Текст книги "Памятник и праздник: этнография Дня Победы"
Автор книги: Михаил Габович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)
По воспоминаниям моего информанта, в сентябре 1956 года состоялся торжественный митинг, на котором присутствовало очень много народа. Мероприятие курировалось Щекинским военкоматом. Огонь зажигали военные: либо кадровые, либо участники Великой Отечественной войны, фронтовики с правом ношения военной формы. Тогда мемориал был не полностью благоустроен (по-видимому, не до конца оформлен периметр, бордюры вокруг памятника, Вечного огня и братских могил), сама конструкция горелки была временной: бытовой газ для факела подавался с завода[45]. В 1957 году его подключили к компрессорной станции с природным газом, и мемориал приобрел свой окончательный вид, которой и сохранял с небольшими изменениями до реконструкции 2013 года.
Необходимо отметить, что ни в фондах бывшего партийного архива Тульской области (сейчас Центр новейшей истории) – архивах производственного объединения «Азот» и Щекинского ВЛКСМ, – ни в протоколах заседаний Щекинского горисполкома (Щекинский муниципальный архив) я не нашла никаких прямых свидетельств об открытии памятника и зажжении Вечного огня. Поиск в фондах Государственного архива Российской Федерации также не дал никаких результатов.
Главными экспертами по истории мемориала выступили сотрудники местного краеведческого музея, именно они давали интервью журналистам, организовывали передвижную музейную экспозицию на церемонии «возвращения» Вечного огня. По словам директора музея, были опрошены ветераны войны и труда, которые в 1950-х жили и работали в поселке. Выяснилось, что живых свидетелей зажжения огня почти не осталось: кого-то подводила память – что неудивительно, учитывая почтенный возраст; кто-то помнил только открытие памятника, но не помнил момента зажжения; кто-то помнил плач женщин при перезахоронении останков павших. Высказывались противоречивые версии. Только один ветеран смог вспомнить, что Вечный огонь был зажжен 9 мая 1955 года, а через два года, в 1957-м, был установлен памятник. О том, что Вечный огонь является первым в СССР, директору музея рассказывал еще руководитель первомайского кинокружка при Доме культуры, которого уже нет в живых. Сотрудники музея также предприняли попытку найти либо саму повзрослевшую пионерку, зажигавшую Вечный огонь, либо информацию о ней, для чего в местную газету было помещено объявление. Оказалось, что она погибла в результате ДТП в 1970-х годах. В музее склоняются к версии, что в 1955 году был зажжен Вечный огонь, а в 1957-м был открыт памятник, поскольку на той самой архивной фотографии, где запечатлено открытие мемориала, памятника еще нет, хотя ракурс предполагает его наличие[46].
Первый первомайский Вечный огонь не стал главным не только в СССР, но даже в Тульской области, хотя от него и зажигались другие огни – однако только в пределах Щекинского района. Так, 9 мая 1975 года факел с огнем из поселка Первомайского был доставлен на автомобиле в город Щекино. В тот день была открыта стела-обелиск «Воинам-щекинцам, павшим в боях за Родину в годы Великой Отечественной войны» и был зажжен Вечный огонь[47], тогда же был зажжен Вечный огонь на братской могиле в городе Советске Щекинского района[48]. Вечный огонь в Туле уже зажигали от пламени с могилы Неизвестного солдата у Кремлевской стены в октябре 1968 года[49].
Заключительные замечания
Первыми памятниками, созданными на советской территории еще во время войны, являлись надгробия на могилах красноармейцев, они выполнялись в основном в виде пирамид-обелисков, увенчанных звездой. Материалы, из которых они делались, были самыми доступными на тот момент: дерево, камень, кирпич, гипс, бетон, иногда железо. Первые в СССР военные скульптурные памятники стали ставить на территориях, освобожденных Красной армией. Исследователи отмечают характерные тенденции в монументальной мемориализации каждого послевоенного десятилетия. Например, считается, что в 1950-е наиболее распространенным было создание индивидуальных памятников погибшим героям (Александру Матросову в Великих Луках, молодогвардейцам в Краснодоне, Зое Космодемьянской в Москве)[50]. А вторую половину 1960-х (после масштабного празднования 20-летнего юбилея Победы) называют временем повсеместного создания мемориальных комплексов с повторяющимся набором визуальных образов[51].
Как данные тенденции реализовывались в локальных контекстах? Как мне рассказывал ветеран поискового движения, под руководством местных военных сбором и поиском останков павших солдат занимались колхозники за трудодни[52]. Захоронениями занимался районный военный комиссариат. По его архивным сведениям, на 2 апреля 1945 года в Щекинском районе были 2 братские и 15 индивидуальных могил, а в мае 1946-го – уже 17 братских и 8 индивидуальных[53].
5 апреля 1945 года и 29 мая 1946-го исполком Щекинского райисполкома депутатов трудящихся утвердил постановление «О благоустройстве и культурном содержании братских и индивидуальных офицерских и красноармейских могил, имеющихся на территории района», согласно которому обязал всех председателей сельсоветов уточнить количество могил на их территориях и возложил несение охраны и содержания могил на конкретные колхозы. Изготовление изгородей, памятников-пирамид и дощечек с надписями, оборудование могил (дерн и цветы, высадка деревьев) были возложены на колхозы, шахты и предприятия, находящиеся на территории сельсовета. Также было указано привлекать к делу ремонта и «любовного ухаживания» за захоронениями местную комсомольскую организацию[54]. Впоследствии за каждым мемориалом были закреплены курирующие их предприятия и школы. К 1970 году только на трех из семнадцати братских могил обелиски не были заменены на памятники, что было исправлено через год[55]. В 1990-е мемориалы перешли на баланс местных администраций, их состояние стало контролироваться районными военными комиссариатами. В соответствии с Законом РФ от 14 января 1993 года № 4292–1 «Об увековечении памяти погибших при защите Отечества» и приказом министра обороны РФ от 10 апреля 1993 года № 185 «О мерах по исполнению» данного закона, до 9 мая военный комиссариат направляет главам администраций района просьбу о проведении обследований мемориалов и предоставлении письменных отчетов об их состоянии[56].
Мемориалы в крупных городах создавались известными скульпторами и архитекторами, их проекты сохранились либо в частных, либо в государственных архивах. История таких памятников менее противоречива, поскольку они находятся в фокусе внимания с момента создания (справочники, путеводители, газетные статьи, наборы открыток). Памятники в небольших населенных пунктах, как правило, являются типовыми монументами серийного производства, впрочем, они гораздо более вариативны в плане визуальных образов, чем это может показаться на первый взгляд. Например, в Щекинском районе более двадцати различных скульптурных памятников, посвященных павшим в Великой Отечественной войне, причем только в двух случаях известны фамилии авторов.
В начале своего исследования я стремилась реконструировать то, как все было «на самом деле», чтобы элементы головоломки соединились, не было противоречий, которые так смущали меня в различных источниках. Мое первоначальное стремление выяснить, в каком именно году был зажжен Вечный огонь, постепенно сошло на нет, так как я пришла к выводу, что это попросту невозможно. Я не могу с полной уверенностью сказать, какой документ или чье свидетельство является наиболее исчерпывающим и убедительным. Сначала я склонялась к версии 9 мая 1957 года, так как архивный номер газеты с репортажем об открытии памятника и зажжении Вечного огня казался мне самым достоверным источником (как мне сказали в архиве: «Есть документ, есть факт»). Затем я узнала о первом открытии памятника в сентябре 1956 года и повторном – в 1957-м, приуроченном к 40-летию революции, и эта версия объясняла многие оставшиеся вопросы и также казалась вполне правдоподобной. Тем не менее я раз за разом вглядывалась в снимок, на котором директор завода и пионерка зажигают неугасимый факел, сравнивала его с другими старыми фотографиями мемориала, включала пространственное воображение и соглашалась с музейными сотрудниками, что при данном ракурсе в кадр должен был войти памятник, если бы он там стоял в это время, – но его нет.
Сейчас, почти через два года после начала исследования, я размышляю не над тем, в каком году был зажжен Вечный огонь в Первомайском, а над тем, как сохраняется и передается память о том или ином событии. Как определить степень его значимости в локальной истории отдельно взятого населенного пункта? Зависит ли она от масштаба события и как оценить этот масштаб? Как и в течение какого времени сохраняется память о событии? Сколько лет о нем будут помнить очевидцы, насколько подробное представление о нем будут иметь их потомки почти через 60 лет? Какие свидетельства сохранят архивы?
В преддверие 70-летнего юбилея Победы интерес к мемориалам и их судьбе особенно велик. Ретроспективно зажжение первого Вечного огня в СССР – значимое событие, и не только в масштабах района и области. Но воспринималось ли оно подобным образом в тот момент, когда происходило, заметили ли его современники и как мы можем об этом судить теперь? Я предполагаю, что данное событие, с одной стороны, можно рассматривать как потенциальное «место памяти», то есть «значимое единство материального или идеального порядка, которое воля людей или работа времени превратили в символический элемент наследия памяти некоторой общности»[57]. С другой стороны, на его примере можно проследить переход от индивидуально-коммуникативной памяти к коллективно-культурной и наоборот[58].
Мемориал, до 2013 года ассоциирующийся исключительно с памятью о Великой Отечественной войне, приобрел дополнительные значения: как потенциальное место памяти – зажжение первого Вечного огня в СССР и как новый локальный бренд Тульской области. Этот процесс можно объяснить, следуя за аргументами Алейды Ассман: посредством репрезентации (символического кодирования, записи на материальные носители, ретрансляции) воспоминание становится коммуницируемой информацией. Для того, чтобы превратиться в знание, эта информация должна быть воспринята заинтересованным человеком и переработана им, – в противном случае она будет отложена в накопительной культурной памяти[59].
В период создания мемориала и зажжения Вечного огня не было достаточной репрезентации данных событий, они не преподносились и не воспринимались как уникальные (первый Вечный огонь в СССР), на повестке дня были другие вопросы (окончательный пуск завода, вынужденное перепрофилирование производства), у местных властей не возникало потребности особо обозначить это событие. К тому же, по всей видимости, данное воспоминание находилось в области коммуникации совсем короткий период времени, учитывая постоянную «текучку» кадров на предприятии, а значит, и непостоянный состав населения поселка. Очень обрывочно и неполно информация о данном событии отложилась в культурной накопительной памяти. В настоящее время в Тульской области уделяется много внимания патриотическому воспитанию молодежи и увековечению памяти о Великой Отечественной войне. Эти факторы и способствовали запуску механизмов передачи информации о первом Вечном огне в СССР по каналам культурной памяти, ее включению в коммуникативную память и конструированию нового места памяти[28][60].
Источники
[2] Пеньков В., Стекунов С. Край наш Тульский. Тула, 1975. С. 67.
[3] Туманов А. С. Тула: страницы хроники героической защиты города-героя в 1941 г. М., 1985. С. 9, 189.
[4] Тула. Площадь Победы (http://tulalibrary.blogspot.ru/2010/05/blog-post_9132.html).
[5] Волков В. Сорок пять дней мужества // Молодой коммунар. 1968. 18 октября. № 123(4099). С. 1.
[6] Пеньков В., Стекунов С. Указ. соч. С. 68.
[7] Зажжение Вечного огня в п. Первомайский (www.pervomayskiy-mo.ru/index.php?id=432).
[8] Полевые материалы автора.
[9] Зажжение Вечного огня в п. Первомайский.
[10] Полевые материалы автора
[11] Зажжение Вечного огня в п. Первомайский.
[12] Состоялась торжественная церемония зажжения Вечного огня в п. Первомайском (www.schekino.ru/glava%20MO/activities_chapter_mo.php?ELEMENT_ID=6935).
[14] Огудин В. Зороастризм // Религиоведение. Энциклопедический словарь / Под ред. А. П. Забияко, А. Н. Красникова, Е. С. Элбакян. М.: Академический проект, 2006. С. 368.
[15] Книга Левит 6:13.
[17] Зеленин Д. К. Народный обычай «греть покойников». Харьков, 1909. С. 5–6.
[18] Подробнее о традиции почитания Неизвестного солдата см.: Cochet F., Grandhomme J.-N. Les soldats inconnus de la Grande Guerre, la mort, le deuil, la mémoire. Saint-Cloud: Soteca, 2012; Jagielski J.-F. Le soldat inconnu, invention et postérité d’un symbole. Paris: Imago, 2005; Le Naour J.-Y. Le soldat inconnu, la guerre, la mort et la mémoire. Paris: Gallimard, 2008; Winter J. Sites of Memory, Sites of Mourning: The Great War in European Cultural History. Cambridge: Cambridge University Press, 2000; Wittman L. The Tomb of the Unknown Soldier, Modern Mourning, and the Reinvention of the Mystical Body. Toronto; Buffalo: University of Toronto Press, 2011; Inglis K.S. Entombing Unknown Soldiers: From London and Paris to Baghdad // History and Memory. 1993. Vol. 5. № 2. Р. 7–31.
[19] См. одну из первых работ о Вечном огне: Ferreira M.A. The Unknown Warrior and the Perpetual Flame. Lisbon, 1937.
[20] Tumarkin N. The Living and the Dead: The Rise and Fall of the Cult of World War II in Russia. New York: Basic Books, 1994; Makhotina E. Symbole der Macht, Orte der Trauer: Die Entwicklung der rituellen und symbolischen Ausgestaltung von Ehrenmalen des Zweiten Weltkriegs in Russland // Heineman M. u.a. (Hrsg.). Medien zwischen Fiction-Making und Realitätsanspruch. Konstruktion historischer Erinnerungen. Oldenbourg, 2011. S. 279–306; Бордюгов Г. Октябрь. Сталин. Победа. Культ юбилеев в пространстве памяти. М.: АИРО-XXI, 2010; Сафронова М. Известное о Неизвестном Солдате (http://gubernia.pskovregion.org/number_550/03.php).
Адоньева С. Б. Категория ненастоящего времени (антропологические очерки). СПб.: Петербургское востоковедение, 2001. С. 126.
[21] Адоньева С. Б. Указ. соч. С. 127–129.
[22] Конрадова Н. Проверка на вечность // Большой город. 2013. 26 февраля (http://bg.ru/society/proverka_na_vechnost-17259).
[23] Адоньева С. Б. Указ. соч. С. 129–130.
[24] Там же.
[25] Makhotina E. Op. cit. Р. 294.
[26] Шаров П. М. Щекинский феномен. Записки директора Щекинского химкомбината о людях, о времени и о себе. Тула, 1999. С. 199–200; Историческая справка МО р.п. Первомайский (http://pervomayskiy-mo.ru/istoricheskaya-spravka).
[27] Лялин Н. Н. Щекино. Тула, 1984. С. 41.
[28] Ошевский С. Д. Щекино. Тула, 2004. С. 147.
[29] Историческая справка МО р.п. Первомайский.
[30] Государственный архив «Центр новейшей истории» Тульской области. Ф. 143. Оп. 1. Д. 4. Л. 72.
[31] От 40 до 45. Ч. 2: Трест «Щекиномежрайгаз» / Ред. – сост. Е. И. Трещев. Щекино, 2004. С. 48.
[32] Состоялась торжественная церемония зажжения Вечного огня…; Зажжение Вечного огня в п. Первомайский.
[33] Государственный архив «Центр новейшей истории» Тульской области. Ф. 143. Оп. 1. Д. 4. Л. 339.
[34] Корнилкова Е. В Щекино была своя газета «Искра» (http://gazetahimik.ru/schekino-history/schekino-news/4733.html content).
[35] Празднование Дня Победы // Знамя коммунизма. 1955. 11 мая. № 55(2733); В честь Дня Победы // Знамя коммунизма. 1956. 9 мая. № 55(2877).
[36] Добровольский И. В День Победы // Знамя коммунизма. 1957. 12 мая. № 56(3043). С. 3.
[38] Память в камне: братские могилы, памятники и обелиски на Щекинской земле. Павшим и живым солдатам Великой Отечественной войны. 1941–1945 гг. / Сост. Л. Сударькова. Щекино, 2008. С. 43–44.
[39] Историческая справка МО р.п. Первомайский; Шаров П. М. Указ. соч. С. 200.
[40] Полевые материалы автора.
[41] Федотов А. Вечный огнь номер один // Знамя коммунизма. 1981. № 88(9837). 9 мая. С. 4.
[42] Бромберг В. Не померкнет подвиг народа // Знамя коммунизма. 1983. 7 января.
[43] Шаров П. М. Указ. соч. С. 19.
[45] Полевые материалы автора. Информатор 1: мужчина, 77 лет, 27 ноября 2013 года, поселок Первомайский.
[46] Полевые материалы автора. Информатор 3: женщина, около 60 лет, 27 декабря 2013 года, город Щекино.
[47] Бромберг В. Память не померкнет // Знамя коммунизма. 1975. № 94(8333). 12 мая. С. 1.
[48] Александров А. Троекратно прозвучал салют // Там же.
[49] Волков В. Указ. соч.
[50] Ковчинская С. Г. Формирование монументального облика советских военных мемориалов. 1941–1991 гг. // Государство и общество в увековечении памяти защитников Отечества: опыт, проблемы, перспективы. Материалы межрегионального научно-практического семинара-совещания «Организация поисковой и музейной работы в образовательных учреждениях» (Сыктывкар, 3–4 ноября 2007 г.). Сыктывкар, 2007. С. 64–71, 65.
[51] Воронцова Т. Юбилеи Победы // Уроки истории. 2009 (http://urokiistorii.ru/history/trad/2009/yubilei-pobedy); Конрадова Н., Рылева А. Герои и жертвы. Мемориалы Великой Отечественной // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3(40–41).
[52] Полевые материалы автора.
[53] О подвиге щекинцев – скупой строкой архивных документов. Щекино, 2005. С. 94–96.
[54] Архив муниципального образования Щекинский район. Ф. 1. Д. 55. ЛЛ. 20–21; Ф. 1. Д. 70. Л. 36.
[55] Там же. Ф. 1. Д. 557. ЛЛ. 8–11.
[56] Полевые материалы автора.
[57] Нора П. Между памятью и историей // Нора П., Озуф М., Пюимеж Ж. де, Винок М. Франция – Память. СПб.: Издательство СПбГУ, 1999. С. 79.
[58] Ассман А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая политика. М.: Новое литературное обозрения, 2014. С. 225–226; см. также: Ассман Я. Культурная память: письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 20–21.
[59] Ассман А. Указ. соч. С. 227–228.
[60] http://gazetahimik.ru/dates/schekino-news/14317.html content.
Ольга Резникова
СКОРБЬ И ПРАЗДНИК В (ПОСТ)КОЛОНИАЛЬНОМ КОНТЕКСТЕ
Этнографические заметки. Грозный 8, 9 и 10 мая
В этой статье я попробую описать ситуацию с празднованием 9 мая, которая сложилась в мае 2013 года в Грозном. В связи с политической актуальностью этой темы мне становится все сложнее анализировать собранный в Чечне материал – полтора года спустя после моего полевого исследования. Несмотря на это, я стараюсь этнографически описывать и анализировать собранный мною материал, а диалогическая форма текстуализации позволит, как я надеюсь, лучше понять моих респондентов. В первую очередь речь пойдет о важных элементах памяти о войне и ее инструментализации: значимости советского и имперского колониального прошлого для интерпретации Второй мировой войны; национально-великорусского нарратива, находящегося в конкуренции с дискурсом об угнетении малого народа; а также о новой роли антисемитского рессентимента в контексте разговоров о Великой Отечественной войне.
Говоря о колониальности и имперском наследии современной России, необходимо, как и в случае с западноевропейской моделью колонизации, задействовать в качестве исследовательского материала музеи и памятники, с помощью которых воспроизводятся колониальная и имперская оптики. При этом, рассматривая городское пространство через оформляющие его памятники, мы должны не только подвергать рефлексии их идеологическое значение и скрытый в них потенциал структурного насилия, но и учитывать его действие на нас как на конкретных акторов, включенных в данный городской ландшафт.
Для Чечни в этом контексте особенно показательны Мемориал памяти погибших в борьбе с международным терроризмом (Грозный, установлен 9 мая 2010 года); комплекс Аллеи Славы, включающий музей Ахмата-хаджи Кадырова, а также памятники генералу Алексею Ермолову (которые присутствуют и в других городах России: Пятигорске, Орле, Ставрополе). Рассматривая эти памятники, я буду анализировать сконцентрированное в их материальности колониальное насилие, эффекты расификации[29], а также идеологическую составляющую памяти о чеченских войнах и Великой Отечественной войне.
Прежде, чем анализировать накопленный мной материал, необходимо сказать несколько слов о значимом для него контексте. 9 мая – День Победы, но, помимо этого, – день гибели первого президента Чечни Ахмата Кадырова, убитого в 2004 году на грозненском стадионе как раз во время празднования Дня Победы. К тому же в 2011 году День траура чеченского народа – который начиная с 1991 года отмечался 23 февраля, в день начала депортации чеченцев в 1944-м, – был перенесен на 10 мая[30]. Это было сделано после того, как Рамзан Кадыров заявил, что в Чечне все российские праздники должны отмечаться так же, как и в других регионах страны. В 2013-м и 2014 годах различные общественные и школьные мероприятия на тему депортации, которые многие хотели провести именно 23 февраля, стали пресекаться со ссылкой на то, что для такого рода инициатив существует «единый день траура 10 мая, […когда] мы скорбим о всех жертвах независимо от их политических взглядов и роли в истории чеченского народа»[3]. Такие интерпретации праздника и траура, переносы траурных дней и проводимые в связи с ними как новые, так и традиционные городские мероприятия интересны не только сами по себе – они провоцируют жителей по-новому интерпретировать исторические и политические события, сопротивляться и/или поддерживать новые официальные коммеморативные практики и осуществляющую их риторику. Именно эти, часто спонтанные, реакции жительниц[31] Грозного интересны для анализа культурных кодов и их значений, характерных для той исследовательской рамки, которая была описана выше.
Отмечание 9 мая в Чечне разворачивается не в конкретной топографической точке (которой могли бы быть памятник советскому солдату на православном кладбище в Грозном или Аллея Славы в центре города). Более того, это и не конкретная дата как таковая, а целый комплекс социальных условий и символических процедур, которые своими связями создают общую эмпирическую ситуацию – «9 мая в Чечне». Я использую расширенное понятие ситуации не только потому, что в Грозном существуют разные, конкурирующие друг с другом восприятия и оценки 9 мая, но и в связи с довольно прагматическими на первый взгляд причинами. Празднование Дня Победы в Грозном невозможно рассматривать независимо от Дня траура чеченского народа (10 мая), а значит – и от формально отсутствующего Дня Памяти 23 февраля, равно как и от мероприятий и митингов, проводимых 8 мая. С одной стороны, календарные даты наделяются специфическим символическим смыслом, например: 9 мая – еще и день гибели Ахмата Кадырова. С другой стороны, конкретные исторические даты и их символическое наполнение при планировании празднования учитывались иногда очень условно: так, например, парады и празднования в честь Дня Победы проводились 8 мая. При этом многие из тех, с кем мне удалось поговорить, не воспринимали 10 мая в официальном ключе как «день траура чеченского народа», таким днем для всех опрошенных по-прежнему оставалось 23 февраля. Поэтому, отвечая на мои вопросы, респондентки иногда ощущали необходимость спонтанно интерпретировать значение таких дат, как 8, 9 или 10 мая.
8 мая 2013 года
По проспекту Победы в сторону Аллеи Славы прошли около 500–800 человек[5]. Среди них чиновницы, министр по делам молодежи, мэр Грозного, присоединившиеся прохожие, но в основном – школьницы, многие из которых одеты в одинаковую школьную форму, и активисты[32] молодежных движений («Ахмат» и «Путин») в куртках с изображением Ахмата Кадырова и Владимира Путина. Они несли символическую георгиевскую ленту длиной в 68 метров – по числу лет, прошедших с конца войны. После завершения процессии ленту обернули вокруг мемориала Аллеи Славы под песню «Вставай, страна огромная!». Туда же поставили и 42 портрета героев Великой Отечественной войны из Чечено-Ингушетии, которые участники митинга несли от мечети «Сердце Чечни». В официальных речах говорилось о сложной истории признания чеченцев – героев Великой Отечественной войны, о значении Брестской крепости и роли чеченцев в Победе, а также о новой эпохе в истории Чечни и трагически погибшем ее первом президенте. Во время официальной части митинга часто и в разных формах повторялась метафора о «чистом небе», при этом она неоднократно использовалась для проведения параллелей между «чистым небом после Великой Победы» и «чистым небом, которое нам подарил Ахмат Кадыров (и его сын)»[7]. Затем перед ветеранами выступил эстрадный певец с песней «День Победы».
У каждого школьного класса была своя, заранее подготовленная, роль, митинг организовало и вело Министерство по делам молодежи, а учительницы руководили своими классами во время пения поздравительных песен, аплодисментов и возложения красных гвоздик. За каждой группой школьниц была закреплена ответственная за организацию учительница, время от времени она подходила к детям и говорила, что им надо делать. Иногда сотрудница министерства выкрикивала: «Третья гимназия, постройся!» или «Четвертая гимназия, постройся!». В перерывах между выступлениями в качестве «молодого поколения, пришедшего на митинг, потому что оно не забыло своих отцов и дедов» и потому что «им важно помнить о великом подвиге всех советских народов»[8], школьницы разговаривали и шутили, обсуждали друг с другом, сколько еще им предстоит здесь стоять и зачем их сюда привели. А классная руководительница, стоявшая недалеко от меня, иногда шутила и смеялась вместе со своим классом, иногда строго смотрела на ребят и, показывая на меня, просила говорить только лояльные по отношению к происходящему вещи.
Сотрудник Министерства по делам молодежи так комментировал мероприятие в интервью со мной, данном в тот же день:
«Вкратце расскажу. Люди вышли на центральную улицу города. Тогда, во времена Великой Отечественной войны, машины, на которых наши дедушки ездили, воевали, сражались, – в общем, ретроспективу [хотели показать]: взяли эти автомобили, на них посадили наших ветеранов, всего 17 человек было по городу Грозный. Уже понятно, что с каждым годом все меньше и меньше, хворают, стареют, с этим уже ничего не поделаешь. Но тех, которые более мобильны, привлекли, поставили их в авангард. За ними шла красивая цепочка из курсантов Суворовского училища. 42 человека держали в руках 42 портрета героев Чечено-Ингушской ССР. В том числе это были чеченцы и ингуши, представители всех национальностей и народностей, которые воевали и, соответственно, отмечены [наградами] были на полях битв. Перед ними шли порядка ста человек, они несли в большом варианте георгиевскую ленту, 68 метров. И сзади шли общественники, студенческая молодежь, школьники, сотрудники органов исполнительной власти – в общем, народ разный был. Около 1500 человек были там. […] Здесь, на Аллее Славы имени первого президента, героя России Ахмата Кадырова, у нас состоялась кульминация, завершение этого шествия»[9].
А вот так видит этот день моя чеченская подруга, жительница Грозного Элиза, которая не только не пришла на парад, но даже не знала о его существовании:
«Что? У нас сегодня было что-то в городе?! А я и не знала…. Оля, неужели, если тебя интересует война и память о войне, ты приехала из Москвы сюда и ходишь на эту официальную фигню? В этом нет ничего живого. Нет ничего родного, все как будто мертвое, пустое, даже память о Победе»[10].
Действительно, все, что я видела во время митинга 8 мая, было похоже на отвлеченное от реального контекста действо: митинг, шествие, речи, публикации в официальной прессе и сама территория Аллеи Славы создавали впечатление абсолютной оторванности официальной риторики и празднования от восприятия Великой Отечественной войны жителями Грозного. Элиза в разговоре со мной в этот день называет официальную память о войне и Победе «пустой и мертвой». В Грозном эта метафора «пустоты» часто повторяется, причем в разных контекстах. Так в 2010–2012 годах и Элиза, и другие участницы моего исследования через метафору пустоты описывали новый «чужой» город, который они ассоциировали с опасностью и угрозой. «Новый Грозный» в их глазах часто не имеет истории, социальных взаимосвязей и воспоминаний, он представляется им гомогенизированным пространством, возникшим вследствие репрессивной городской политики. Скорбь и меланхолия по погибшим в первую и вторую чеченскую войну на языковом уровне выражается в рассказах о пространстве, использующих топосы «пустоты» или «мертвенности» («мертвый город», «мертвое место», «пустое», «безликое»). Для описания сегодняшнего Грозного обычно используется контраст со «старым Грозным» (до 1991 года), а иногда и с военным или послевоенным: «разрушенным, но родным городом»[11].
Итак, не случайно, что Элиза в своем замечании использует такие метафоры, как «мертвый», «неживой», «пустой». Празднование 9 мая 8-го числа с первого же взгляда вписывается в то, как она и другие собеседницы описывали «новый город». При этом Аллея Славы для многих является не только примером «новой тоталитарной архитектуры в Чечне»[12] и апогеем доходящей до абсурдности героизации Ахмата Кадырова, но одним из таких пустых, абсолютно чужих для жительниц, мест:
«Ну, куда можно сходить в Грозном? […] Нет, в музее Кадырова нечего делать, не потому что там политические причины и т. д. и т. п. А просто там нечего делать. Там на огромную площадь, не знаю уж сколько там квадратных метров, одна пустота!»[13]
И все же на основе анализа всех интервью и разговоров можно сказать, что «Победа в той войне»[33] играет важную роль в нарративе (пост)колониальности. Несмотря на то, что для многих собеседниц участие родителей или родственниц в Великой Отечественной войне является не только частью семейной истории, но и предметом семейной гордости, само празднование Дня Победы вызывает у некоторых респонденток равнодушную реакцию, или даже сильно негативную. Так, например, Шамиль комментирует запланированные на 8-е, 9-е и 10 мая мероприятия в Грозном:
Шамиль: Когда я смотрю на эти парады и митинги, я думаю, чего они над нами издеваются, что ли? Вообще непонятно, на той ли стороне мы воевали. Не уверен, что мой дед был прав.
Ольга Резникова: Что ты связываешь с 9 мая?
Шамиль: Что я связываю с 9 мая?! Победу. Мой дед воевал… Но не затем, чтобы русские потом испоганили мне весь этот праздник.
Ольга Резникова: Чем испоганен для тебя этот праздник?
