планируемой работе над атомной бомбой.
Фортуна благоприятствовала Кэрнкроссу, и ему удалось поступить в самое сердце государственной машины – шифровальную службу Великобритании, расположенную в Блетчли-парк и известную своими деяниями по «раскалыванию» чужих шифров. Хотя Кэрнкросс работал там только год и анализировал перехваченные шифровки люфтваффе, его пребывание совпало с наступлением Красной Армии. Сам он считал то время своим звездным часом. Документы он привозил из Блетчли-парк в Лондон в выходные дни на подержанном автомобиле, купленном на деньги резидентуры.
Накануне битвы у Курской дуги Кэрнкросс передал дислокацию семнадцати немецких аэродромов, которые и были внезапно разбомблены нашей авиацией. 500 вражеских самолетов сгорели на земле, невозможно подсчитать, но, наверное, многие красноармейцы обязаны жизнью смелому шотландцу.
Характер у него был трудный, нигде он подолгу не задерживался. Правда, «уходили» его как-то исключительно благоприятно, как будто в кадрах сидели советские разведчики: после шифровальной службы он поступил на работу в английскую разведку – Сикрет интеллидженс сервис, где и трудился до конца войны.
Его шеф Дэвид Футман находил своего подчиненного «странным и сварливым», и, видимо, в этом есть доля истины: в разведке он долго не продержался и вернулся в казначейство, где работал в отделах, связанных с министерством обороны. Был посвящен во все тайны создания и финансирования НАТО – казначейство питает все артерии страны, и потому советская разведка не жалела об уходе Кэрнкросса из СИС, тем более что там эффективно работал Ким Филби.
Зануда с тяжелым характером карьеры большой не сделал, зато исправно, раз в месяц, снабжал резидентуру секретными документами.
Когда Сталину в 1945 году доложили о вкладе Кэрнкросса в общее дело, особенно во время войны, вождь повелел выдавать ему пожизненно ежегодное содержание в размере тысячи фунтов – по нынешним временам это около 30–40 тысяч долларов, совсем не густо для агента такого калибра, впрочем, советская разведка деньги на ветер никогда не швыряла.
Однако Кэрнкросс от денег отказался – вообще все «пятерочники» щепетильно относились к материальной помощи, они работали во имя Идеи, а деньги брали обычно лишь на оперативные расходы.
Беда грянула внезапно.
Большинство крупных стран постоянно ведут радиоперехват, фиксируют шифротелеграммы, а затем пытаются расколоть шифры и проникнуть в секреты.
В конце войны в лапы союзников попали кодовые книги Красной Армии, захваченные финнами, они высветили подходы к дешифровке наших Телеграмм. К этому следует добавить сведения о советских агентах, переданные в общей форме, без указания фамилий западной агентурой и перебежчиками.
Наши шифровальные службы работали в то время с огромной нагрузкой, и сотрудники не всегда выполняли общепринятые правила шифрования. Так, было несколько случаев, когда для зашифровки использовалась одна и та же страница шифровального блокнота, что совершенно недопустимо.
Таким образом, западные спецслужбы получили ключ к дешифрованию телеграмм НКВД (все они, естественно, были записаны из эфира на пленку) и начали эту работу сразу же после войны, назвав операцию «Венона». Однако в самих телеграммах они натыкались только на клички, не раскрывавшие личности и положения агентов, потребовались годы, чтобы дешифровать и систематизировать все полученные материалы и попытаться очертить круг лиц, имевших доступ к этой секретной информации.
Только к 1951 году удалось выйти на активного участника «пятерки», высокопоставленного английского дипломата Дональда Маклина.
К счастью, Ким Филби был в курсе событий и предупредил и Центр, и своих сообщников.
В срочном порядке Маклин и Берджесс бежали из Англии в Советский Союз. Энтони Блант бросился на квартиру Берджесса, заваленную разными бумагами, и постарался вытащить оттуда все, что могло скомпрометировать и его, и остальных агентов. Увы, Блант не обнаружил в этом хаосе материалов, накопленных далеким от аккуратности Берджессом, – записей бесед в Уайтхолле, сделанных еще до войны рукой Кэрнкросса, зато их нашла британская контрразведка.
Интенсивное наружное наблюдение за Кэрнкроссом оказалось безрезультатным: хотя, по заключению контрразведки, он и выходил на явки, контактов с советскими разведчиками не засекли. На самом деле, как показывают досье КГБ, контакты имели место, когда агент уходил из-под опеки англичан. Так что Центр был в курсе всех дел.
Начались интенсивные допросы, однако Кэрнкросс выбрал правильную линию: советским шпионом не был, записи действительно передавал Берджессу, но откуда ему было знать, что тот связан с русскими? Кэрнкросса уволили без всякой пенсии, он выехал в США, а затем в Рим, где работал в продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН.
Бегство Маклина и Берджесса, фактическое разоблачение Филби покрыли позором СИС, с прославленной службой уже опасались работать американцы, считая, что там все насквозь проедено советскими «кротами».
Однако у спецслужб не оказалось достаточных материалов, чтобы передать дела на участников «пятерки» в суд, кроме того, они совершенно не были заинтересованы в публичной стирке собственного белья. Мудрые англичане решили не раздувать дело, но активно продолжали собирать компру не только на «пятерку», но и на многих других подозрительных английских деятелей, включая шефа самой контрразведки сэра Роджера Холлиса.
В 1963 году, после ухода на Запад предателя из КГБ, в СССР бежал так и ни в чем не признавшийся Филби. Тут даже тем, кто сомневался в работе Филби на враждебную разведку, стало все ясно.
В спецслужбах это бегство вызвало бурю: разве не наглость, что все пташки, совершившие невиданные в Англии преступления, упархивают из-под носа? Черт возьми, если уж их нельзя привлечь к суду, то ведь можно кое-что выжать на допросах!
В 1964 году британская контрразведка взяла в оборот Энтони Бланта и обещала не затевать никаких судебных преследований, если он признается и назовет имена известных ему советских агентов. Блант назвал Кэрнкросса и Кинга, который уже умер, за это признание он сохранил свою высокую должность при королевском дворе.
В Рим на встречу с Кэрнкроссом срочно вылетел видный контрразведчик Артур Мартин, который тоже обещал гарантии неприкосновенности в случае признания. Кэрнкросс на этот раз не стал отрицать своей роли, однако подчеркивал, что делал это ради общих антифашистских целей во время войны.
С Блантом и Кэрнкроссом контрразведке давно все было ясно, допросы были подчинены более важной цели: найти так и не раскрытых «кротов» в истеблишменте.
Кэрнкроссу предложили встретиться с уже престарелым коммунистом Клугманом, который был одним из его вербовщиков и сыграл важнейшую роль в создании советской агентурной сети в Англии. Контрразведка хотела через Кэрнкросса выйти на Клугмана и выудить у него новые имена, однако последний отказался от рандеву с представителями спецслужб.
Затем следы ценного агента теряются, газеты о нем не пишут, спецслужбы не видят резона в дальнейших допросах, контакты с КГБ порваны еще в 1951 году, он тихо трудится на ниве ООН, радуясь, что вышел невредимым из всей этой катавасии.
Жил замкнуто, много читал, скучал в Провансе по Англии, туда и переехал умирать.
О чем он думал в последние годы? Сожалел ли о прошлом? Радовался ли нашей бурной перестройке? Или ненавидел ее? Надеялся, что когда-нибудь наступит тот сверкающий счастьем коммунизм, которому он посвятил свои юные годы? Сетовал ли, что от него все отреклись, что его все бросили? Или жил себе спокойно с молодой женой, попивая шотландский виски, плюнув на все шпионские передряги, ибо жизнь одна, и в восемьдесят с лишним лет это чувствуют острее, чем в молодости.
Об этом мы уже никогда не узнаем.
Любитель девочек доверчивый Клейтон Лоунтри– Что ж, дорогой мой, – сказал дядя Саша и обнял одной рукой Лоунтри, а другой – прекрасную Виолетту. – Раз ты друг Советского Союза, то должен помогать нам укреплять мир. Правда, Виолетта?
– Конечно, – сказала подружка Лоунтри и нежно улыбнулась.
– Ведь в посольстве много американских разведчиков, мечтающих уничтожить Советский Союз…
Она поцеловала своего возлюбленного в щеку, а дядя Саша достал схему американского посольства и развернул ее на столе.
– Ты мог бы пройти в секцию коммуникаций и установить там технику подслушивания?
Лоунтри покраснел от волнения – все это прозвучало слишком неожиданно…
Попытки советских спецслужб проникнуть внутрь американского посольства имеют давнюю и славную историю.
Когда США установили с нами дипломатические отношения в 1933 году и обосновались в «Национале», прослушивать американцев не составляло никакого труда. Затем они переехали в Спасский дом на старом Арбате, там центральной фигурой ОГПУ являлся истопник Сергей, живший в отдельной квартире этого дома и свободно бродивший по посольству. Вскоре нашли подслушивающее устройство в кабинете посла, но отнеслись к этому философски. В 1935 году посольство переместилось в здание около гостиницы «Националь», и посол Чарльз Болен призвал сотрудников больше общаться с советскими гражданами. Призыв был принят с таким энтузиазмом, что посольство наводнили красотки балерины, обедавшие, ужинавшие и танцевавшие с дипломатами до самого утра. Даже сам посол закрутил роман с одной известной балериной, которая называла его «моим солнышком, моим светлым месяцем и моей звездой». Естественно, все дамы принадлежали к славной когорте агентесс ОГПУ-НКВД.
Американцы почувствовали, что у них уплывает секретная информация, и ужесточили режим в посольстве. Но бардак не исчез: прямо в секции коммуникаций – святая святых посольства – в разгар сексуального акта были застигнуты двое мужчин: шифровальщик и секретарь посла.
Какой ужас, если все это прослушивалось и просматривалось советской контрразведкой! Какой компромат!
Большинство американцев, несмотря на запреты, продолжали крутить романы с советскими гражданками, даже шифровальщики в этом себе не отказывали! В 1947 году американцы ввели охрану посольства морскими пехотинцами, и это усложнило вход в посольство посторонних.
В 1964 году в здании посольства на улице Чайковского дети дипломатов во время игр обнаружили подземный туннель прямо в посольство, между прочим прорытый много лет назад. В том же году американцы извлекли 40 проволочных микрофонов, умело запрятанных в стенах посольства, и 50 микрофонов у себя на квартирах. А тут еще один сюрприз: заведующий протокольным отделом МИДа подарил послу деревянного орла ручной работы, которого благодарный посол поставил на письменный стол. Через год в орле обнаружили радиозакладку, с помощью которой все беседы через монитор, функционирующий в здании напротив посольства, ретранслировались на Лубянку.
Славный подарочек!
Вообще развитие микроэлектроники принесло американцам много неприятностей: наша контрразведка начала вставлять радиозакладки в автомашины дипломатов, дабы выявлять их маршруты, с этой же целью посыпали специальным средством ботинки сотрудников американской разведки и потом вычисляли, куда они ходят и с кем встречаются.
Но как вставить «жучки», не имея агентов внутри посольства? Поэтому КГБ держал под особым колпаком охранников посольства – морских пехотинцев, молодых и рослых ребят, командированных в Москву после прохождения соответствуюшей подготовки. Морские пехотинцы имели посты во всем посольстве, начиная со входа, где находилась будка с пуленепробиваемым стеклом.
Американцам в то время жить в Москве было непросто: дефицит товаров, ночных баров, клубов и ресторанов, большая зависимость от советских граждан, работавших на несекретной работе в посольстве: и нужный номер телефона узнать, и справку получить, и информацию – где? что? когда? – и достать билеты в Большой театр, и покататься на лошадях за городом, и выехать на Кавказ…
Но самое главное, что терзало холостых охранников, – это дефицит женщин, но не в том смысле, что они отсутствовали, – наоборот! – а из-за грозного табу на контакты с прекрасным полом из числа советских и прочих социалистических граждан.
Молодые ребята, переполненные гормонами, в свободное время страдали.
Отдохновение находили в дискотеке внутри посольства, туда иногда в порядке исключения приглашали красивых югославок, допускались туда и сотрудницы посольства – советские гражданки, популярен был ежегодный бал морских пехотинцев, где натанцовывались и напивались до положения риз. Кроме того, по пятницам в доме, где проживали охранники, устраивались танцы, куда тоже разрешалось приглашать ограниченный контингент.
Инструкции по безопасности были строги, но жизнь есть жизнь: американцы впутывались и в дела «черного рынка», и меняли валюту у фарцовщиков по завышенному курсу, и вовсю спекулировали, и грешили порой с дамами, и выбрасывали на помойку измельченные на машине секретные документы, восстановить которые не составляло труда.
Принимались меры: по данным госдепартамента, с 1980 по 1987 год было отозвано досрочно из Москвы около 100 охранников, которым инкриминировались махинации на «черном рынке», изнасилования, потребление наркотиков, романы с женами дипломатов и конечно же связи с русскими кра-савицами.
Морские пехотинцы только и говорили о женщинах, вспоминали подружек в Штатах, обсуждали достоинства и недостатки дам, работавших в посольстве, усиленно читали порножурналы, изнывая от похоти.
«Совершенно секретно. Председателю КГБ при СМ СССР генералу армии тов. Чебрикову В. М.
В поле нашего зрения находится охранник посольства США, морской пехотинец Клейтон Лоунтри, прибывший в Москву в 1984 году. По национальности индеец племени навахо, детство провел без матери, материально обеспечен плохо, по характеру наивен, быстро хмелеет и перестает себя контролировать, по данным подслушивания, несколько раз откровенно высказывал желение установить близкий контакт с женщиной. Нами принимаются меры по легендированному знакомству нашего агента с Лоунтри.
О ходе разработки будем информировать.
Подпись».
Лоунтри заставили тщательно изучить инструкцию: валюту менять только в банке или у посольского кассира, исключены дружеские отношения с лицами обоего пола из СССР, Болгарии, Румынии, Чехословакии, Венгрии, Польши, Югославии и ГДР, о всех контактах докладывать офицеру безопасности, категорически запрещено приводить женщин к себе в комнату. Лоунтри начал справляться, как живут его сексуально озабоченные коллеги, картина вырисовывалась весьма интересная.
Охранники любили навещать Хаммеровский центр, где фонтаны и часы с горластым петухом, – там хоть что-то напоминало о привольной ночной жизни Запада, однако выпивать в валютном баре им запрещалось: там вроде бы сиживали проститутки, работавшие на КГБ. Вообще правила были странные: там запрещено, а в немецкую пивную в том же центре – пожалуйста! Также разрешено посещать валютный бар и дискотеку в гостинице «Космос».
Где логика?
Куда деться?
А между прочим, другие сотрудники посольства и строительные рабочие развлекались где сердцу угодно, и это вызывало раздражение морских пехотинцев. Инструкцию нарушали постоянно. Однажды капрал Стафлбим заскочил вечером в валютный бар в Хаммеровском центре, познакомился с двумя девушками, выдававшими себя за итальянок. А как отличить итальянку от запретной русской, если с английским у той и у другой все в полном порядке? Капрала пригласили на квартиру, там он засек, что девушки между собой говорили по-русски, но отступать было некуда, страсти играли, и он согрешил с одной из дам, пока другая сидела на кухне.
Пришел домой под утро, доложил начальству, что ехал в такси с советской гражданкой и посетил валютный бар. О сексе, естественно, умолчал.
Был эпизод и почище, когда охранник Лэтски разводил амуры с русской красавицей – кудрявой блондинкой целых шесть месяцев, об этом знали все, но никто не доложил по инстанции. А девица, между прочим, вроде бы забеременела, и к Лэтски подкатился ее «брат» и стал обсуждать, как замять скандал, – только тогда перепуганный охранник, почуяв, что пахнет жареным, сам побежал к офицеру безопасности.
Однажды на вечеринку в дом охранников пришла красотка с итальянским паспортом, в черных кожаных брюках и в блузке, надетой прямо на соблазнительную грудь. Закружила головы всем, осталась до утра с одним счастливцем, однако настолько насторожила его вопросами, что он в два ночи вызвал офицера безопасности. Проверили ее по списку подозрительных лиц с фотографиями и обнаружили, что она проходила под другой фамилией.
Какой пассаж!
Как длинна лапа КГБ!
Но даже внутри посольства дамы искушали, бросали в жар. Например, парикмахерша Валентина, истинная женщина-вамп, работала в посольстве лет двадцать, знала всех и вся, любила задавать вопросы по биографии. Конечно, офицер безопасности подозревал ее в связи с КГБ, но, если выгнать, пришлют другую агентессу. Не выписывать же парикмахершу из США?
Все эти истории Лоунтри наматывал себе на ус и решил не превращаться в монаха. Конечно, он и не подозревал, что сразу же попал в поле зрения КГБ, в этом учреждении пришли к выводу, что он много пьет и быстро пьянеет, причем себя не контролирует – служба имела глаза и уши во всем посольстве.
Лоунтри повадился захаживать в таможенный отдел, там он положил глаз на двадцатипятилетнюю советскую дамочку Виолетту, среднего роста, широкоскулую, милую, с великолепной фигурой и большими серыми глазами.
В сентябре 1985 года – о счастливая случайность! – он столкнулся с Виолеттой в метро. Поговорили несколько минут, Виолетта вела себя кокетливо и дала понять, что не прочь продолжить знакомство. После этого Лоунтри осмелел и иногда вел беседы с ней в посольстве, а в октябре они вновь столкнулись в метро и прогуляли вместе около двух часов. Лоунтри отличался детской непосредственностью, и Виолетте нетрудно было заметить, что он влюбился, однако искусительница не торопилась углублять отношения и уступила его натиску только в январе 1986 года. Вскоре Виолетта представила его своему «папе», это была своего рода проверка его отношения к новым знакомым.
«Совершенно секретно. Председателю КГБ при СМ СССР генералу армии тов. Чебрикову В. М.
Докладываем, что согласно плану нами проведена оперативная комбинация, в результате которой Лоунтри установил контакт с нашим агентом. Никаких подозрений у Лоунтри не возникло, по сообщению агента, Лоунтри серьезно ею увлечен, в своих намерениях настойчив. Для более активной разработки подключен наш сотрудник майор Тарасов А. 3. Нами планируется завербовать Лоунтри на основе его увлеченности агентом, а также с использованием материального фактора. Просим санкции на вербовку.
Подпись».
Однажды во время короткого рандеву в метро Виолетта предложила поехать в гости к своему «дяде», который очень хотел познакомиться с Лоунтри.
Дядя Саша работал в Госкомитете по науке и технике (на самом деле в КГБ).
Говорили о мире и дружбе народов, Лоунтри тоже хотел не войны, а мира и заметил, что он считает себя другом Советского Союза.
На следующей встрече во время хорошего ужина дядя Саша уже говорил с ним как с другом, который должен помогать ему и Виолетте. Чем? Да очень просто: для начала ответить на вопросы, кто чем занимается в посольстве, кто работает в ЦРУ, кто является резидентом, на каком этаже размещается резидентура.
От встречи к встрече задания для Лоунтри усложнялись, дядя Саша прекрасно знал все уязвимые места посольства и особенно просил содействия в установке техники в комнате с шифровальными машинами. В качестве дополнительного компромата дядя Саша взял у Лоунтри расписку в том, что он всегда будет другом СССР. Ради любви Виолетты Лоунтри был готов на все.
«Совершенно секретно. Председателю КГБ при СМ СССР генералу армии тов. Чебрикову В. М.
Завербованный нами Брубек активно использовался для получения секретной информации об американском посольстве, а также для проведения там литерных мероприятий. В мае 1986 года Брубек получил указание нести службу в американском посольстве в Вене. Считаем целесообразным передать его на связь в венскую резидентуру ПГУ КГБ при СМ СССР.
Просим Вашего согласия.
Подпись».
Лоунтри скучал в Вене без Виолетты, часто писал ей и звонил в Москву.
Дядя Саша один раз приехал в Вену, получил от Лоунтри информацию о делах в посольстве и познакомил его с сотрудником резидентуры КГБ в Вене. Но без Виолетты работать на КГБ Лоунтри не хотелось, он мучился, много пил и в результате пришел к резиденту ЦРУ с повинной.
Военный трибунал приговорил морского пехотинца к 30 годам тюремного заключения, правда, совсем недавно приговор пересмотрели и выпустили Лоунтри на свободу. Он тут же послал телеграмму Виолетте, заверившей его в своей вечной любви.
Соблазнительница расцвела в условиях нынешней демократии, дает интервью, снимается в фильмах и категорически отрицает свою связь с КГБ.
