Текст книги "Блеск и нищета шпионажа"

Автор книги: Михаил Любимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 29 страниц)

– Питер, – сказал Игорь сквозь слезы. – Я должен сделать заявление для печати.

Данн остолбенел от неожиданности, даже челюсть у него отвалилась.

– На это должно быть решение правительства. А зачем вам это паблисити? Пусть они ломают голову, куда вы исчезли…

– А жена? А дети? Что будет с ними? Я хочу, чтобы правительство Ее Величества официально потребовало от Советов, чтобы они разрешили моей семье выехать в Лондон, – глаза Горского блестели, и Данн вдруг подумал, что его подопечный рехнулся.

– Но для этого мы должны официально признать вас нашим агентом. Такого еще не было в истории СИС…

– Иначе у моей семьи не будет никакой защиты! – Горский уже пришел в себя после всех перипетий и вытирал снятым париком вспотевшее лицо. Данн только развел руками. Подкатили еще две машины с сотрудниками хельсинкской резидентуры СИС, и весь кортеж двинулся по направлению к ближайшему аэродрому – в столицу решили не заезжать и поскорее покинуть Финляндию, слишком велико тут было влияние большого соседа.

О прибытии Горского в Лондон Убожко услышал по радио Би-би-си, – сенсационная весть привела его в состояние транса. Именно в этот мрачный момент в кабинет вошел Трохин и тоже застыл как статуя.

– Просрали! – неожиданно спокойно сказал Убожко. – Конечно, штаны спускать придется с тебя как с непосредственного начальника…

– От ответственности уклоняться не намерен! – твердо сказал Трохин. – Но не забывайте, что вы лично двигали английского шпиона по служебной лестнице!

– Я же не знал, что он шпион! – удивился Убожко.

– А я знал?!

– Вот что, – сказал Убожко весьма примирительным тоном, – давай не будем выяснять, кто больше из нас виноват. Мне совершенно ясно, что все это произошло из-за разгильдяйства Розанова. Горский же начал работать на англичан в Дании! С него и спрос! Да и у самого Розанова наверняка рыльце в пушку, не зря эта б… заезжала к нему домой…

– Но Розанов на пенсии… – засомневался Трохин, быстро усекший линию шефа.

– Ну и что? Давай держаться единого курса: с самого начала ему потворствовал Розанов! Жену и всех родственников следует тоже взять за бока. И не либеральничать!

Трохин усмехнулся в усы и миролюбиво стал пить чай, предложенный Убожко. Тишину прервал телефонный звонок от председателя, вызвавшего Убожко на совещание, где собрался весь синклит КГБ.

– Что же это происходит, товарищи? – начал председатель, театрально разведя руками. – Наш сотрудник сбежал, об этом я узнал по радио Би-би-си… как это объяснить?

– Разрешите, товарищ председатель? – встал начальник контрразведки. – Это объясняется бардаком в нашей службе! – так и сказал, не побоялся. – Разведка, которую здесь представляет Убожко, обязана работать за границей. Сфера работы контрразведки – Советский Союз. А тут вдруг разведка занялась нашими делами, делала это непрофессионально, вот и итог!

Убожко сидел красный как рак и не поднимал глаз. Председатель решил не обострять отношения, попросил координировать работу и закрыл совещание.

Лидию постоянно подвергали допросам в Лефортово, допытываясь, знала ли она о связи мужа с английской разведкой. Этой мысли она, дочка чекиста, и допустить не могла. Родители, приехавшие в Москву, были настроены агрессивно и требовали, чтобы она отреклась от мужа и развелась с ним. Лидия высохла от горя, а тут еще соседка по этажу прошипела в спину: «Эх ты! Шпионская паскуда!» Она решила поменять квартиру и выехать из дома, где большинство жильцов служило в КГБ. Следователи не скрывали, что даже после развода и смены фамилии получить приличную работу будет невозможно, в спецшколы или престижные вузы дочек предателя советская власть никогда не пустит, а за границу, даже в братскую Болгарию, путь им заказан. Лидия была согласна на все, лишь бы ее оставили в покое. Для родителей Горского весть об измене сына стала тяжелым испытанием.

– Предатель! – шептал больной отец своей жене. – Ты вырастила предателя!

Мать горько рыдала и пыталась защищать сына. Вскоре она скоропостижно скончалась. Сестру Горского и ее мужа уволили с солидной работы и поставили под контроль КГБ.

Медленно разворачивалась перестройка, Горский жил под чужой фамилией в хорошо обставленном особняке недалеко от Оксфорда. В белой спальне с огромной кроватью, где у него порой бывали молоденькие англичанки (несколько лет без жены не вынести даже герою невидимого фронта), на стене висел портрет кисти неизвестного художника с изображением распятого святого Себастиана, пронзенного стрелами.

Англичане уже несколько раз просили Горбачева разрешить семье Горского воссоединиться в Лондоне с ее главою, однако шеф КГБ резко выступал против этого, считая, что такое послабление будет стимулировать других перебежчиков. 19 августа 1991 года судьба России снова лежала на весах – кто победит: ГКЧП, лишивший Горбачева власти, или законный президент? С утра к Горскому приехал Питер Данн, и они мирно пили чай в садике, который нежно лелеял хозяин.

– Надеюсь, что победит Ельцин, – говорил Горский. – Возможно, меня тогда помилуют, и я вернусь в Россию…

– Думаю, это рискованно, – заметил Данн.

– Разве наше сотрудничество не было борьбой за демократию в России?

Данн уклонился от прямого спора.

– Знаете, Игорь, шпионаж всегда плохо пахнет, это всегда предательство кого-то… Даже если Россия станет демократической страной, у нее останутся противоречия с Англией! Англия – это не Россия! – он улыбнулся примитивности и в тоже время великой мудрости этого тезиса.

– Ваши слова о предательстве звучат странно! – резко прореагировал Горский.

– Для нас вы – герой, но для русских… – Данн замялся, увидев гримасу на лице у Игоря. – Впрочем, я уверен, что вашу семью Ельцин выпустит в Лондон… если, конечно, одержит победу.

– Представьте себе, даже этот старый дурак Розанов выступил в печати за выезд Лиды и моих девочек… Я уже не говорю о правозащитниках!

В этот день Розанов и Ольга стояли на улице Горького и смотрели на проезжавшие танки. Было безлюдно, лишь небольшими группками стояли и шептались обыватели, прогуливавшие собак.

– Тебя арестуют, тебе надо скрыться! – говорила Ольга.

– Не убегу же я в шалаш, как Ленин! – возражал Розанов. – Что еще со мной можно сделать? Они лишили меня пенсии из-за Горского, они не дают мне устроиться на приличную работу, они обложили наш дом наружным наблюдением, считая, что я помог ему бежать!

– Напрасно ты выступил в газете за выезд Лиды в Лондон…

– Дети не отвечают за родителей. Даже наша гребаная пропаганда говорит об этом! Горский – предатель, а женато при чем?!

– А Убожко не предатель? А Трохин, лизавший тебе задницу, не предатель?! Тебя все предали, и нет разницы между Горским и Трохиным! Весь ваш КГБ – это скопище предателей, эта болезнь у всех кагэбэшников в крови! – горячилась Ольга.

– Не вали все на КГБ, разве святой Петр не предал Христа, когда еще третий раз не прокричал петух?

А танки шли и шли, корежа гусеницами асфальт магистральной улицы, грохот стоял неимоверный…

Наверное, у него никогда в жизни не было такого счастливого дня. Сияя, в новом твидовом пиджаке и диагоналевых брюках, на своем собственном «ягуаре» он прибыл в Хитроу встречать Лидию и девочек. Боже, сколько воды утекло с тех пор, целая вечность! Встреча была нелепой: девочки не узнали его, а он радовался и прыгал вокруг них, он старался заставить их быть нежными с ним. Лидия тоже изменилась: стала суровее и мрачнее, разговаривала она с ним холодно, и он не понимал, что произошло. Когда автомашина застревала в пробках по дороге из Хитроу, он обнимал ее и целовал в щеку, она не отстранялась, но он не чувствовал любви, и это угнетало его. С гордостью и торжеством он показывал девочкам свой особняк, а они оробели и никак не могли привыкнуть и к папе, и к новой обстановке. Вдруг он заметил, что Лидия исчезла, и, оставив детей, пошел искать ее по комнатам. Она сидела в кресле в саду с каменным лицом, он приблизился сзади, обнял ее.

– Я тебя ненавижу, – сказала она. – Оставь меня в покое.

– Что с тобою, Лидочка? Ты устала?

– Я не могу жить в России, она и сейчас осталась советской, поэтому я приехала сюда. Но я разведусь с тобой, ты нас обеспечишь, это твой долг перед нами! – она говорила медленно, не поворачивая к нему головы. – Это плата за наши страдания. Ты не представляешь, сколько мы перенесли из-за тебя!

– Я не понимаю тебя… – он врал, он уже начал понимать.

– Ты – предатель, ты предал меня, ты предал своих детей. Ты представляешь, что было бы с нами, если бы не эта перестройка? Ты не смел жениться на мне, зная, что ты английский агент, ты не смел играть нашими судьбами! – она стиснула зубы, и смуглое лицо ее стало совсем худым.

– Но, Лида, я же работал ради идеи! Вспомни святого Себастиана, предавшего римского императора ради Христа! – пытался возразить он.

– Плевать мне на Себастиана, мне совершенно все равно, ради чего ты работал, – пусть это будет сам Аллах или твой Христос! Ты – предатель, я не могу жить с предателем, я не. хочу, чтобы мои девочки жили с предателем! Ты наплевал на наши жизни – и это главное!

Он побледнел и отошел от нее, из гостиной слышались оживленные детские голоса. Он двинулся в спальню, убранную цветами по случаю приезда жены, и равнодушно скользнул взглядом по портрету святого Себастиана. Вздохнул, опрокинулся на постель, уставился в потолок и закрыл глаза. И вдруг он заснул. И приснился ему большой карнавал в советском посольстве в Копенгагене: разные маски вертелись вокруг, срывали одну и надевали другую, разные маски хохотали прямо ему в лицо. Тут неистово и бешено веселились и посол, и Розанов, и Ольга, и Лариса, и Виктория, и Трохин, и Убожко, и даже Данн под ручку с Фреем. Они кружились вокруг него, словно он был рождественской елкой, и он тоже хохотал и менял маски одну за другой, одну за другой…

Но сон кончился, продолжалась жизнь. Ельцин с подозрением относился к КГБ, постоянно его реформировал. Горский по заданию СИС занялся пропагандистской работой, выискивая в Англии и за ее границами «агентов КГБ». Работа ему нравилась, он стал известным и даже популярным шпионом. Лидия сдержала слово и развелась, обчистив Горского до нитки, отобрав у него дом и лишив права видеть дочек. Английские спецслужбы даже не пытались защитить своего агента – суд в Англии святее всех святых, посягать на его решения – больше чем преступление. Постепенно даже в Англии о Горском начали забывать, он стал больше пить, сошелся с англичанкой, не отличавшейся здоровьем, и влачил сносное существование на пенсию от СИС.

Убожко после ГКЧП ушел в отставку, чувствуя себя героем, Трохина отправили в резидентуру в благодатную Грецию, Розанов написал три романа и иногда вещал на телевидении.

Все были счастливы.

В меру.

Новый Монте-Кристо

 
Я распинался пред толпой,
Пред чернью самою тупой;
С годами стал умней.
Но что поделать мне с душой
Неистовой моей?
 

Уильям Батлер Йейтс

Константин Кедров вздрогнул и проснулся, портативный московский будильник показывал половину восьмого, поразительно, что он постоянно просыпался за две минуты до звонка, что-то срабатывало в голове. Глаза упали на купленную по дешевке акварель с видом Портабелло, этот рынок он с женой посещали каждую неделю, покупали там овощи и фрукты впрок, а иногда и недорогой антиквариат. Вспомнил, что сегодня пятница и завтра нет диппочты из Москвы, – это радостное известие настраивало на мажорный лад. Он нежно коснулся губами чуть припухлой щечки жены (у резидента бывало и такое), она поворчала, перевернулась на другой бок, а он бодро сел на кровати, натянул трусы, пригладил волосы и вышел в коридор, где сделал двадцать пять прыжков вверх с выбросом к небу, то бишь потолку, рук – на другие упражнения его не хватало.

Холодный душ, окончательно снявший сонную вялость, старомодный «жиллет», тщательно обтачивавший намыленную физиономию, – брился он с душой, обходя бородавку у носа, увенчанную черным волосом. Она портила вид и разрушала ощущение утреннего счастья, когда превосходное настроение, боевой заряд и дух еще не омрачен общением с человеческим родом. Тут он включил приемник, взял ножницы и аккуратно подрезал растение на бородавке.

«Арестован сотрудник Форин офиса Джордж Рептон, подозреваемый в шпионаже в пользу одной иностранной державы», – сказал приемник бесстрастно.

«Жиллет» замер, боясь потревожить дикторский баритон. С горящими глазами Кедров влетел в спальню и растолкал жену. Вид его был настолько грозен, что она, как солдат по тревоге, выпрыгнула из койки на белый палас.

– Собирай вещи, сегодня вечером вылетаем в Москву.

– В чем дело? – удивилась жена.

– Быстро одевайся, надо кое-что купить. А то будешь ходить в Москве с голой задницей.

Намек на голую задницу в другое время вызвал бы домашний скандал, но в данной ситуации остался безответным, и она молча начала одеваться. Тем временем Кедров подумал, несколько успокоился и не стал пороть горячку (да и пристойно ли первому секретарю посольства и резиденту появляться у магазина до открытия, когда на работе дел невпроворот), привел себя в порядок, глотнул успокоительных таблеток, съел два недоваренных яйца, окончательно смирился с услышанным и вместе с супругой спустился к автомобилю. Там она конспиративно обратила к нему свой несколько расплывчатый и блондинистый лик, приобретший форму вопросительного знака.

– Финита ля комедиа, – ответил он чуть трагическим голосом (но тихо). – Теперь я персона нон грата.

Понятливая половина лишних вопросов не задавала, но мысленно затосковала по поводу внезапного конца загранкомандировки.

От Эддисон-гарденс быстро домчались по Бейзуотер-роуд, а там его взяли два «форда» наружки, шли откровенно, не маскируясь, это он предвидел и не удивился. Ехали вдоль Гайд-парка, мимо дома, где однажды он видел сэра Уинстона Черчилля, позировавшего в окне с традиционной сигарой в углу рта, и он с болью думал, что уже никогда в жизни (никогда! – ухало, словно колокол) не увидит этих мест, и особенно озера Серпантайн, где летом любил купаться, и скульптурной группы руки Эпштейна: странные черные фигуры во главе с рогатым дьяволом, он тянул всех куда-то в глубь веков, возможно, в свой замечательный ад, жаль, что так и не удосужился узнать, куда и зачем.

До универмага Селфриджиз добрались без приключений, правда, эскорт увеличился до четырех машин, попеременно менявших друг друга. Очевидно, они думают, что перед отъездом я начну передавать агентуру. Вот идиоты, за кого они меня принимают? А на что постоянные условия связи? На что явки?

В магазине купили четыре разных твидовых пиджака и столько же пар фланелевых брюк – Кедров обожал эту типично английскую униформу, которую не раскопать даже в спецмагазине ЦК в ГУМе. Внутренне рыдая, жена старалась не выдавать своего страстного желания приобрести несколько пар итальянских туфель (денег все равно не было, использовали неприкосновенный запас на случай войны, крушения мира и других чрезвычайных обстоятельств), держалась она, как и подобает верной подруге, подбадривала и временами поглаживала резиденту мужественный локоть.

Вылетел Кедров только через день из-за отсутствия прямого рейса, на всякий случай не выходил из посольства и старался держаться вместе со своими – кто знает, какой подарочек могла преподнести мстительная английская контрразведка, уж ей-то досконально было известно, что Рептон находился на связи у резидента.

Узнала МИ-5 об этом только два дня назад, и вообще все дело разворачивалось вяло и следователь Ферри сомневался, что оно достигнет суда: налицо было лишь сообщение перебежчика КГБ о том, что сотрудник английской разведки Кристофер Рептон работал на Советский Союз целых десять лет, – одного такого показания было явно недостаточно для серьезного процесса.

В 1951 году Ферри допрашивал Кима Филби, другого советского шпиона, тоже работавшего в английской разведке, тогда тоже хватало прямых и косвенных свидетельств о том. что он помог уберечь от карающей руки попавшихся на крючок агентов КГБ Дональда Маклина и Гая Берджесса. Однако Филби ни в чем не признался, шутил и вел себя нагло, в результате его уволили, и вскоре он преспокойно уехал в Бейрут корреспондентом «Обсервера», сохраняя, между прочим, тесные связи со своей МИ-6, что выводило из себя контрразведывательную службу МИ-5.

Каково же было его изумление, когда на первом же допросе Рептон чистосердечно признался, что был завербован советской разведкой в Вене, и перечислил все операции и всех агентов, которых он выдал. Надел сам себе на шею петлю и выбил из-под себя стул – как еще назвать эту совершенно необъяснимую откровенность? Все были потрясены, а он даже радовался, что облегчил душу и отныне не должен скрывать свою любовь к коммунистическому устройству мира, наконец-то зажил по совести!

Дело без всяких проволочек очутилось в знаменитом суде Олд Бейли, ажиотаж стоял потрясающий, пресса брызгала слюной и накаляла страсти.

Суд вошел, все встали, и процесс начался.

«Неужели впаяют больше чем четырнадцать лет? – думал Рептон, окидывая взглядом небольшой зал суда, полностью забитый публикой. – Неужели дадут двадцать пять, как нелегалу КГБ Гордону Лонсдейлу? Нет, не может быть! Все-таки Лонсдейл был советским гражданином и руководил целой группой английских агентов… Максимум – четырнадцать».

Было душно, Рептон обмахивался носовым платком и временами вытирал им свою обширную лысину, он нервничал, чувствуя на себе презрительные и просто любопытные взгляды, и старался смотреть мимо публики.

Генеральный прокурор сэр Айвор Батлер, приступая к обвинительной речи, тоже заметно нервничал и часто пощипывал свою бородку, явно не заслужившую такого грубого обращения.

– Обвинение, выдвинутое в адрес подсудимого, очень серьезно. Он признал, что более десяти лет назад его политические убеждения настолько изменились, что он стал действовать в интересах коммунистической системы, передавая советской разведке всю доступную ему информацию и тем самым способствуя победе коммунизма во всем мире. На открытом заседании я не могу вдаваться в подробности этого дела ввиду большой секретности информации и вынужден просить суд о прекращении данного заседания и о проведении закрытого судебного разбирательства.

После коротких перешептываний главный судья Великобритании лорд Боле распорядился очистить зал. Корреспонденты направились к выходу, стала пустеть и галерея, в зале остались лишь избранные, среди них несколько высокопоставленных чиновников МИ-6 (прославленной Сикрет интел-лидженс сервис) и МИ-5 (менее прославленной, но достаточно эффективной контрразведки), а также других государственных ведомств.

Джон Пауэлл, бывший начальник Рептона, старался держаться бодро и уверенно, словно судили за шпионаж не его подчиненного, а схваченного на месте преступления нелегала КГБ.

– Представляете, он не желает раскаяться и считает, что действовал согласно своей совести! – повернулся он к Смиту из контрразведки. – Подумать только: предатель Англии еще и смеет болтать о совести!

Дэвид Смит подумал, прежде чем ответить, на душе у него был праздник – ведь не каждый день контрразведка сажала на скамью подсудимых советских шпионов!

– Джордж Рептон такой же англичанин, как мы с вами зулусы! В сущности это польский еврей, переехавший в Англию во время войны, он даже записался в армию генерала Андерса. Меня вообще удивляет, что неангличанина зачислили в кадры МИ-6, это же потенциальный риск! – с тактом у Смита было туго, особенно когда дело касалось соперников, вечно досаждавших своими закордонными интересами, из-за которых приходилось порой тормозить внутренние операции.

– Другое было время, Дэвид, – улыбнулся Пауэлл, словно не почувствовав укола. – Он участвовал в войне и вообще способнейший человек. Никто не подозревал, что он сочувствует коммунистам.

Тем временем окна были закрыты ставнями, у входа в зал выстроились несколько полицейских. На закрытом заседании уже не скрывали принадлежность Рептона к английской разведке (кстати, и о самой службе публично упоминать запрещалось, словно она и не существовала), вещи называли своими именами, и заседание пошло гладко и без ненужных задержек.

Сэр Реджинальд изложил на редкость кратко обвинение в государственной измене из пяти пунктов. Затем горячо и трогательно (словно сам был соучастником и шпионом) выступил адвокат подзащитного Хатчисон, ярко обрисовав идейные мотивы действий подсудимого и особо подчеркнув, что Рептон никогда не брал денег от русских, что говорило о его безупречном моральном облике. Когда адвокат закончил, раздалось несколько жидких хлопков, судья наморщил лоб, объявил короткий перерыв и вышел передохнуть и подумать, в это время ожидающая публика, и особенно журналисты, вновь заполнили зал.

Кристофер Рептон безучастно смотрел, как открывают деревянные ставни, мысли его вертелись только вокруг срока. Дамы перешептывались по поводу приятной внешности подсудимого: выглядел он значительно моложе своих тридцати восьми лет, поражал опрятностью и гладкой выбритос-тью, как бы перераставшей в лысину, одет он был по-деловому, словно собрался на работу, – серый костюм, рубашка с жестким воротничком и голубой галстук под цвет глаз.

– Хотите что-нибудь сказать перед вынесением вам приговора? – спросил секретарь суда, когда возобновился процесс.

Рептон в ответ лишь отрицательно покачал головой, лучше уж помолчать, не сморозить какой-нибудь глупости, удлинив тем самым срок.

Сколько же дадут?

А было за что.

Он вспомнил, как провалил несколько операций в Дели, что привело к разгрому там английской резидентуры, как выдал двух ценных агентов, работавших непосредственно в Министерстве обороны Советов. Он не жалел об этом, в конце концов, буржуазный строй обречен и рано или поздно его старания оценит прогрессивное человечество. Но сидеть не хотелось. Он любил жаркие страны, и всегда ему там все удавалось, он яростно, не щадя себя, вербовал агентов для английской разведки и без зазрения совести тут же сообщал об этом своим кураторам из КГБ. Одних перевербовывали, других держали на крючке, третьих отводили от секретов, самых опасных локализовали (или нейтрализовали), что слишком часто означало пулю в затылок.

Судья вернулся в зал, сел за стол и стал перебирать бумаги с самым добродушным видом, словно собирался предложить аудитории разгадывать ребусы. Продолжая задумчиво копаться, он совершенно равнодушно, без ложного пафоса негодования отметил, что Рептон практически свел на нет многие усилия английского правительства во внешней политике, нанес большой ущерб своей стране, но действовал из идеологических побуждений, а не с целью наживы – последнее звучало достаточно прилично, словно не из-за убеждений католики перерезали глотки пятнадцати тысяч гугенотов в знаменитую Варфоломеевскую ночь, а Гитлер уничтожил отряды своего друга Рема.

Зал настроился на приговор относительной строгости, многие улыбались.

– Вам предъявляется обвинение за пять совершенных преступлений, поскольку ваша антигосударственная деятельность содержала пять периодов: Вена, дважды Великобритания, Дели и Тегеран. Два периода – наиболее серьезные, за них вы получите по 15 лет. Остальные три периода – 14 лет в совокупности. Всего 44 года, – торжественно произнес судья, словно зачитывал указ о награждении подсудимого орденом Подвязки.

Зал тихо загудел, люди удивленно переглядывались, судья поднял брови и философски заметил, что столь суровый приговор призван удержать от подобной деятельности и других граждан Соединенного Королевства, – что ж, государственные интересы превыше всего!

Пауэлл повернулся к соседу:

– Если он будет хорошо себя вести, то выйдет из тюрьмы в шестьдесят восемь лет, в противном случае – в восемьдесят, – говорил так, будто самолично вынес приговор и не намерен нести никакой ответственности за деяния своего подчиненного.

– Тюрьма способствует долголетию, – ответствовал Смит. – Нас губят хорошие выпивка и жратва, женщины и заботы. Там ничего этого нет. Так что ваш Рептон доживет и до ста. И еще наплодит детей! И еще похохочет над нашими гниющими костями!

Последнее было. особенно обидно, обоим было под шестьдесят.

Побледневший Рептон вдруг улыбнулся – приговор был настолько невероятен, что трудно было его осмыслить.

Суд закрылся, все почтительно встали, конвой вывел осужденного из зала в камеру, всю измалеванную заковыристыми надписями, там мат соседствовал с отчаянием. Вошли двое тюремных чиновников, приковали заключенного к себе наручниками и провели в тюремную машину.

Грустный финал.

Ехали через весь Лондон в его западную часть, где находилась тюрьма Уормуд-Скрабс, он подумал, что в семнадцатом веке заключенных тоже проводили из Тауэра пешком через весь город к виселицам, установленным в Гайд-парке, рядом с нынешним уголком спикеров. Правда, по пути щедро поили в пабах и даже дарили жизнь, если в толпе зевак находились желающие жениться или выйти замуж за осужденного… Рептон грустно смотрел на столицу, прощаясь с ней навсегда, иногда, когда автомобиль останавливался у светофоров, он видел свои портреты на первых страницах газет и слышал свое имя, выкрикиваемое их продавцами.

В приемной тюрьмы его осмотрел тюремный врач, объявивший, что на целую неделю его положат в больницу на обследование (сорок четыре года – не хряк свинячий, не дай бог заключенный увернется от срока и преждевременно отдаст концы!), затем заключенного переодели в пижаму без пуговиц (кое-кто их проглатывал в пароксизме отчаяния) и с резинкой на поясе штанов.

– При желании я могу повеситься и на резинке, – мрачно пошутил он, но юмор никто не оценил: порою ухитрялись вешаться и на нитке.

Затем его отвели в камеру, где был лишь один резиновый матрас, через несколько минут туда пожаловал капеллан, ласково расспросил о самочувствии, вручил Библию и очень удивился, когда Рептон попросил его принести каталог тюремной библиотеки, попутно сообщив, что между Библией и «Манифестом коммунистической партии» нет принципиальной разницы, просто одни строят рай на небе, а другие – на Земле; огорошенный такой ересью капеллан потерял дар речи и с облегчением удалился.

Рептону оставалось либо размышлять о своей доле, либо просвещаться – он предпочел последнее и впился в первую партию; где были уже читанные Гиббон, Карлейль, Пипс и Аристотель,' целую неделю он валялся на матрасе, обложенный литературой, временами занимался йогой и стоял на голове – надзиратели приходили в умиление, наблюдая через окошечко эти упражнения, они уже давно прониклись уважением к русскому шпиону, не каждый день залетают птицы с таким героическим ореолом в средней руки тюрягу.

Через неделю Рептона снова привели в приемную и переодели в тюремный костюм с белыми заплатами, после серой пижамы выглядел он как английский денди. Затем его принял начальник тюрьмы, мужчина в возрасте, бывший полицейский, имевший в тюрьме репутацию строгого, но справедливого человека.

– Зачем мне такой костюм с абстракционистскими пятнами? – спросил Рептон. – Я не поклонник Хуана Миро.

– Чтобы легче было в вас попасть из винтовки, если вы попытаетесь бежать, – ответил начальник, обладавший повышенным чувством черного юмора. – Первое время вы будете находиться под специальным надзором. Работа и прогулки только под охраной. То же самое касается и свиданий. Каждый день вас будут переводить в новую камеру.

И разъяснил, что последняя роскошь введена из-за пагубного влияния на умы некоторых заключенных романа Александра Дюма «Граф Монте-Кристо»: первое время многие склонны к побегу через подземный ход, подкапывают стены, разгрызают камни и думают, что вполне реально прыгнуть со скалы в море и уплыть из замка Иф.

Действительно, блестящая идея, подумал Рептон, тюрьма Вормуд-Скраббс расположена удобно, километра три-четыре от советского посольства, за сорок четыре года можно было бы и осилить этот проект, правда, неясно, как повели бы себя русские, если бы он неожиданно высунулся из-под посольского паркета. Дипломатический скандал, нервная тряска по поводу чужого гражданина, и вообще, никто в СССР и словом не обмолвился, что в тюрьму засадили советского агента, верно служившего второй родине. Тем не менее стоило перечитать Дюма, и заключенный сухо попросил удовлетворить две его законные просьбы: заниматься арабским языком и выписывать книги из столичных библиотек.

На этом они и распрощались, надзиратель отвел Рептона обратно в камеру и взял на досмотр все вещи заключенного, оставив лишь ночную рубашку и Библию, чтение которой долженствовало внести успокоение в душу преступника.

Утром охранник вернул одежду, сопроводил Рептона в туалет (внутрь, правда, не входил, и заключенный тут же вспомнил мемуары английского разведчика Брюса Локкарта, арестованного ЧК и сумевшего во время стула отделаться от компроматов), а затем провел в швейную мастерскую, где производили брезентовые мешки для почты – дело, полезное для страны и для народа. Там заключенному объяснили все премудрости работы – не так все просто, тут нужно и выбрать соответствующую нитку, и освоить технику сшивания.

Специальный надзор не сняли.

Днем Рептон впервые вышел на прогулку в тюремном дворе, было пасмурно, как в традиционных романах об Англии, свежий воздух напомнил о прелестях свободы и о спецкомандировке в Бейрут, где почти соседствовали теплое море и снежные горы и после плавания с маской среди разноцветных рыбищ можно было встать на лыжи, размять как следует мышцы и потом загорать под неестественно ослепительным солнцем в горном кафе за бутылкой красного «макона».

Гулявших он насчитал всего девять человек, все они были на особом счету и носили абстракционистские костюмы с заплатами, действительно не промахнешься…

– Гордон Лонсдейл, – представился крепко сложенный мужчина с карими глазами. – Я читал о вас в газетах.

Дело Лонсдейла обрушилось на Англию как смерч, и его знали даже школьники: канадец, а на самом деле русский нелегал Конон Молодый, с блестящим английским, в котором явственно звучал канадский акцент, бизнесмен по «крыше», державший на связи агентурную группу на базе подводных лодок в Портленде. Подвели предатели, арестовали внезапно, срок впаяли безумный.

На процессе Гордон держался вызывающе смело, все обвинения отверг и не терял оптимизма: ведь обменяли же в свое время полковника КГБ Рудольфа Ивановича Абеля, точнее, Вилли Фишера на сбитого в СССР американского летчика Гарри Пауэрса. Он попытался утешить такой же перспективой Рептона, хотя знал, что англичане ни за что не поменяют своего осужденного гражданина хоть на десяток шпионов, – чужих граждан пожалуйста! – соотечественники же обязаны нести свой крест до конца, в назидание потомкам.