Текст книги "Блеск и нищета шпионажа"

Автор книги: Михаил Любимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 29 страниц)

– Тяжелое дело, Миша, – он налил по полному стакану, они чокнулись и залпом выпили. – Как бы не погореть!

Кусиков, пришедший совсем недавно в органы из административного отдела ЦК, больше пекся о народных деньгах; заломленный Машей миллион казался ему баснословной суммой, уж на эти денежки можно было бы построить несколько детских садов! К тому же Кусиков не исключал игры американцев, возможно, с целью разворошить всю советскую разведку и натравить всех друг на друга. В конце концов, ЦРУ могло и специально подделать собственные документы. Если КГБ на них и не клюнет, всегда можно задержать и выдворить Руслановского, поднять шумиху в прессе о набившем оскомину советском шпионаже, которого на самом деле и не существует. Бутылку легко допили, часы показывали два часа ночи, Москва спала спокойно, сознавая, что от врага изнутри и извне ее охраняют органы государственной безопасности. Машины развезли руководителей по местам проживания, Катков усиленно освежал рот жвачкой, но дома все равно досталось: какая жена поверит мужу, пусть он хоть президент, приезжающему домой в поддатни почти под утро?

В советском посольстве в Вашингтоне постепенно разгорался праздничный вечер по случаю 1 Мая. Приводили детей, оставляя их под надзором учительниц в специальной комнате, мужчины красовались в темных костюмах с не слишком яркими галстуками (это не поощрялось, парторг не раз публично заявлял о вредном воздействии буржуазной моды на советскую колонию). Дамы блистали туалетами, но тоже в меру, все помнили случай, когда заведующая канцелярией явилась на праздник Октября в таком декольте, что жену посла чуть не хватила кондрашка, – через месяц заблудшую сотрудницу уже откомандировали в Москву. Самодеятельность, гордость парторга, началась с чтения «Стихов о советском паспорте» Маяковского, декламировал помощник военно-морского атташе, с чувством напирая на то, как он вынимает из широких штанин свой серпастый и молоткастый. Потом жена завхоза, полная, как и все жены завхозов, дама, исполнила алябьевского «Соловья»; два дипломата и стажер составили неплохой джаз-банд, затем на сцену дружной ватагой вышел хор, в котором пели советники и даже жена посла. Хористы мощно исполнили целую серию патриотических песен и «Однозвучно гремит колокольчик», зал разрывался от аплодисментов, все встали и проследовали в гостиную, где уже были накрыты столы. Изысков особых не наблюдалось (стол готовили в складчину), но сельди, русских колбас и ветчины, выписанных в кооператив из Союза, и, главное, водки было в изобилии. Пили организованно, первый тост толкнул посол, второй – резидент, третий – парторг, далее пошли веселиться и выступать от души. Напились уже через полчаса, закурили, загудели, включили радиолу, и наступило долгожданное – танцы. Все с интересом наблюдали, кто к кому и как прижимается, обычно все заканчивалось пьяными скандалами, и поэтому правящая верхушка посольства предпочитала покидать торжество через час-другой, пока не надрались, не забылись и не начали выяснять отношения. Для наведения порядка до самого конца оставляли офицера безопасности, правда, он сам к финалу напивался, утрачивал контроль и нес белиберду.

Посол и Руслановский держались вместе, демонстрируя единство и солидарность двух мощных организаций, перекидывались шутками и смотрели, как радуется празднеству народ. Посол с трудом скрывал нервозность: его дочка Анна, не таясь, глядела влюбленными глазами на своего кумира Виктора Львова. Некоторые из ее невольных подружек подталкивали друг друга локтями и подмигивали, ибо о ее безумной любви знала вся колония, тем более что Анна, избалованное дитя, не привыкшее отказывать себе ни в чем, была женщиной открытой и непосредственной и делилась откровенно своими секретами. Когда объявили «белый» вальс (делалось это по настоянию женсовета, считавшего, что мужчины в колонии много пьют и совсем не развлекают женщин на общественных мероприятиях), Анна решительным шагом подошла к военному атташе и пригласила его на танец.

Виктор Львов, уже наслышанный об увлечении Анны, не пришел от этого в восторг: сплетни в колонии, даже самые безосновательные, подобно ядовитым стрелам, быстро доходят и до жены, и до высокоморального парткома, а визуальное наблюдение публики (оперативный термин) за парой добавляет поленьев в бушующий костер пересудов. Однако чувство мужской и офицерской чести подавило в Львове вполне понятное желание сослаться на внезапно охромевшую ногу или просто дать деру, он деликатно обнял Анну (казалось, что он держал в руках драгоценный и хрупкий сосуд) и закружил ее в медленном вальсе, соблюдая дистанцию и больше всего на свете боясь коснуться ее волнующей груди.

– Чудесная у вас дочка, Иван Иванович, – заметил Руслановский, попивая «бурбон» (зная пристрастия резидента, завхоз и повар специально выделили одну бутылку для начальства).

– Забот только много: недавно развелась, да и работу себе в Москве никак подобрать не может. Но девочка хорошая, чистая душа… – послу эти славословия резидента были не по душе, но разговор следовало поддерживать, тем более что отношения у них сложились вполне удобоваримые.

– Это видно… – Руслановский даже вздохнул от умиления.

– Хочу, чтобы она хоть немного посмотрела Америку, – сказал посол. – Но сам я сейчас не могу отлучиться, а одну пускать ее боязно… вдруг провокация? Может, если ваши товарищи поедут в командировку, то и ее заодно захватят?

– Буду иметь в виду, Иван Иванович! – и Руслановский чокнулся с послом.

Затем он отошел в угол, повертелся немного в толпе праздновавших, ни с кем не простившись, словно английский лорд, вышел из зала, покинул здание, уселся в машину и поехал по городу, поглядывая в зеркальце. Наконец затормозил у большого супермаркета, озабоченно прошелся по нему в поисках неведомого товара, без которого дальнейшая жизнь представлялась невозможной. Покрутился по лестницам, изучая на поворотах идущих за ним людей, снова рванул на машине, доехав до самой окраины, запарковался, прошел по узкой пешеходной дорожке, где в конце его ожидала машина с оперативным водителем. Тут уж он успокоился и отдал себя в руки профессионала, задавшего мощную проверку, которая выявила бы даже отряд невидимок. Водитель оставил резидента у остановки автобуса, все было чисто, но Руслановский на всякий случай подстраховался на общественном транспорте.

Сжимая в руке атташе-кейс, резидент небрежным аристократическим шагом (это у него получалось) вплыл в ресторан, где сразу же заметил ожидавшего его Уэста с точно таким же чемоданчиком. Дальше уже все развивалось по законам шпионской науки: Руслановский заказал виски в баре и двинулся в туалет, Уэст расплатился и направился в то же, любимое обоими помещение, оказавшееся пустым, как и в первый раз, – словно специально в этот момент все американцы воздерживались отправлять свои естественные потребности. Мгновение – и с потрясающей синхронностью произошел обмен атташе-кейсами.

– Помните, что в разведке самое страшное – это случайность! – успел шепнуть Уэст, вышел из туалета и проследовал прямо на улицу.

Резидент чуть задержался, осмысливая у писсуара замечание о роли случайности (еще в институте он осваивал марксистский тезис о том, как необходимость пробивает себя через цепь случайностей, правда, ни черта в этой теории не понял). Затем вышел допить свой греющий душу «бурбон», для пущей конспирации зевнул, подчеркивая тем самым свою вялость и сонливость (на самом деле пульс был где-то у сотни, а документы, судорожно переложенные из кейса в карман, жгли грудь). Медленно, словно прогуливаясь в теплый вечер по набережной Ялты после сытного ужина в доме отдыха КГБ, прошествовал к выходу.

В тот же вечер Руслановский вылетел в Москву и прямо с аэродрома был доставлен в уютный особняк, где его ожидали Катков, Кусиков и традиционный чай с вафлями. Без всяких предисловий резидент протянул пакет с документами.

– Где передали деньги? – спросил шеф, разрывая пакет.

– Все происходило в туалете. Мы обменялись атташе-кейсами.

– Что это за атташе-кейс? – спросил Кусиков, не знавший, как большинство партийцев, иностранного языка.

– Нечто вроде маленького чемоданчика…

– Так бы и сказали! Зачем засорять язык иностранщиной? – Кусиков даже обиделся за великий и могучий русский язык.

– Передача прошла нормально? – вмешался шеф.

– Ничего подозрительного не выявлено, – лаконично ответил резидент.

– Не выявлено или действительно не было? – поймал его на слове шеф.

– Не было! – твердо сказал Руслановский.

Но Катков уже не слушал его и, наморщив лоб так, что даже на просторной лысине образовались складки, впился в материалы. По мере чтения на его широких татарских скулах заходили желваки, он глотал набежавшую слюну и тяжело дышал. Оторвавшись от бумаг, он, словно не веря своим глазам, начал перечитывать материал и наконец поднял голову и вытер вспотевшую лысину белым платком.

– Помимо Карцева, у нас работают еще три агента ЦРУ, – сказал он. – И один в Министерстве обороны. Генерал. Вот так… – он не находил слов. – Как же нам нейтрализовать Карцева?

– Да арестовать его – и дело с концом! – бухнул прямолинейный Кусиков, став красным, как хорошо сваренный рак.

– Ну и что дальше? Кроме данных Маши, у нас нет никаких других улик. Боюсь, что даже военный трибунал не сможет вынести приговор, да мы и не вправе сказать, откуда такая информация, – не раскрывать же Машу? – возразил Катков.

– Мне кажется, для начала надо под легендой отключить Карцева от дел. Например, отправить его в отпуск, – сказал Руслановский. – Нам нужно время, чтобы тщательно продумать операцию по всем четырем. Если мы начнем их брать, то американцы тут же начнут искать источник утечки информации. И Маше – капут! Это будет скандал на весь мир!

Предложение умного резидента и было взято за основу. Тут же от руки Руслановский составил отчет о встрече с Машей для доклада председателю КГБ вместе с другими предложениями, которые уже набрасывал начальник разведки. Начальство сидело и писало без всяких стенографисток, машинисток и секретарей – дело было сугубо секретное, и допускать посторонних запрещалось. Обсудили и легенду приезда: больная сестра. Резидент с нею легко договорился, обув и одев ее двоих сыновей в американские шмотки, – сначала сестра удивилась неожиданной щедрости брата, но, услышав о его просьбе, успокоилась и даже обрадовалась: теперь можно было без зазрения совести просить устроить старшего сына в элитарный МГИМО.

Руслановский не преминул рассказать о «белом» танце Анны, придумав несколько смешных деталей, которые отвлекли бы начальство от тяжелых мыслей о глубоком проникновении врага прямо в сердце всей системы, и развернул план дальнейших действий по работе с опасной парой. Это дело, как и задумывалось, целиком проходило через Карцева, докладывавшего шефу каждую телеграмму, поэтому Катков был в курсе событий. Тайная аудиенция подошла к концу, и Руслановский распрощался с начальством, радуясь, что хоть немного отоспится на обратном пути в Вашингтон.

На свет тут же появилась запотевшая бутылка и соленые огурчики на тарелке (дом существовал не без персонала, и холодильник набивали заранее по звонку помощника).

– Ты все-таки мудак, Миша, – заметил Катков. – Тебе бы при Сталине работать. Как это так: взять и арестовать?

– Я, конечно, не юрист и всех тонкостей не понимаю, – простодушно ответствовал Кусиков. – Но зачем собирать какие-то улики, если совершенно ясно, что перед нами – враг народа? Надо прижать его, как положено, на допросе – он и расколется. Или чего-нибудь всыпать, чтобы размягчить мозги.

– Нет, Миша, прикончить шпиона – самое простое дело, а вот подержать его на плаву, посмотреть, чем же интересуется ЦРУ, организовать хорошую дезинформацию и сохранить, на время, конечно, – вот это, Миша, высший пилотаж…

Ночь Катков провел беспокойно: сон долго не шел, мысль о том, что на ЦРУ работала целая банда предателей, не давала покоя, пришлось даже принять таблетку снотворного, что бывало лишь в исключительных, совершенно форс-мажорных случаях.

Председатель КГБ, седоватый человек с залысинами и в очках, больше походил на крупного ученого мужа, чем на шефа беспощадной организации. На его широком столе стопкой лежали книги – не только последние советские издания, но и иностранная литература, включая антологию английской поэзии с его любимцами – Уильямом Блейком и Алджерноном Чарльзом Суинберном, на стихи которых его зять сочинил музыку и иногда пел по-английски, умиляя всех домашних и даже сурового тестя. Председатель и сам писал стихи, порою читал их в узком кругу и тайно считал себя великим поэтом, загубившим талант ради бескорыстного служения народу. Очень внимательно, не мигая и скрестив худые руки на груди, он слушал доклад начальника разведки.

– Вот Соколянский, шеф отдела информации, – Катков показал досье с фотографией. – Он готовит информацию для политбюро…

– Я помню его, – вставил шеф, гордившийся своей памятью.

– Он уже четыре года работает на ЦРУ. Считается нашим лучшим марксистом и руководит идеологической работой в парткоме. А вот полковник Нефедов, руководитель секции в Управлении научно-технической разведки. Конечно, он не имеет доступа к такой информации, как Соколянский, но зато он в курсе всего нашего военно-промышленного потенциала. Огромные связи. И наконец, Рюмина – секретарь в отделе кадров, она имеет доступ ко всем нашим кадровым картотекам.

– Где они ее завербовали? – поинтересовался председатель.

– Как ни странно, в нашем санатории под Москвой. Подвели к ней человека на танцплощадке, он жил рядом в гостинице. Завязался роман, продолженный в Москве. Кроме того, на них еще работает генерал ГРУ Панченко.

Генерал вызвал особый гнев и даже грязноватые ругательства из уст председателя, словно нижним чинам работать на ЦРУ разрешалось, но вот генералам… Тут Катков представил план постепенной изоляции всей пятерки шпионов от секретов и провел мысль, что аресты могут подорвать позиции Маши и загубить все дело.

– Чтобы отвести подозрения от Маши, мы придумали очень тонкую операцию по дезинформации, как говорят англичане, красную селедку.

– Что это еще за красная селедка, Витя? Не та, которой ты любишь закусывать водку? – шеф прекрасно знал обо всех слабостях своего фаворита.

– Английские охотники, желая сбить собак со следа, пускают в дело эту сельдь, ее острый запах уводит их в сторону. Помните, как во время войны английская разведка подкинула немцам труп английского офицера с документом о планируемой высадке союзников в Африке, а не в Нормандии? Это и есть красная селедка.

– Небось для этого дела и своего офицера специально кокнули. Но это англичане, у них вероломство в крови, еще Ленин писал, что лицемернее английских лицемеров никого в мире нет, – шеф был образованным марксистом и Ленина знал досконально. – Сможем ли мы запустить такую красную селедку? И как долго все это будет длиться?

– Думается, мы не ограничены во времени… – сказал Катков.

Тут председатель встал и нервно прошелся по кабинету, неопределенности он не терпел и напомнил своему подчиненному о сложной ситуации внутри политбюро, где все были всегда готовы, как пионеры, перегрызть друг другу глотки. Что случится, если информация о предательской пятерке каким-то образом просочится к кому-нибудь из членов политбюро? Как будет выглядеть лицо, отвечающее за государственную безопасность, если станет известно, что он не трогает американских шпионов и позволяет им вести свои злодейские дела? Можно представить себе хриплый басок Генерального и его нескрываемое недоумение. Понятно, что арестовывать глупо, но это чисто оперативный ракурс дела. А как все это выглядит с политической точки зрения? Увы, работа КГБ и политика частенько входят в противоречие, вот и сейчас следует нащупать золотую середину. В этой золотой середине места для нашкодившего генерала не оказалось: несмотря на увещевания Каткова, председатель приказал его арестовать, правда, чтобы никто об этом не догадался, – задача практически невыполнимая, если, конечно, не «командировать» генерала на Северный полюс, причем одного и заручившись молчанием белых медведей. Остальных шпионов решили отвести от секретов, держать под колпаком и пока не тревожить.

От председателя Катков возвращался вместе с Кусиковым. Машина тяжело пробралась через переполненный центр и, лишь выйдя на Ленинский проспект, помчалась по средней полосе, сигналя фарами отдававшей честь милиции.

План операции предусматривал: Карцева отправить в отпуск и подумать, как жить дальше, Соколянского перевербовать и заставить дезинформировать американцев, Нефедова направить в длительную командировку в закрытый город Новосибирск, поставив за ним наружку, ну, а даму… поживем – увидим, не все сразу… Голова разламывалась от забот, руководители приказали притормозить и пошли по Ленинскому проспекту (водитель не упускал их из виду), внимательно рассматривая скудные витрины и размышляя о судьбах народа. Посетили и гастроном (свои личные впечатления о жизни масс Катков любил излагать председателю, когда иногда они пили пиво в сауне).

– Настоящая разведка, – учил шеф Кусикова, – начинается с продовольственного магазина. Вот тут мы, действительно, можем узнать, как живет наш народ и о чем он думает. Иногда слово, услышанное в очереди, в тысячу раз важнее самой ценной секретной информации.

– А вот и красная селедка! – вдруг обрадовался Кусиков, неприятно удивив шефа своим невниманием. – Вот она, селедочка. – и он указал на камбалу. – Вот она, одноглазая б…!

Кусиков захохотал, однако у шефа это не вызвало даже легкой улыбки. Как редко приходится видеть простой народ, наблюдать его радости и горести! В основном лишь из окна лимузина. А ведь любишь его и служишь верно! А народ легкомысленно толпился себе за вермишелью, водкой и докторской колбасой, толкался, переругивался и совсем не подозревал, какого калибра персона запросто бродит рядом и печется о ег о счастье.

В советском посольстве в Вашингтоне бурлила жизнь. Работали в тяжких условиях, народу набилось вагон и маленькая тележка, правда, и американцы в Москве не отставали, особенно если учесть, что они по глупости и из жадности нанимали на работу советских уборщиц, домработниц и кухарок (все агенты КГБ). Советским загранработникам такую роскошь не позволяли, иностранное присутствие не допускалось ни в каком виде, правда, был случай в Японии, где резидент нанял местную домработницу (гейшу, шипели потом злые языки), но за это он получил по шапке.

В кабинете у посла проходил утренний обзор прессы, Рус-лановский лишь иногда удостаивал его своим посещением, хотя требовал от своих разведчиков во имя просвещения и из внешнего уважения к МИДу не пропускать этих совещаний. Секретарша посла (естественно, тоже агент КГБ) уведомила его по телефону об окончании обзора, и он вышел в коридор, куда повалили дипломаты. Там он и столкнулся вроде бы неожиданно с военным атташе Львовым, дружески обнял его за талию и отвел в сторону.

– Послушай, Василий Иванович, ты, говорят, на днях едешь в командировку в Калифорнию.

– Все вы знаете, Александр Александрович, – чуть лукаво ответил Львов. – Так точно. Еду вместе с помощником и его женой. Жаль, что Нинка моя ребенком занята и не может.

– У меня к тебе убедительная просьба: захвати с собой дочку посла, пусть посмотрит девка Калифорнию. Он меня попросил…

Военный атташе чуть замялся, сразу представив себе жуткую картину: две пары, боже мой!

– У нас там свои дела будут… как бы она не помешала, – сказал он слабеющим голосом.

Но с резидентами КГБ лучше не портить отношений —. ничего хорошего тогда не жди. А тут еще к делу примешан сам посол, как он посмотрит на отказ? Это же афронт! Видя смятение Львова, резидент развил здоровую идею о том, что Анна не только не помешает секретному фотографированию военных объектов (цель командировки), но, наоборот, будет удобным прикрытием для тайных дел: мол, кому в ФБР придет в голову, что такую дурочку взяли для проведения важной операции? И все же Львов тихо, уже уступая, сопротивлялся: а удобно ли? Руслановский только улыбнулся: не в одном номере ведь будете жить? Тем более от кого исходит это важное поручение? От КГБ, которому тоже небезразличны основы советской морали.

– Хорошо, – сдался Львов. – Только вы замолвите словечко перед послом, чтобы он мне квартиру поменял, а то в моей лачуге американцев принимать стыдно.

Об этом триумфе резидент тут же информировал Москву. Карцев хотел доложить о нем лично Каткову, но день выдался занятым, и начальника отдела шеф не принял. Он и впрямь закрутился, раскалывали Соколянского, сделали это простенько и со вкусом: пригласили с документами в начальственный кабинет.

– У меня на подпись четыре бумаги в ЦК, – деловито начал Соколянский, доставая документы из папки и улыбаясь и Каткову, и сидевшему недалеко Кусикову.

Двое здоровых молодых людей подошли сзади и обыскали Соколянского, который на глазах превратился в неподвижный столб и стал белым как полотно.

– Садитесь, Петр Яковлевич, и не волнуйтесь, – спокойно сказал Катков, буравя предателя своими выцветшими глазами. – У нас есть достоверные данные, что вы уже несколько лет сотрудничаете с ЦРУ. Вот так…

Он сделал многозначительную паузу, чтобы Соколянский мог переварить эту информацию, и добавил:

– Если чистосердечно признаетесь, то сохраним вам жизнь.

И тут произошло совершенно неожиданное: бледный Соколянский покраснел, засуетился, вытащил из кармана авторучку, на что-то нажал и сунул ее в рот. Глаза его тут же словно вылезли из орбит, и он рухнул замертво на персидский ковер. Через час в фойе у главного входа уже висел некролог о скоропостижной смерти от сердечной недостаточности выдающегося организатора информационной работы, эрудита и скромного в быту человека. Подходившие сотрудники вздыхали и обменивались сочувственными репликами, Карцев, срочно вызванный на доклад к шефу прямо из буфета, где он отпивался после вчерашней пьянки крепким чаем (сейчас бы пива! но Катков запретил продавать любые алкогольные напитки в здании разведки), задержался у некролога и внимательно его прочитал.

Катков сделал вид, что крайне интересуется развитием отношений между дочкой посла и атташе, и изрек несколько мудрых замечаний, подчеркнув важность всей операции, о которой якобы он уже доложил кому следует.

– Впереди у нас очень серьезные дела. Я прошу вас отгулять отпуск сейчас, потом такой возможности не будет, – неожиданно сказал он.

Предложение застало Карцева врасплох, в отпуск он уходил обычно осенью, но если шеф сказал…

' – Куда вы планируете поехать? В Крым или на Кавказ?

– Пожалуй, останусь под Москвой на даче, на юге жар-ковато…

– Правильное решение, – улыбнулся Катков, превратившись в зловещую маску. – И берегите себя. Бедный Соко-лянский… сгорел прямо на работе. Как Феликс Эдмундович.

Тут Карцев доложил, что в Москве побывал вашингтонский резидент, срочно вылетевший из-за сестры, заболевшей раком.

«Интересно, встречался ли Руслановский с шефом?» – думал начальник отдела. Но шеф оказался не в курсе дела и проронил несколько общих фраз о бережном отношении к людям (этому всегда учила партия) и необходимости помочь, если надо, резиденту. Расстались тепло, это взбодрило Карцева, хотя он так до конца и не понял, какого рода дела потребуют его присутствия после отпуска, настроение улучшилось только на миг, и уже в кабинете начали одолевать сомнения – человек он был опытный и чрезвычайно подозрительный.

Недавно назначенный директор ЦРУ, пришедший из президентской команды, страдал комплексом неполноценности: ему казалось, что все сотрудники относятся к нему со снисхождением как к непрофессионалу и бледной личности, маячившей на задворках президентской компании. Поэтому он стремился выглядеть суровее, чем был на самом деле, удерживался от привычных улыбок и слишком часто устремлял взор к небу, изображая бешеную работу мысли. Он сдвинул брови, насупился, внимательно прочитал шифровку о смерти Соколянского и поднял глаза на сидевшего напротив Оливера Уэста.

– Чья эта информация?

– «Гулага» (Уэст читал Солженицына). – И разъяснил: – Начальника американского отдела КГБ Карцева.

– Ах да, помню! (Все шефы делают вид, что все помнят.) А он знал, что покойный был нашим агентом?

– Конечно нет.

Уэст подумал, что, с одной стороны, конечно, ужасно, когда руководители приходят в ЦРУ со стороны, – вот и этот чудак считает, что агенты только и делают, что перемывают друг другу косточки. Еще смешнее предполагать, что ЦРУ – это огромный караван-сарай, где сотрудники знают друг друга, жен и даже любовниц. С другой стороны, если начальство нетрудно провести на мякине, то легче живется и работается и никто не сует длинный нос в специфику, доступную лишь посвященным рыцарям.

Внезапная смерть Соколянского насторожила Уэста. Конечно, люди, увы, отдают концы каждый день. Конечно, Руслановский клялся, что ни с одного выданного агента не упадет и волос. Конечно, иногда возникают обстоятельства, которые не в силах преодолеть ни одна секретная служба, конечно, конечно, но все же, но все же… Душу томили подозрения, или, как говорят холодные англосаксы, запахло крысой. Он уже отправил шифровку в московскую резидентуру, дабы выяснили через «Гулага» обстоятельства кончины Соколянского, и даже получил ответ, что агент ушел в отпуск, он уже отправил еще одну телеграмму с указанием подключить к проверке другие источники, он уже все сделал, а дилетант-директор бродил по кабинету и глубокомысленно долдонил прописные истины.

– Не нравится мне эта смерть, Оливер (интересно, а кому нравится, вот идиот!). Хотя смерть всегда дышит в затылок любому из нас («нас», уже примкнул, ох уж эти дебилы из Техаса! Владел бензоколонками, учился с президентом в школе…). Недаром Киплинг писал: «Мы для других услуг, мы знамя несем в чехле, нам черед, – коль смерть разбушуется вдруг, – на фронте по всей земле. Смерть – наш генерал!» Вы читали «Марш шпионов», Оливер?

– К сожалению, нет, сэр, – ответил Уэст, тут же загоревшийся ненавистью к эрудиту, который на самом деле был полным невеждой и перед общением с людьми специально просматривал словарь с цитатами. Киплинг в Техасе, дивная история, вряд ли этот хлыщ прочитал даже «Маугли».

– Смерть в шпионаже вообще занимает меня мало, – добавил он.

– Почему же? (Не унимается, идиот.)

– Смерть – это следствие наших ошибок. А когда нет ошибок, то нам делает подножку проклятый случай.

Тут имелся шанс блеснуть на ниве философии – ведь Уэст в Принстоне специализировался по Сантаяне и попутно кое-что усек у киников, Платона, Гегеля и Канта. Однако ему не захотелось метать бисер, он промолчал, хотя было уже поздно.

– Что вы имеете в виду? – заинтересовался бывший владелец бензоколонки в Далласе.

– Все, что угодно. Например, вчера мой коллега поскользнулся на лестнице, упал, сломал руку и угодил в больницу. Допустим, он был советским агентом и при нем были секретные документы, которые запрещено выносить с работы. Или случай из истории: у агента КГБ, сотрудника Форин офиса Дональда Маклина при переходе через улицу раскрылся атташе-кейс, набитый секретными документами, которые он тащил для передачи своему советскому куратору. Рядом оказался полицейский.

Это очень заинтересовало директора.

– И что?

– Да ничего! Помог ему их подобрать. Допустим, что вместо полицейского был бы сотрудник контрразведки. Тогда Маклину – хана! Случай играет миром, проклятый случай!

Директор распахнул очи, затрепыхался от удивления, выслушал сентенцию о том, что все люди – это пылинки в грохочущем хаосе, однако повелел, к огорчению Уэста, неожиданно мудро: создать комиссию для расследования причин гибели Соколянского, допуская, что КГБ инсценировал смерть, перевербовал агента и затеял с ЦРУ сложную игру.

Бывший хозяин бензина отличался не меньшей подозрительностью, чем Катков, причем виною этому был отец-лавочник, которого не раз обкрадывали. В результате он возненавидел не только соседей, но и весь мир, не спал ночами, устраивая засады у лавки, но так никого и не схватил за руку, что сделало его еще более нетерпимым и подозрительным. Все это было совершенно некстати: совсем недавно в ЦРУ закончился кошмар, продолжавшийся лет десять, и все из-за психоза начальника контрразведывательного управления ЦРУ Джека Энглтона, помешавшегося на идее, что вся служба пронизана «кротами» КГБ. А ведь начитанный был человек, разводил орхидеи и понимал в них толк (один из лучших экспертов в мире), увлекался рыбалкой (опускал на дно озера бутылки с виски, запеленатые в пластик, этим экономил время, не надо было возвращаться домой), боготворил Томаса Стернза Элиота и, говоря о разведке, определял ее словами поэта: «wilderness of mirrors» (непереводимо, но означает дикое поле зеркальных отражений). Отменно играл в гольф и был хорошим парнем. Чокнулся на перебежчике КГБ, тоже психопате. Тольке Голицыне, прожектере, который затаил зуб на систему еще с юности: предложил план реорганизации всего КГБ, идею подхватил дурачок Ворошилов, подсказал резко поднять Толю по должности за здоровую инициативу, однако напоролся на гнев Берия, тут же скомпрометировавшего план у Иосифа Виссарионовича. После этого Голицын долго катился вниз, пока не решил завербоваться и компенсировать свое падение красивой карьерой у американцев. Деранул в Хельсинки, доставлен был самолетом в Лэнгли и там предстал пред светлыми очами Джека. Именно Голицын безапелляционно провел мысль, что КГБ правит миром и сидит под каждой кроватью. КГБ роет в каждом правительстве, в каждом доме, все заявления советских лидеров о мирном сосуществовании – всего лишь блеф, придуманный КГБ. В ЦРУ и других западных разведках у КГБ мириады агентов, крутящих судьбами организаций. Даже перебежчики, все перебежчики (кроме самого Голицына), засланы КГБ, дабы глубоко окопаться и так наблудить, что сам черт ногу сломит. Два безумных поля соединились, и Энглтон начал перетряхивать ЦРУ и ловить «кротов». Пострадали многие, совершенно невинные, абсолютно честные, преданные делу. Все ЦРУ десять лет стояло на ушах, кое-кто повесился, атмосфера в управлении создалась невыносимая, положение спасло время: так никого и не поймали, разобрались, что Голицын – маньяк.

И вот новый директор с новыми подозрениями… Уэст не беспокоился, что его разоблачат (попробуй разоблачить начальника русского отдела, у которого в руках все приводные ремни!), но общий настрой директора его раздражал – в разведке надо верить людям, иначе нельзя.