Текст книги "Памятник и праздник: этнография Дня Победы"
Автор книги: Михаил Габович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)
Одним из таких символов ушедшей эпохи стал День Победы – один из важнейших государственных праздников Советского Союза (и, в меньшей степени, зависимых от него восточноевропейских государств). Универсальный праздник, созданный в определенных идеологических и политических рамках, имеющий однозначный и эксплицитный смысл, на наших глазах рассыпается на множество локальных праздников, ситуативных и скоротечных. Разнообразие новых государственных конфигураций на части карты, утратившей красный цвет, порождает и множество различных способов прочтения и переосмысления Дня Победы. Только настойчивые попытки Российской Федерации эксплуатировать советский символический багаж для поддержания своего геополитического влияния на посткоммунистическом пространстве позволяет поддерживать зыбкий контур единства истолкования Дня Победы. Отождествление российского и советского играет на тонких нитях ностальгии и вызывает острую реакцию отторжения у местных элит[1], хотя случай Беларуси показывает и возможность иной, альтернативной стратегии оперирования советским наследием и российским влиянием. Советское отождествляется не с российским, а с беларусским[2] (Ластовский 2012), и данный ход оказался не менее убедительным в процессе выстраивания культурной автономии, чем жесткая антикоммунистическая версия исторической политики, принятая соседями.
Задача данной статьи – рассмотреть особенности такой особой стратегии присвоения Дня Победы в Беларуси. Я попытаюсь проанализировать смыслы и значения, которые закладываются в День Победы «владельцами» праздника в современной Беларуси, а также рассмотреть те внешние формы, которые он принимает, и которые в идеале должны соответствовать закладываемому идеологическому посланию. Или, возможно, сама форма проведения праздника корректирует и дополняет идеологический текст?
Для решения этих задач мне придется прояснить несколько существенных моментов:
1. общие характеристики проработки прошлого в современной Беларуси;
2. место Великой Отечественной войны в исторической политике беларусской власти;
3. восприятие Великой Отечественной войны в массовом сознании жителей Беларуси, а также возможности альтернативных нарративов.
После этого я рассмотрю идеологические послания, озвученные властью в День Победы – 9 мая 2013 года, и сравню их с теми конкретными формами празднования, которые должны воплощать эти формы, переводить их на язык практики. Работа с формой праздника и порождение смыслов неразрывно связаны, их пересечение требует особых «архитектурных» решений, которые я попытаюсь расшифровать.
1. Независимая Беларусь в поисках удобного прошлого
Для академических и аналитических интерпретаций истории Беларуси после распада Советского Союза основным сюжетом становится создание национального государства, вписываемое в траекторию перехода от коммунистического режима к либеральной демократии. Случай Беларуси включается в общую для Восточной Европы (или, скорее, экс-СССР) схему и подлежит сравнению с некоей идеальной моделью, предполагающей «реставрацию» национальной идентичности и параллельную институционализацию демократических ценностей[3]. В рамках этой интерпретационной схемы Беларусь рассматривается как некое исключение из правил, отклонение от «нормальной» траектории, аномалия[4], что, соответственно, требует надлежащего истолкования и объяснения.
Основным фактором такого отклонения считается особый курс, проводимый Александром Лукашенко, который был избран Президентом Беларуси в 1994 году, и на момент написания этой статьи (2013 год) по-прежнему является главой государства. Он успешно пережил период жестокой политической конкуренции и несколько президентских выборов (2000, 2006, 2010), создал достаточно эффективную политическую и экономическую модель, которая основывается на бюрократическом контроле, персональной лояльности и теплых взаимоотношениях с Россией.
В 1990-е годы именно проект беларусско-российской интеграции занимал ученых и аналитиков. Так, по мнению Тараса Кузе (Taras Kuzio), из всех четырнадцати государств бывшего СССР (за исключением России), переживающих «имперский транзит» (imperial transitions), только Беларусь свернула с пути построения национального государства и стремится реинтегрироваться с бывшей имперской метрополией. Постколониальное наследие в Беларуси оказалось настолько сильным, что все попытки национальной историографии создать мифологическое прошлое провалились. Александр Лукашенко вернул беларусскую политику памяти к ее панславянским, русофильским и советским корням. Неосоветская ориентация государственного проекта памяти и идентичности в такой перспективе выступает средством поддержки для создания беларусско-российского союза, т. е. объединения Беларуси с бывшей имперской метрополией[5].
Более поздние (после 2000 г.) описания ситуации в Беларуси концентрируются на дихотомической картине происходящего в стране – политическое и культурное пространство представляется разделенным на два лагеря: государственный и оппозиционный[6]. Государственный или официальный проект консолидируется вокруг личности президента Александра Лукашенко. Для него характерно позитивное отношение к советскому прошлому, установка на интеграцию либо развитие максимально дружественных отношений с Россией, а также центральное значение Великой Отечественной войны для властного исторического нарратива.
Оппозиционный же проект представляется ориентированным на демократические ценности, интеграцию в Европейский союз. Для национально-демократического проекта также особое значение приобретает проблема истолкования исторического прошлого, в нем воскрешается национальная версия историографии, созданная еще в конце ХІХ столетия – с ее акцентуацией древнего происхождения беларусской государственности и враждебно-конкурентных отношений с российским государством в прошлом. Великая Отечественная война в рамках этого нарратива превращается во Вторую Мировую войну, победа (уже с маленькой буквы) предстает советским (т. е. чужим) наследием, явно уступающим великим свершениям прошлого.
И, наконец, можно выделить третью волну публикаций, где делаются попытки более детально исследовать государственную идеологию в Беларуси и связанную с ней историческую политику[7]. И здесь на первое место закономерно выходит тема Великой Отечественной войны. Отмечу основные линии описания беларусской исторической политики в имеющейся литературе:
1) подчеркивается инструментальный характер использования Великой Отечественной войны в беларусском официальном дискурсе, речь идет о фальсифицировании и упрощении исторического прошлого для нужд власти;
2) много внимания уделяется институционализации этой памяти государством – через систему образования, медиа, официальные праздники и т. д.;
3) для публикаций 1990-х и начала 2000-х годов было характерно подчеркивание преемственности советского мифа Победы в Великой Отечественной войне и исторической политикой в независимой Беларуси – и, соответственно, речь шла о ресоветизации исторической памяти. С середины 2000-х годов больше внимания уделяется уже тенденции своеобразной «национализации» этого мифа, то есть выделению особого места беларусов в Победе и использованию его для легитимации беларусского государства;
4) морализация политической ситуации в Беларуси (когда власть определяется как авторитарная и репрессивная, следовательно, плохая, а оппозиция предстает демократически и свободолюбиво настроенной, следовательно, хорошей) проецируется на политику памяти. Использование мифа Победы описывается как принудительно-репрессивная мера, навязывание населению выгодных для власти представлений, тогда как попытки оспаривания этого мифа предстают морально оправданной деятельностью, служащей восстановлению исторической правды и справедливости.
В противовес существующей литературе я попытаюсь ввести «низовую перспективу», опираясь на результаты опросов. На мой взгляд, memory studies в целом страдают излишним элитизмом, когда мероприятия власти предстают обусловленными лишь интересами руководящих слоев и при этом практически всегда игнорируются коллективные представления. Но любая историческая политика не может быть целиком волюнтаристской, она так или иначе вынуждена вступать во взаимодействие с существующей культурной традицией и массовым сознанием. Именно эти семантические пары (советского/национального и элитного/массового) и будут в фокусе моего внимания, когда я буду говорить о значении мифа Победы для современного беларусского общества.
2. Культ Великой Отечественной войны в БССР
Коммунистическая власть базировалась на нескольких ключевых исторических мифах. Историософия коммунизма отличалась особой направленностью в будущее и стремлением к утопическому переустройству общества, но авангардистские попытки порвать с исторической традицией в 1920-е годы в конечном итоге провалились. Во время Второй мировой войны стало понятно, что чрезвычайная мобилизация населения требует и соответствующих символических ресурсов. В экстремальных обстоятельствах войны в значительной степени восстанавливается положение православной церкви, Сталин делает символические реверансы русскому национализму – и одновременно начинают активно использоваться различные исторические традиции, не только великорусские, но и национальные.
После завершения Второй мировой войны историзация советского общества набирает еще большие масштабы. «Миф войны стал отправной точкой для идентичности и поведения больших сегментов населения и государства»[8], он выполняет две важнейшие функции для коммунистической власти: легитимации и интеграции. Победа в войне служила и международному признанию расширения зоны влияния Советского Союза на Восточную Европу, поскольку «социалистический мандат доверия Советскому Союзу был неизмеримо усилен коллективным мученичеством и жертвами “Великой отечественной войны”»[9]. Украинский историк Владислав Гриневич следующим образом характеризует значение Великой Отечественной войны для идеологической инфраструктуры советского общества:
Война с ее многочисленными реальными и мифическими проявлениями героизма и жертвенности представляла собой замечательный материал для создания патриотических символов и образцов коллективной памяти. Более того, общая борьба советских народов давала возможность, не игнорируя, а скорее наоборот, акцентируя внимание на местной специфике, создавать модель общего патриотизма – общей советской идентичности. Таким образом, миф о Великой Отечественной войне, базовую основу которого составляли идеологемы о морально-политическом единстве советского общества, о руководящей роли коммунистической партии, о единстве партии и народа, фронта и тыла, о пламенном советском патриотизме и массовом героизме, о дружбе народов и тому подобное, призван был сыграть особую роль в единении советского общества[10].
Вместе с тем, уже в советское время закладывались и определенные национальные различия в общий рисунок героической борьбы с нацистскими оккупантами. Особенно много усилий прилагалось для описания жертв и усилий тех народов, которым отводилась особая роль в общесоветской Победе. Так, для БССР формой (само)репрезентации республики стал партизанский миф, способствоваший формированию локального самосознания, интегрированного в советскую систему. Согласно Дарье Ситниковой:
Миф «партизанской республики», определявший и закреплявший место Беларуси в концепции «великой победы», базировался на трех китах: а) всенародности борьбы с оккупантами («республика с самым массовым партизанским движением») с вытекающими из нее б) самоотверженным героизмом («самая героическая республика») и в) беспрецендентной жертвенностью во имя Родины («самая потерпевшая от оккупации братская республика»)[11].
Нужно отметить настойчивость местного партийного руководства, которое весьма активно продвигало данную тенденцию повышения собственного символического капитала за счет создания образа «партизанской республики». Фактически до начала 1980-х годов у власти в БССР находили представители «партизанского» клана – руководители партизанского движения военного времени. Акцентирование героического сопротивления Беларуси немецко-фашистским захватчикам полностью отвечало их интересам и не всегда соответствовало директивам Москвы. Имидж «партизанской республики» позволял культивировать беларусскую уникальность, не вступая в конфликт с общесоветской идентичностью, а партизанский опыт местных лидеров наделял их символическим престижем, который конвертировался в статус властной иерархии[12].
Особое значение при этом отводилось трансформации культурного ландшафта столицы Беларуси – Минска, столицы партизанской республики и города, где разворачивалась деятельность антифашистского подполья. В Советском Союзе особое значение придавалось городам-героям, которые обладали наибольшим престижем, как наиболее почетные «места памяти». Беларусское партийное руководство только с третьей попытки добилось от Москвы признания за Минском статуса города-героя в 1974 году[13]. Очевидно, что центральное руководство достаточно настороженно относилось к титаническим усилиям местных «партизанских» лидеров использовать символический ресурс Великой Отечественной войны. Своеобразным заложником этой напряженной, хотя и символической борьбы стал городской ландшафт Минска, топонимика которого перенасыщена названиям улиц и площадей, отсылающими к Великой Отечественной войне. Так, по подсчетам 2008 г. топос названий, связанных с мифом Победы, составлял 15,4 % всех названий улиц и площадей Минска (для сравнения в Киеве – 8,4 %)[14].
Таким образом, упроченность «партизанского» образа в БССР позволяла отстаивать интересы партийной элиты и претендовать на определенную долю национальной автономии. В постсоветских бурях и ненастьях трансформаций миф Победы оказался незаменимым для новых элит в роли фундамента исторической памяти беларусского общества.
3. Официальный и неофициальный регистры памяти
Национальная специфика в общей памяти про войну стала еще более интенсивно развиваться уже после обретения независимости. Крах коммунистической системы создал возможности для самостоятельного развития стран региона, но, как мы видим, они использовали эту возможность разными способами. Заметно это и в отношении к переосмыслению советской памяти про войну, которая является одним из главных параметров построения коллективной идентичности и после распада Советского Союза. Как считает российский социолог Лев Гудков:
Победа сегодня как каменный столб в пустыне, оставшийся после выветривания скалы; она стягивает к себе все важнейшие линии интерпретаций настоящего, задает им масштаб оценок и риторические средства выражения[15].
Особенно метафора «столба в пустыне» применима к беларусскому случаю. Фактически миф Победы в Великой Отечественной войне является центральным для формирования беларусской исторической памяти. Память о войне продолжает активно воспроизводиться в современном беларусском обществе, где для ее трансляции задействованы практически все возможные каналы культурной политики. Особое внимание формированию патриотического воспитания с помощью героических примеров времен Великой Отечественной войны уделяется в системе школьного образования[16], более того, в вузовской системе образования повсеместно введен образовательный курс «История ВОВ». Медиа-культура также переполнена материалами, отсылающими к этому событию. Киностудия «Беларусьфильм» еще в советский период получила неофициальное название «Партизанфильм», и по-прежнему тема войны доминирует в беларусском кинопроизводстве. Также стоит отметить, что важнейшие государственные праздники в Республике Беларусь – День Независимости и День Победы – непосредственно связаны с триумфальными моментами периода Великой Отечественной войны.
После 1991 года День Независимости праздновался 27 июля, в день провозглашения Декларации независимости Беларуси. В 1996 году по инициативе президента страны Александра Лукашенко был проведен общенациональный референдум, одним из решений которого стал перенос даты празднования на 3 июля. Эта дата отсылает ко Дню освобождения Минска от немецко-фашистских захватчиков, в БССР он отмечался как праздник освобождения всей республики. Естественно, такой перенос вызвал обильную волну критики, поскольку вступление Красной Армии в Минск 3 июля 1944 года имеет уж очень опосредованное отношение к действительной (постсоветской) независимости Беларуси. Так или иначе, День Независимости 3 июля стал главным государственным праздником в стране, оттеснив День Победы на второе место (которое, несомненно, также является почетным).
Одним из очевидных признаков смещения приоритетов является сам масштаб праздничных мероприятий, и в первую очередь включение в программу военного парада, наиболее зрелищного и дорогостоящего действа. В последний раз парад войск Минского гарнизона на День Победы проводился в 2010 году, после чего центром программы стало торжественное шествие ветеранов и возложение венков и цветов к Монументу Победы. Стоит ли говорить, что интерес публики к торжественному шествию гораздо меньше, чем к параду. Когда я утром 9 мая 2013 года ехал на троллейбусе, направляясь в центр города, то подслушал разговор по телефону молодого человека (лет 30), который объяснял, что он со своим маленьким сыном (сидевшим рядом) на праздник не собирается, поскольку «все равно парада не будет». Уже во время съемок торжественного шествия возле станции метро «Октябрьская» я неоднократно слышал, как прохожие спрашивали у охраны оцепления, будет ли парад, и, получив отрицательный ответ, разочарованно уходили. Тем не менее, масштаб проводимых мероприятий и популярность среди населения остается по-прежнему высокой, и День Победы в этом отношении в современной Беларуси уступает только Дню Независимости (а этот праздник также непосредственно связан с памятью о Великой Отечественной войне).
Встает вопрос о степени преемственности между исторической политикой, осуществляемой Лукашенко, и прежним советским мифом Победы. По утверждению Натальи Лещенко, «национальная идеология, культивируемая Лукашенко, представляет собою смешение советских коллективистских принципов, прилагаемых к беларусскому национальному суверенитету и государственности»[17].
Вместе с тем, можно говорить о том, что беларусский образ войны отличается от советского и имеет свою специфику, которая начала складываться еще в СССР. Во-первых, подчеркивается огромное число жертв среди беларусского народа, который приобретает статус не только народа-героя, но и народа-мученика, чья победа в войне была оплачена трагической ценой. Этому способствует постоянное воспроизведение риторической фигуры о каждом четвертом беларусе, погибшем во время войны – такая символическая жертва на алтарь победы была монументально запечатлена в ландшафте комплекса «Хатынь» в машеровский период[49]. Более того, без всяких научных обоснований «каждый четвертый» в последние годы превратился в каждого третьего:
Война прошла смертоносным ураганом по Беларуси, унеся в небытие треть наших сограждан. Беларуский народ выстрадал, заслужил право жить так, как он хочет, на своей земле. (Лукашенко 2011)
Жизнь восторжествовала над смертью. Но для беларуского народа, принесшего на алтарь борьбы с фашизмом треть своих сограждан, война никогда не станет далеким прошлым. (Лукашенко 2013).
Во-вторых подчеркивается исключительная роль именно беларусского народа в победе над фашизмом, где особую роль играет т. н. «партизанский миф». Постепепенно уходит в тень «советский народ как победитель фашизма», и это почетное место занимает беларусский народ.
Подчеркивание исключительной роли беларусского народа достигает порою фантасмогорических размеров, о чем свидетельствует, например, такой отрывок из выступления президента Беларуси Александра Лукашенко:
Оккупированная, но непокоренная Беларусь явила собой невиданный в мире феномен всенародного сопротивления агрессору. На борьбу с врагом поднялись все – от мала до велика, независимо от пола, национальности и вероисповедания. По данным авторитетных зарубежных военных источников, беларуские партизаны и подпольщики за время Второй мировой войны нанесли гитлеровцам больший урон, чем союзнические войска в Европе. Такого мощного патриотического порыва не было ни в одном из захваченных фашистами государств. (Лукашенко 2009).
С другой стороны, у Великой Отечественной войны есть и негативные стороны для исторической памяти – тяжелые потери, провальное начало войны, период оккупации и связанная с этим проблема коллобарационизма. Эти негативные моменты остро обсуждались в СМИ в конце 1980-х-и начале 90-х гг., но в последнее время практически исчезли из публичного дискурса как в Беларуси, так и в России. Стоит также обратить внимание на то, что и образ партизанского движения в неофициальной памяти, транслируемой преимущественно по семейным каналам в деревенской среде, выглядит достаточно противоречиво[19]. Свидетельства устной истории, собранные в экспедициях по деревням беларусского пограничья (беларусско-польского и беларусско-российского) под руководством доктора исторических наук Алеся Смолянчука опровергают тезис о «всенародной поддержке» партизанского движения местным населением. Скорее, зафиксированные нарративы демонстрируют негативные образы партизан, наполненные отчуждением и страхом.
Одним из главных критериев оценки партизан было их отношение к людям, в частности, просили ли они еду и одежду, или насильственно отбирали. Существовало убеждение, что «настоящие» партизаны – «потому что им тоже нужно есть» – «тихо постучат, хлеба, молока попросят, а хулиганы обманом живут, все обманом забирают и пристрелить могут». В то же время «бандиты», «торбешники», «бобики» забирали все силой… В любом случае, партизаны дистанцировались и от первых, и от других, поскольку каждый человек с оружием представлял опасность для жителей деревни[20].
Поэтому совсем не удивительным выглядит свидетельство беларусского философа Валентина Акудовича о том, что простое население враждебно относилось к партизанам:
И на западе Беларуси (Гродненщина), и на востоке (Витебщина – партизанский край), в непосредственном, неидеологизированном разговоре в слове «партизан» звучит все, что угодно, от едкого скепсиса до унылого безразличия, но только не «беларусские сыны». За исключением немногочисленных фактов, народное сознание отреклось от партизанки, и потому нам не найти уважительных, благодарственных, отмеченных гордостью за мужественное действие интонаций в семантической окраске всего комплекса слов, которые ее определяют[21].
По утверждению Сергея Ушакина, переоценка партизанского движения в интеллектуальных дискуссиях, которая опирается на коллективную память деревенского населения, отображает парадигмальный сдвиг для памяти о войне в Беларуси – от «сопротивления» как ключевого тропа послевоенной истории к новому тропу «оккупации»:
В итоге партизанское движение в Советской Беларуси трактуется как чужая и чуждая практика самоуничтожения, как спущенная сверху форма деятельности и дееспособности, которая вступала в противоречия с любыми сколько-нибудь рациональными доводами и интересами местного населения[22].
Эти разночтения памяти в официальном регистре и массовых представлениях о прошлом предоставляют определенные политические возможности. Можно отметить отдельные попытки воспользоваться «контр-памятью» о войне для того, чтобы оспорить официальный образ этого события – и соответственно, подорвать легитимность власти.
Как уже отмечалось, по советской традиции память о Победе в войне служит одним из важнейших средств легитимации современного государственного режима в Республике Беларусь. Государство практически монополизировало эту память, контролируя доступы к ее трактовкам в исторической науке и каналам трансляции в культурной памяти. При этом беларусское государство фактически занимает позицию главного хранителя памяти о войне, постоянно активизирующего ее в публичном дискурсе и препятствующего забвению.
Но такое отождествление памяти о войне с официальным беларусским дискурсом приводит к тому, что любая трактовка военных событий политизируется. Помпезные и героические описания восхваляются властью и используются ею как инструментальный ресурс для упрочения своих позиций. Но и попытки пересмотра, иного прочтения войны на Беларуси опять же неминуемо попадают в политическое пространство.
В качестве примера можно привести случай с фильмом «Оккупация. Мистерии», снятым беларусским режиссером Андреем Кудиненко. Особенностью этого фильма стала своеобразная интерпретация партизанского движения (так, среди персонажей фильма резко негативно выделялся командир советского партизанского отряда) и упор на непосредственные человеческие эмоции, находящиеся вне идеологических рамок. Такой подход сразу же вызвал возмущение беларусских властей, Министерством культуры фильм был лишен прокатной лицензии и внесен в список кинопроизведений, запрещенных к показу в стране. Мотивировался запрет следующим образом:
«Трактовка партизанского движения в фильме противоречит истинной правде, может оскорбить чувства ветеранов войны и оказать негативное влияние на воспитание подрастающего поколения»[23].
Несмотря на это, фильм «Оккупация. Мистерии» был отобран для конкурсного показа на Московском международном кинофестивале в 2004 году, что вызвало официальные возражения посольства РБ в России со ссылкой на «возмущение ветеранов войны». По мнению Саймона Льюиса:
Фильм «Оккупация. Мистерии» не только подрывает все официально принятые нарративы о войне, изображая партизан, особенно русских, в откровенно негероическом ключе; это не только выпад против социальных и эстетических ценности, но и затяжной плач по обреченной на исчезновение беларуской культуре[24].
Запрет на фильм в Беларуси был снят только в 2010 году[50].
Если скандал с показом фильма «Оккупация. Мистерии» может быть описан и как акт противостояния власти и свободы творческого выражения, то другие попытки оспорить официальную версию памяти о войне имеют ярко выраженную политическую подоплеку. Одним из главных мемориальных актов беларусской власти за последние годы стало создание в 2005 году историко-культурного комплекса «Линия Сталина» недалеко от Минска.
«Многокилометровые траншеи, заградительные полосы, огневые точки “воссозданы во исполнение поручения президента Лукашенко о сохранении исторического наследия беларусского народа, связанного с защитой Родины в годы Великой Отечественной войны”, сообщает главное государственное информационное агентство Беларуси»[25].
Практически сразу же разгорелась информационная война, преимущественно в Интернете, где появилось множество специальных статей, экспертных отзывов историков и даже результатов интервью с местными жителями, свидетельствующих, что никаких боев с нацистскими войсками в 1941 году не было. Был снят документальный фильм «Линия Сталина: честь или позор?», режиссером которого выступил историк Игорь Кузнецов, один из главных критиков официального обоснования данного комплекса. При этом критика приобретает двойное значение – здесь речь идет не только об «ошибочных» интерпретациях исторических событий со стороны власти, но и о неправильном направлении мемориализации войны как таковом.
Более того, фиксируются попытки не только критиковать государственный образ войны, но и инструментально использовать альтернативные интерпретации военных событий. В этом плане наиболее примечательным актом стало установление 19 апреля 2008 года памятного креста в деревне Дражно Стародорожского района Минской области в память о мирных жителях, уничтоженных за «сотрудничество с полицией» советскими партизанами 15 апреля 1943 года. Через несколько дней крест был вывезен представителями местной власти в неизвестном направлении, а инициаторы установки были подвергнуты административным наказаниям. Жесткая реакция власти указывает на то, что альтернативная мемориализация войны обладает несомненным политическим измерением. Когда официальный дискурс практически отождествляет себя с памятью о победе в Великой Отечественной войне, то любая попытка оспаривания данного нарратива автоматически означает вызов государственной власти. Это стали понимать и беларусские оппозиционные политики, которые в последнее время все чаще обращаются к ресурсам исторической памяти, используя их вместо традиционных приемов политической борьбы.
Но поскольку сохраняется практически полный контроль государства над средствами массовой информации, публичное пространство для критики официального мифа Победы крайне ограниченно – и по сути сводится к интернет-сфере (блоги и форумные дискуссии, создание и распространение демотиваторов). Социальная значимость этого онлайнового символического противостояния кажется незначительной, оно скорее напоминает интеллектуальное гетто, где протестным настроениям предоставлена изолированная площадка, не привлекающая внимания широкой аудитории. Более того, сложно говорить о контр-памяти как о координированном вызове официальному дискурсу. Цинизм и скептицизм, доминирующие в онлайн-языке, прекрасно подходят для разрушения монструозных конструктов государственной пропаганды, но также предотвращают выстраивание уз солидарности и устойчивых форм коллективной идентичности в подобных дебатах[26].
4. Великая Отечественная война в зеркале социологических опросов
Стоит также упомянуть важную проблему для анализа любой исторической политики: взаимоотношения целей элит и предпочтений масс. Многие научные исследования стран Восточной Европы и бывшего Советского Союз объясняют происходящие процессы персональными предпочтениями политических лидеров, навязывающих собственные проекты руководимой стране. В этой перспективе широкомасштабная культивация памяти о Победе в современной Беларуси может рассматриваться как инициированная сверху и напрямую формирующая коллективные представления о прошлом жителей страны.
Для проверки успешности работы государственного идеологического аппарата и контрвыпадов оппозиции есть возможность обратиться к результатам опросов. Данные нескольких исследований (Институт социологии НАН Беларуси 2008 и 2010 гг., лаборатория «Новак» 2009 и 2012 гг., НИСЭПИ 2012 г.) показывают, что память о победе в Великой Отечественной войне является центром исторической памяти беларусов, более того, другие события советского прошлого исчезают в тени эмфатического и экспрессивного культа Победы[27].
