Текст книги "Памятник и праздник: этнография Дня Победы"
Автор книги: Михаил Габович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)
Annotation
Как в разных городах и странах отмечают День Победы? И какую роль в этом празднике играют советские военные памятники? В книге на эти вопросы отвечают исследователи, проводившие 9 мая 2013 г. наблюдения и интервью одновременно в разных точках постсоветского пространства и за его пределами – от Сортавалы до Софии и от Грозного до Берлина. Исследование зафиксировало традиции празднования 9 мая на момент, предшествующий Крымскому кризису и конфликту на юго-востоке Украины. Оригинальные статьи дополнены постскриптумами от авторов, в которых они рассказывают о том, как ситуация изменилась спустя семь лет.
ПАМЯТНИК И ПРАЗДНИК
...
…
…
…
Предисловие
Михаил Габович
РОССИЯ
Наталья Колягина, Наталья Конрадова
Александрина Ваньке
Анна Юдкина
Ольга Резникова
ПОСТСОВЕТСКОЕ ПРОСТРАНСТВО
Джуди Браун
Алексей Ластовский
Екатерина Махотина
ЗА ПРЕДЕЛАМИ БЫВШЕГО СССР
Даниела Колева
Татьяна Журженко
Себастьян Киндлер
Севиль Гусейнова
Михаил Габович
О составителе
Об авторах
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
ПАМЯТНИК И ПРАЗДНИК
Этнография Дня Победы
.
...
Под редакцией Михаила Габовича
…
В данное электронное издание не вошли статьи:
Ольга Давыдова-Менге. «День Победы в Сортавале: национальный праздник в транснациональном городе»
Франсуа-Ксавье Нерар, Алекс Дворкин. «“Но разве от этого легче?” Критические заметки о мероприятиях в память о Великой Отечественной войне в Санкт-Петербурге».
Ксения Браиловская. «Место памяти о Чеченской войне в празднике Победы»
Вошли с сокращениями:
Наталья Колягина. «День Победы на Поклонной горе: структура пространства и ритуалы».
Александрина Ваньке. «Ландшафты памяти. Парк Победы на Поклонной горе в Москве».
Анна Юдкина. «“Памятник без памяти”: первый Вечный огонь в СССР».
Джуди Браун. «Перформативная память: празднование Дня Победы в Севастополе».
Ольга Резникова. «Скорбь и праздник в (пост)колониальном контексте. Этнографические заметки. Грозный 8, 9 и 10 мая».
Даниела Колева. «Памятник советской армии в Софии: первичное и повторное использование».
…
Дизайн обложки И. А. Тимофеев
…
© Михаил Габович, составитель, 2020
© Коллектив авторов, 2020
© Издательство «Нестор-История», 2020
Предисловие
Исследование, отразившееся в настоящем сборнике, было проведено в 2013 г. Однако полностью материалы проекта публикуются только сейчас, спустя семь с лишним лет.
Первой причиной задержки стали события 2013–2014 гг. – Евромайдан, крымский кризис, начало войны на юго-востоке Украины и пожар в одесском Доме профсоюзов. О влиянии этих событий на празднование Дня Победы я пишу в конце вступительной статьи. Изменение геополитической обстановки отразилось и на нашем проекте. Представители украинской команды, активно участвовавшей в исследовании, переключились на помощь внутренним беженцам. Политизация военной памяти достигла крайней точки, и занять необходимую для написания статей отстраненную позицию для некоторых участников оказалось невозможно.
Дальнейшая задержка была вызвана уже техническими причинами. Договор о публикации был подписан с одним московским издательством, где книга основательно «застряла»: работа над ней все отодвигалась в пользу более приоритетных для редакции изданий[1]. В результате договоренность о публикации сборника была достигнута с издательством «Нестор-История». Выражаю глубокую благодарность руководителю издательства Сергею Эрлиху и исполнительному директору Елене Качановой за интерес к нашему исследованию, а также за высокий профессионализм и впечатляющую эффективность работы. Отдельной благодарности заслуживает Йорг Морре, директор Германо-российского музея Берлин-Карлсхорст, благодаря которому стала возможна настоящая публикация.
х х х
Несмотря на время, прошедшее с момента исследования, статьи не утратили свою актуальность.
С одной стороны, впервые описанные в них тенденции сохраняются. Продолжается маргинализация коммеморативного[2] сообщества «наследников Победы» в Литве, в результате которого привлекательной для этого сообщества становится официальная политика памяти российского государства (см. статью Екатерины Махотиной). Сохраняется значение коммеморации для «городских» сообществ, собирающих в Берлине и других центрах эмиграции выходцев из тех или иных городов бывшего СССР (см. статью Севиль Гусейновой). По-прежнему налицо постколониальные процессы, которые приводят к вытеснению из местных праздничных ритуалов собственно локальной истории в таких российских городах, как Грозный или Сортавала (см. статью Ольги Резниковой). И главное – везде набрала обороты отмеченная нами индивидуализация памяти. Наиболее ярким выражением этой тенденции в постсоветских странах и среди выходцев из СССР стал «Бессмертный полк».
С другой стороны – в этих статьях зафиксирована ситуация до переломного 2014 г., и потому они позволяют проверить часто звучащие утверждения о решающем значении Крымского кризиса для сегодняшних практик, связанных с 9 мая. Где-то «войны памяти», которыми сопровождается новая геополитическая напряженность в Европе, действительно оказываются ключевым фактором. Где-то, напротив, они всего лишь создают контекст, с которым теперь вынуждены считаться участники коммеморации, чья мотивация к участию никак не связана с позицией в отношении российско-украинского и других конфликтов.
Некоторые авторы сборника написали к своим текстам краткие «постскриптумы из 2020 г.». В них они обрисовывают изменения, произошедшие (или не произошедшие) с момента написания статей, либо обозначают, как изменился их собственный взгляд на изучаемый предмет.
Научное изучение коммеморативных практик тем временем продолжается. Под руководством Кордулы Гданец, Екатерины Махотиной и автора этих строк в 2015 г. был проведен второй международный этнографический проект. По его итогам в 2017 г. вышел сборник на немецком языке, основанный на материале, собранном в Беларуси, Германии, России, Украине и Эстонии[3]. В России полевыми исследованиями практик, связанных с Днем Победы, занимается также команда под руководством Александры Архиповой[4]. В настоящее время представители всех этих исследовательских групп принимают участие в проекте РНФ № 20-18-00342 «Институциональные и неинституциональные ритуалы в структуре позднесоветского общества (1956–1985)» под руководством Александра Фокина, в рамках которого, в частности, изучаются коммеморативные ритуалы позднесоветской эпохи. Некоторые результаты как архивных, так и этнографических исследований отражены в цикле моих статей о прошлом, настоящем и будущем Дня Победы, опубликованном на сайте «Colta»[5].
Михаил Габович
Источники
[2] Анализ «Бессмертного полка» как «сетевого» или «имитационного» движения в контексте индивидуализации коммеморативных практик см. в моей статье: Gabowitsch M. Are Copycats Subversive? Strategy-31, the Russian Runs, the Immortal Regiment, and the Transformative Potential of Non-Hierarchical Movements // Problems of Post-Communism. 2018. Vol. 65. No. 5. P. 297–314.
[3] Gabowitsch M., Gdaniec C., Makhotina E. (Hrsg.). Kriegsgedenken als Event: Der 9. Mai 2015 im postsozialistischen Europa. Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2017.
[4] См., например: Архипова А. С., Доронин Д. Ю., Кирзюк А. А., Радченко Д. А., Соколова А. Д., Титков А. С., Югай Е. Ф. Война как праздник, праздник как война: перформативная коммеморация Дня Победы // Антропологический форум. 2017. № 33. С. 84–122.
[5] Габович М. День Победы – прошлое. URL: www.colta.ru/articles/specials/24285-mihail-gabovich-den-pobedy-proshloe. 6.5.2020; Он же. День Победы – настоящее. URL: www.colta.ru/articles/specials/24297-mihail-gabovich-den-pobedy-nastoyaschee. 7.5.2020; Он же. День Победы – будущее. URL: www.colta.ru/articles/specials/24306-mihail-gabovich-den-pobedy-buduschee. 08.05.2020.
Михаил Габович
ПАМЯТНИК И ПРАЗДНИК: ЭТНОГРАФИЯ ДНЯ ПОБЕДЫ
Необходимо создать хорошие традиции больших народных советских праздников. Организовать их надо так красиво, богато, радостно, чтобы они запоминались и входили в быт народа. Такими праздниками уже являются великие исторические революционные даты, такими праздниками могут быть, например: «День Победы», «День урожая» и т. п. Имеется хороший опыт народных праздников в Псковской области. Здесь проведены в текущем году массовые народные праздники, посвященные «Дню Победы», встрече воинов Красной армии, годовщине освобождения Пскова. <…>
Большое место в нашей работе должны занять мемориальные музеи и памятники, посвященные <…> великим событиям и великим людям, героям Отечественной войны. Мы используем их крайне недостаточно, а они при умелой постановке работы могли бы сделаться любимыми местами посещения их народными массами и могли бы проводить огромную работу по воспитанию патриотического чувства, по созданию в народе гордости за то, что наша Родина воспитала таких великих людей, гордости за героев нашей родины. Однако наши мемориальные музеи нами используются еще плохо[3].
9 мая 2013 г.
Настоящий сборник статей стал результатом международного исследовательского проекта «Памятник и праздник». Наше исследование было проведено 9 мая 2013 г. одновременно в 23 городах, расположенных в 11 странах – как бывших республиках СССР, так и государствах, имеющих короткий или продолжительный опыт советского военного присутствия[4]. Участники проекта не довольствовались телевизионным и публицистическим образом Дня Победы, в котором основную роль играют московские торжества и значение которого сводится к политическому измерению – будь то геополитические эффекты или историческая политика для внутреннего потребления. Вместе с тем мы не ставили перед собой задачу изучить приватное, интимное или семейное значение Дня Победы.
Мы, социологи, историки, антропологи, культурологи и фотографы, исследовали то, как этот праздник проходит в публичных пространствах. Мы хотели понять, какими значениями наделяются публичные торжества и народные гуляния жителями самых разных городов и стран, какие практики и эмоциональные режимы они порождают и поддерживают, а также какова в них роль военных памятников. Ведь именно памятники физически структурируют эти пространства и являются точками притяжения для совершающихся праздничных ритуалов: шествий, прогулок, возложений цветов, посещений кладбищ, траурных церемоний, поздравлений ветеранов, взаимного фотографирования, пения хором и в одиночку, театрализованных представлений, политических митингов, концертов либо прочих увеселительных мероприятий и демонстрации праздничных атрибутов – от орденов до георгиевских ленточек.
Предметами наблюдения и анализа стали самые разные аспекты публичного празднования Дня Победы. В частности, нас интересовали местные, региональные и национальные особенности праздника. Одним из главных сюжетов стал вопрос о том, как в разных локальных контекстах праздничные традиции, поддерживаемые или вновь создаваемые официальными лицами или СМИ России и других стран, взаимодействуют с запросами и ожиданиями местных сообществ, в частности русскоязычных меньшинств в ближнем и дальнем зарубежье. Как сказывается актуальный политический контекст и повестка дня в международных отношениях? Какие политические и поколенческие конфликты выражаются через празднование Дня Победы? Как разные сообщества – от «русских» в Литве до «одесситов» в Берлине, от ветеранов афганской или чеченских войн в Санкт-Петербурге до левых политических групп в Софии – воспроизводятся через совместное празднование 9 мая и особое отношение к нему?
Не меньшее внимание мы уделили роли пространства в проведении праздника: какие рамки для празднования задают различные типы городских пространств (от улиц и проспектов до музеев, от мемориальных кладбищ до парков) и разные способы структурирования этих пространств «к празднику» – от отгороженных заборами и металлодетекторами маршрутов военных парадов до полузаброшенных памятников, давно превратившихся в площадки для скейтеров и велосипедистов? С этим тесно связана и тема присвоения пространства: как повседневный ритм жизни в том или ином городе влияет на восприятие этого пространства и поведение в нем в праздничный день? Что происходит, когда жители города лишены биографической, а порой и эмоциональной связи с историей городских мест, будь то в карельской Сортавале, где финская история города в праздновании Дня Победы остается фигурой умолчания, или в Вене, где русскоязычные посетители советского мемориала, по выражению Татьяны Журженко, не столько «присваивают» это место, сколько временно «берут его взаймы», не успевая выработать даже мимолетного отношения к памятнику и тем более никак не вписывая себя в общегородскую коммеморативную культуру?[5] Как отличается праздник в таком покрытом сознательно мемориализированными следами Великой Отечественной войны городе, как Севастополь, от торжеств в Грозном, где из стерилизованного городского пространства элиминированы следы даже недавних войн?
Наконец, мы задавались вопросом о прагматике сакральности. Каким образом люди признают то или иное место священным? Какие типы поведения, какие эмоции принято демонстрировать в сакральном публичном пространстве, а какие считаются недозволенными – и как эти оценки и модели санкционируются?
Прежде чем выделить некоторые из тем, отраженных в статьях сборника, я вкратце обрисую контекст социологического и исторического изучения Дня Победы и праздников в целом, в который вписано наше исследование[5].
Чей это праздник?
Один из центральных вопросов, который ставят перед нами как День Победы, так и другие постсоветские (и не только) праздники, может быть сформулирован очень просто: чей это праздник? Ответ, который дает большинство исследователей, построен на той или иной бинарной оппозиции. 9 мая – это в первую очередь праздник власти, официоза, Кремля. Им противостоят простые, обычные люди со своей частной жизнью – носители аутентичной, низовой, «подлинно народной памяти» о войне[6]. Две эти составляющие чаще всего мыслятся как противоположности, как два разных полюса – при том что взаимоотношения между ними могут анализироваться по-разному.
В наиболее прямолинейной версии казенный, лживый, идеологизированный День Победы противопоставляется подлинно народным чаяниям, «раздавленным официозом». Согласно такому прочтению подлинной скорбной памяти о жертвах, страданиях, лишениях и человеческой стороне войны приходится пробиваться из-под гнета памяти официальной, триумфалистской, героической[7].
Иногда эти два пласта представляются как разные дискурсивные (и поведенческие) режимы. Так, Ирина Щербакова, Ирина Прусс и другие читатели материалов конкурсов сочинений, проводимых среди российских школьников обществом «Мемориал», обращают внимание на разрыв между тем, как ветераны вспоминают о военном времени в публичной сфере, структурированной властью (в частности, в контексте официальных торжеств), и в доверительной, домашне-семейной обстановке[8].
Однако применительно к праздничным практикам наиболее влиятельными оказались концептуальные рамки, заданные в свое время Мишелем де Серто. Он противопоставил стратегии политических властей или других элит повседневным тактикам слабых, присваивающим и видоизменяющим предписанные сверху культурные коды, наполняющим их собственным смыслом и подрывающим смыслы, предзаданные доминирующими стратегами[9]. Пожалуй, первым, кто в таком ключе интерпретировал советские и постсоветские праздники, стал Андрей Зорин:
[В позднем СССР] жизнь отдельного человека с ее радостями и празднествами была полностью и безнадежно оторвана от официальных церемоний. Тем не менее взаимоотношения между этими двумя типами праздников никогда не заключались в протесте, оппозиции или даже равнодушии. <…> То, как советские люди присваивали официальные торжества, можно описать при помощи метафоры де Серто. Они жили в них, словно в съемной квартире, которую они обустраивали собственными желаниями, надеждами, переживаниями и убеждениями[10].
Подобные бинарные оппозиции – между властью и народом, публичным и приватным дискурсивными режимами, владельцами и арендаторами идеологической «квартиры» – продолжают структурировать понимание Дня Победы. Это усугубляется тем, что специфика 9 мая чаще всего выпадает из поля зрения исследователей, интересующихся либо репрезентацией войны, либо (советскими или постсоветскими) праздниками вообще.
Сравнительно немногие исследования, затрагивающие День Победы, по большей части фокусируются на транслируемых этим праздником репрезентациях – они рассматривают его как текст, подлежащий декодированию и контекстуализации наряду с другими формами репрезентации войны: газетными статьями, научными исследованиями, фильмами, литературными произведениями, продуктами масс-медиа. При этом в большинстве случаев декодируются интенции советских или российских центральных властей либо (в самые последние годы) различных влиятельных фигур, воздействующих на подобные репрезентации: журналистов, публицистов, историков, кинорежиссеров, предпринимателей и т. д.[11] Остальные участники праздника, причем как россияне, так и жители других стран, фигурируют в лучшем случае как пассивные потребители создаваемого в Москве праздничного продукта. Если их и исследуют, то только в рамках изучения «общественного мнения»[12], как будто значение праздника исчерпывается тем, какое отношение к нему (или к предлагаемому набору оценок военного времени, роли Сталина, значения победы и 9 мая для национальной идентичности) фиксируют опросы. Все подобного рода исследования так или иначе вписаны в парадигму «коллективной памяти». Даже те немногие авторы, которые принимают во внимание не только дискурсивное измерение, но и некоторые из праздничных ритуальных практик, сосредоточивают внимание на московских торжествах, исследуя способы и эффекты их трансляции в другие города России и за ее пределы[13]. Между тем почти за четверть века своего постсоветского существования День Победы оброс множеством местных значений и традиций, которые невозможно понять, если рассматривать их лишь через призму «войн памяти», как манифестацию того или иного восприятия исторических событий или же исключительно как реакцию на заданную Кремлем ритуальную хореографию.
Это особенно очевидно в тех странах, где, в отличие от России, Беларуси или Приднестровья, День Победы не может претендовать на статус главного или одного из основных государственных праздников и становится точкой кристаллизации – зачастую, но не всегда, протестной – для меньшинств, определяемых при помощи этнических, территориальных, политических или биографических критериев. Однако то же самое очевидно и в тех регионах России, где через формы участия в праздничных мероприятиях артикулируется отношение не только и не столько к истории, сколько к определенному месту и к текущей политической конфигурации.
Даже первое приближение к разнообразию значений Дня Победы позволяет преодолеть бинарные рамки восприятия праздника: становится понятно, что состав акторов, определяющих эти значения, гораздо шире, чем может показаться на первый взгляд, а взаимодействия между ними гораздо сложнее.
Еще нагляднее это показывает экскурс в историю Дня Победы. Хотя наш проект посвящен изучению современных форм празднования 9 мая, он не может обойтись без обращения к историческому контексту. Коммеморативные даты обычно изучают либо как способы репрезентации прошлого (парадигма «история и память»), либо, следуя Дюркгейму, – как отражение структуры общества в настоящем и способ воспроизведения солидарности путем ритуального очищения. Между тем, как показал Джеффри Олик в своем анализе исторической эволюции церемоний 8 мая в ФРГ[14], коммеморация – это особый жанр, и каждое повторение праздника не только отсылает к коммеморируемым событиям и не только отражает структуру коммеморирующего сообщества, но и становится репликой в диалоге, включающем в себя предыдущие итерации праздника. На этот же момент на материале Севастополя указывает в представленной здесь статье Джуди Браун, демонстрируя, что современные практики «хронологической сшивки», описанные Сергеем Ушакиным на московском примере[15], отсылают не только к 1945 г., но и ко всей послевоенной истории Дня Победы.
История Дня Победы
Итак, трудности с пониманием 9 мая во всем его многообразии усугубляются тем, что День Победы остается крайне слабо изученным и в диахронической перспективе. Историю этого праздника можно разделить на три периода. Первый из них берет свое начало в исторический день 8 (по московскому времени – 9) мая 1945 г. Второй – четверть века, прошедшие с момента возвращения празднику статуса выходного дня в 1965 г. и до конца существования СССР. Третий, тоже уже почти четвертьвековой, период – постсоветская история существования праздника. В той мере, в которой авторы, пишущие о последнем из этих временных отрезков, всё же признают за праздником некоторую эволюцию и разнообразие форм участия, они противопоставляют его совершенно унитарному, в их представлении, советскому Дню Победы. Анализ же первого послевоенного периода обычно ограничивается лаконичной констатацией отмены Сталиным Дня Победы как выходного дня в декабре 1947 г., что чаще всего объясняется желанием загнать эмансипированное военным опытом и победой общество обратно в оковы тоталитарной системы и не дать ветеранам, повидавшим обустроенную Европу, стать новыми декабристами[17]. Представление о том, что с 1948 по 1964 г. Дня Победы попросту не существовало, поддерживается убеждением, будто советская власть могла полностью контролировать отношение общества к праздникам и памятным датам. Такую точку зрения выражает, например, недавняя статья журналиста Александра Артемьева о том, «как менялось отношение ко Дню Победы»:
8 мая 1945 года <…> указом Президиума Верховного Совета СССР следующее, 9-е, число было объявлено «Днем всенародного торжества – Праздником Победы». Точно так же был установлен и второй праздник, с точно таким же статусом – день победы над Японией, 3 сентября. Оба дня были объявлены нерабочими. Этот сдвоенный День Победы в советских календарях продержался, правда, недолго – уже в декабре 1947 года Президиум ВС СССР опубликовал постановление, в котором объявил, в частности, «день 9 мая – праздник победы над Германией – рабочим днем»; прочие эпитеты были опущены. Тем же постановлением нерабочим днем объявлялось 1 января. Следующие 18 лет победа в Великой Отечественной в СССР не праздновалась (выделено мной. – М. Г.)[18].
Между тем День Победы – пусть со сравнительно небольшим размахом и не в качестве нерабочего дня – и в этот период отмечался вполне официально. Первое 9 мая после «отмены праздника» пришлось на воскресенье[6], в этот день вручали награды, состоялись массовые гуляния, спортивные соревнования, музейные выставки, салюты, встречи с ветеранами, были проведены специальные передачи Центрального радиовещания и т. д.[20] В последующие годы масштаб официальных торжеств постепенно сокращался, но они никогда не исчезали полностью. Например, в 1955 г. на десятилетие Победы в Москве прошли торжественные заседания и народные гуляния[21]. И это не говоря о том, что 9 мая уже тогда – наряду с другими юбилейными датами – играло определенную роль в международной политике советских властей. Например, именно в рамках юбилейных торжеств было принято решение о создании советской ветеранской организации, которая изначально рассматривалась главным образом как очередная потемкинская деревня международной пропаганды[22].
Не прекращалось празднование 8 либо 9 мая и в ряде стран возникающего тогда социалистического лагеря (и в первую очередь в Восточной Германии), где в эти дни проводились церемонии выражения благодарности и лояльности Советскому Союзу, изначально с участием первых лиц государства, но со временем привлекающие все более широкие слои населения, в первую очередь школьников и пионеров. Не меньшее значение День Победы имел на западных территориях Советского Союза, переживших оккупацию Германией и ее союзниками, особенно присоединенных к СССР в 1939 и/или в 1944–1945 гг. Достаточно пролистать майские выпуски украинских, беларуских или литовских газет за послевоенные годы, чтобы понять, что о тотальном исчезновении праздника речи идти не может[23]. При этом с 1945 г. День Победы отмечался не только московскими торжествами, но и локальными мероприятиями вроде тех, о которых в своем докладе, процитированном в эпиграфе, говорит председатель комитета по делам культурно-просветительских учреждений при Совете министров РСФСР Татьяна Зуева. День Победы наряду с другими праздниками и новыми памятниками играл важную роль в укреплении советской власти и попытках установить или восстановить идеологический контроль над обществом[7].
Но гораздо более важное значение 9 мая имело для ветеранов войны и их семей, никогда не бывших полностью подконтрольными власти. День Победы наряду с другими памятными датами стал днем, когда встречались бывшие сослуживцы, порой проявляя неожиданную инициативность: так, например, ветераны 53-й гвардейской стрелковой дивизии безо всякой на то санкции партийного руководства еще при жизни Сталина создали «Совет ветеранов», довольно многочисленные члены которого выступали с публичными лекциями на предприятиях[25]. Хотя о массовых праздниках в провинции мы знаем в основном из официальных источников, можно предположить, что – особенно в послевоенные годы, когда еще только восстанавливалась, а то и заново строилась инфраструктура «культурно-просветительской работы» – праздники, посвященные Победе, проходили пусть и под контролем органов власти, но включали в себя мощный элемент низовой инициативы. Об этом позволяют догадаться никем до сих пор систематически не изученные материалы местной, отраслевой и цеховой периодики[8]. В послевоенные годы уже во многом сформировался набор праздничных практик, которые позже стали ассоциироваться с «брежневским культом Победы»[9][27]. Даже в хрущевское время, когда тема Победы явно уступала по своему общественному резонансу космической теме, возобновленному культу Ленина и новому интернационализму, 9 мая тем не менее проходили торжественные мероприятия, открывались военные памятники и мемориалы.
Аналитические приемы, противопоставляющие государственному проекту памяти аутентичную народную память, оказываются малопродуктивными для осмысления праздничных практик, связанных с Днем Победы.
Во-первых, «низовые» практики и инициативы всегда опирались на идеологический репертуар, ранее заданный государством, – низовой памяти с чистого листа никогда не существовало. Затем эти практики быстро подхватывались государством и встраивались им в жесткие рамки, но в самом процессе присвоения они в свою очередь преобразовывали государственный репертуар. Эта диалектика, давно отмеченная исследователями военно-коммеморативных практик во всем мире[28], в сегодняшнем постсоветском контексте наглядно наблюдается на примере проекта «Бессмертный полк»[29].
Во-вторых, само государство не являлось и не является внутренне монолитным актором. Коммеморативная политика определялась не только взаимодействием между «низами» и «верхами», но и отношениями между разными патрон-клиентскими группами, в которые входили политические и военные деятели, литераторы, скульпторы и архитекторы, различные общественные группы и возрастные когорты. Облик 9 мая, равно как и военных памятников, стал результатом не столько единой стратегии «власти», сколько многочисленных компромиссов, импровизации, решения проблем материального и бюрократического характера[30]. Об этом свидетельствует и история создания первого в СССР Вечного огня, о которой в своей статье рассказывает Анна Юдкина. Насколько можно судить по найденным ею материалам, Вечный огонь в поселке Первомайский зажгла не абстрактная советская власть, стремящаяся воздвигнуть алтарь своей исторической политике, а директор местного газового завода, который таким образом соединил личный биографический опыт ветерана с наглядным материальным выражением возможностей советской промышленности.
Развивая метафору де Серто, подхваченную Зориным, можно говорить о том, что многоквартирный дом Дня Победы был построен в том числе и из материалов, добытых и принесенных самими будущими жильцами; планировка многократно менялась по ходу строительства, а процесс обустройства и обживания квартир в какой-то мере стал продолжением во многом хаотичного процесса возведения дома.
История 9 мая во всех подробностях еще не написана. Можно сказать, что Дню Победы не повезло: он хронологически не вписался в исследования, посвященные массовым праздникам раннесоветской[31] и сталинской[32] эпох. Его лишь незначительно затрагивают появившиеся недавно исследования праздничной культуры послесталинского СССР, сфокусированные на брежневском периоде. В результате исторические оценки этого праздника едва вышли за рамки, заданные еще в советское время исследователями, опиравшимися исключительно на официальные документы[33] или на основополагающую книгу Нины Тумаркин о «взлете и падении культа» Великой Отечественной войны, основными информантами которой стали образованные, критически настроенные столичные жители, – причем в тот момент, когда «падение культа» многим казалось очевидным[34].
Между тем представление о Дне Победы как о празднике, сразу после своего возникновения «замороженном» на десятилетия, очевидно, в какой-то степени есть ретроспективная проекция перестроечных и постперестроечных лет, причем как критическая (в духе «украденной победы»[35]), так и ностальгическая. На самом деле монолитность и монологичность праздника всегда была условной и относительной. Конечно, в Дне Победы, как и в других советских праздниках, непременно присутствовала большая доля официоза и идеологического контроля. Однако за свое сравнительно короткое по сравнению с другими праздниками существование даже официальный московский День Победы постоянно менялся, нащупывал свой репертуар либо адаптировал его к текущей ситуации в международной и внутренней политике. В разные годы этот день отмечался с разным масштабом; менялись степень и способы вовлечения ветеранов, армии, военной техники и иностранных гостей. Эволюционировало, расширялось и постепенно тиражировалось и его материальное «оборудование», hardware, по выражению Александра Эткинда[36]. Так, хотя подъем культа Победы с 1965 г. многократно ускорил уже набиравший обороты процесс возведения военных памятников, этот процесс продолжался до конца советской эпохи. Во многих провинциальных городах и даже республиканских столицах центральные военные памятники, по-новому организующие городское и праздничное пространство, возникли лишь в конце 1970-х, а то и после смерти Брежнева. То же самое относится и к Вечным огням, и к мемориальным комплексам, находящимся за пределами городов.
