Текст книги "Маленькие женские тайны"
Автор книги: Мери Каммингс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Из дневника Клодин Конвей: «Одна неделя – это семь дней, сто шестьдесят восемь часов, десять тысяч минут… даже немного больше, чем десять тысяч…»
На следующий день Клодин убедилась, что жить в обстановке, когда все вокруг состоит из раздражающих мелочей, может быть, не так уж и страшно – но лично ей удовольствия не доставляет.
Проснулась она как всегда рано. Взглянула в окно – в щели полузадернутой занавески виднелось безоблачное небо, так что повода не идти на пробежку не было.
Тихонько одевшись, она вышла в холл… и чуть не подскочила, обнаружив спящего на диване Брука. Он тоже вскинулся и мрачно как сыч уставился на нее.
– Доброе утро, – выдавила из себя Клодин. – Я… я на пробежку… – запоздало подумала: с какой стати перед ним отчитываться?
– Да, конечно, идите, миссис Конвей! – кивнул он.
Пробежаться по чистенькому, умытому ночным дождиком парку поначалу было одно удовольствие.
Клодин пробежала свою обычную норму, после чего честно добавила к ней еще два круга – «штраф» за вчерашний торт. Последний круг бежала уже через силу – ногу дважды сводило судорогой. Но что делать, обещала – изволь выполнять!
Когда она вернулась домой, в холле никого не было. На кухне – на ее кухне, отделанной в деревенском стиле, в желтых и персиковых тонах – вовсю хозяйничала Арлетт. Все в том же мини-халатике, поверх которого был повязан кокетливый фартучек в розовую клетку.
Фартучек тоже принадлежал Клодин.
Она постаралась отнестись к этому как к неизбежному злу. Не особо вглядываясь, чем там девчонка занимается, кивнула ей: «Доброе утро!» и пошла дальше, в спальню.
Такого же кивка удостоился Томми. Стоя у окна с намыленной физиономией – к его привычке бриться у окна, а не в ванной, как все нормальные люди, Клодин тоже относилась как к неизбежному злу – он весело сказал:
– Привет! Я в окно углядел, как ты возвращаешься.
– Да, – у нее не было ни малейшего желания разговаривать с кем бы то ни было.
– Ты чего такая злая?
– Я не злая! – отрезала она. Ушла в душ, заперлась на защелку и включила воду посильнее.
К тому времени, как Клодин вышла на кухню, все «счастливое семейство» уже завтракало. Мужчины – без пиджаков и галстуков, зато у каждого под мышкой кобура, Арлетт же успела переодеться в миленькое зелененькое платьице с беленьким воротничком, по мнению Клодин, чуть тесноватое для нее.
На столе чего только не было – ветчина, салат из авокадо, омлет… Окинув взглядом блюдо залитых расплавленным сыром гренок, Клодин с некоторым злорадством подумала, что при таком рационе еще лет семь-восемь – и радующая мужской глаз округлость форм юной француженки наверняка превратится в изрядные жировые валики на животе и бедрах.
– Приятного аппетита! – сказала она. Прошла к холодильнику, достала обезжиренный йогурт и тоже присела за стол.
– А вы что – не будете омлет? – захлопала ресничками Арлетт.
– Нет, – Клодин с вежливой улыбкой покачала головой. – У меня диета.
– Кофе хоть будешь? – сочувственно спросил Томми – единственный, кто понимал, какие жесткие ограничения накладывает на женщину внешне такая легкая профессия фотомодели.
– Буду, – кивнула Клодин. – Полторы ложки сахара.
Он встал, пошел к кофеварке.
– Да, Томми говорил, что вы снимаетесь для рекламы, – заявила Арлетт. – А это трудно?
– Что?
– Ну… сниматься. Я одно время думала, не попробовать ли мне.
– Работа как работа, – пожала плечами Клодин. Особо распространяться ей не хотелось, тем более говорить, что Арлетт в этой профессии ничего не светит: камера зрительно прибавляет человеку добрых пятнадцать фунтов, так что на фотографиях она будет смотреться этаким пухленьким поросеночком.
Томми поставил перед ней чашку с кофе. Клодин поблагодарила его кивком, отхлебнула и от наслаждения зажмурилась. Она могла бы отказаться от чего угодно – но не от крепкого сладкого кофе, дававшего ей заряд бодрости по утрам.
– И вы что, совсем-совсем никогда не завтракаете – только йогурт едите? – не унималась девчонка.
– Когда как. Иногда завтракаю, иногда – нет.
– И, значит, для Томми вы тоже завтрак не делаете?! – воскликнула Арлетт и тут же деланно потупилась. – Простите… я все время забываю, что вы американка… Мы, французы, не такие. Для нас карьера – тьфу, главное, чтобы любимому человеку хорошо было!
– Арлетт, не переживай за меня! – весело, но неубедительно сказал Томми. – Я, в общем-то, привык на завтрак есть хлопья с молоком.
– Но такой завтрак, как сегодня, – вмешался Перселл, – это, конечно, – с улыбкой закатил глаза, – пища богов!
– Да, миссис Конвей, я забыла сказать, надеюсь, вы меня извините, – снова зачирикала француженка, – у меня кончился крем, и я взяла один из ваших… мне Томми разрешил.
Клодин взглянула на мужа – тот скромно уставился к себе в тарелку.
– Ну что ты, Арлетт, конечно! Кстати, сегодня я пойду в салон красоты – если хочешь, заодно могу купить что-то более привычное для тебя. – «Какую-нибудь соответствующую твоему уровню дешевку», – добавила она мысленно.
– Спасибо, миссис Конвей, но «Серебряный жемчуг» меня вполне устраивает, – сладко улыбаясь, ответила Арлетт.
«Серебряный жемчуг»?! Да, у девочки губа не дура – сорок фунтов за унцию!
Телефон в кармане Томми зазвонил. Перселл и Брук вскинули головы и уставились на него, как настрожившиеся псы.
Разговор был не долгим:
– Да?… С девяти?… Да, спасибо, – Томми щелкнул крышечкой телефона. – Арлетт, собирайся – пора ехать, – обвел глазами мужчин. – Нам с девяти зал дали.
Через полминуты за столом осталась сидеть одна Клодин.
Первое, что она сделала – это со злостью соскребла все остатки омлета в одноразовую тарелку, после чего не поленилась спуститься во двор и поставить ее туда, где обычно выставляли еду для бездомных кошек.
Томми даже не удосужился поцеловать ее на прощание! Забежал на секунду на кухню, рассеянно сказал: «Ладно, я поехал!» – легонько сжал ее плечо и поспешил в выходу…
Полная раковина грязной посуды… всего-то навсего омлет да салат – как можно было при этом пять мисок испачкать?! И на столе как сидели ели – так после себя все и оставили…
А она, между прочим, не нанималась за ними убирать!
«Может, действительно уехать на недельку в Штаты? – спросила сама себя Клодин. – Повидаться с мамой, с подругами…»
Воображение тут же нарисовало ей Арлетт, в ночной темноте крадущуюся по коридору в сторону спальни Томми, открывающую булавкой дверь… нет, хватит!
Она со вздохом принялась составлять грязные тарелки в посудомоечную машину.
Ко всем прочим несчастьям пропал сотовый телефон.
В сумке его не было. Не могло быть и в затерявшихся в аэропорту чемоданах: Клодин явственно помнила, как звонила по нему в Гардермуэне[2]2
Гардермуэн – аэропорт Осло.
[Закрыть], заказывала себе на сегодня время в «Mermaid», и это было уже после сдачи багажа.
Неужели выронила в самолете? Или потом, в такси?
Когда она доставала из сумки деньги, чтобы расплатиться с таксистом, показалось, что рядом с кошельком блеснул серебристый бочок сотового. Может, тогда и выронила?
Клодин еще раз перетрясла сумку и – делать нечего – достав записную книжку, со вздохом принялась набирать записанный на первой странице номер телефона компании сотовой связи. Лучше побыстрее заблокировать пропавший аппарат, ведь если он попадет в руки какому-нибудь непорядочному типу, тот может начать названивать кому ни попадя, а ей потом придет счет с несколькими нулями в конце!
Вот уж не везет – так не везет…
– Девчонке всего девятнадцать лет, о чем он думает?!..
«Не девятнадцать, а семнадцать», – мысленно возразила Клодин, прежде чем пришла в себя и поняла, что высокий женский голос звучит не внутри ее головы, а где-то вовне.
Она лежала на деревянном лежаке, намазанная смесью давленых фруктов и австралийской глины, завернутая в полиэтиленовую пленку и укрытая толстым теплым покрывалом так, что наружу торчала только голова. Вокруг пахло сиренью, из скрытых динамиков звучала негромкая музыка – неудивительно, что она задремала, пока ее не разбудила эта произнесенная дрожащим от отчаяния голосом фраза.
– Она же ему в дочери годится! – продолжала женщина.
– Погоди, может все еще не так страшно?! – возразил другой голос – пониже и поспокойнее. Похоже, женщины стояли прямо за занавеской, отделявшей комнату, где лежала Клодин, от общего зала. – Опомнится…
– Нет, ты не понимаешь!.. – перебила первая из говоривших. – Ты не понимаешь! Он мне уже сказал, что надеется, что я смогу его понять и мы останемся друзьями! Друзьями! – повторила она и всхлипнула.
Клодин стало неудобно – получалось, что она подслушивает чужой разговор.
– Ну зачем я выяснять полезла! – продолжала изливать душу женщина. – Лучше бы ничего не знала, жила бы себе спокойно!
Подруги прошли дальше; еще одно далекое «Ну зачем?!» – и жалобный голос, затихая, превратился в невнятное поскуливание.
«А правда, что лучше?» – подумала Клодин.
Предположим (только для примера!) что между Томми и Арлетт завязалась бы какая-нибудь интрижка (хотя этого не может быть, потому что Томми человек порядочный, а не какой-нибудь охотник на малолеток, и вообще – любит ее!). Что бы она предпочла: знать об этом – или никогда не узнать?
Наверное, не знать… Не мучаться, не переживать и не представлять себе их вдвоем… Или лучше знать? Хотя бы для того, чтобы не чувствовать себя дурой, если когда-нибудь впоследствии это выплывет наружу!..
Нет, наверное, все-таки лучше не знать…
Черт возьми, что за глупости – как можно об этом всерьез думать?! Клодин от возмущения даже замотала головой.
Молоденькая служительница в голубом халате зашла в комнату, чтобы помочь ей освободиться от пленки – пора было смывать липкую массу, покрывавшую тело, и переходить к следующей процедуре, массажу с увлажняющим кремом…
Когда Клодин вышла из «Mermaid», уже смеркалось. Такси удалось поймать сразу, но за два квартала от дома, повинуясь внезапному импульсу, она попросила водителя высадить ее у супермаркета; зашла внутрь и принялась бродить вдоль полок.
Что именно она собирается купить, Клодин и сама толком не знала. Может, что-то на ужин? Ведь хозяйка в доме все-таки она, а не кто-нибудь!
Кинув в тележку две упаковки стейков и пакет салатной смеси, она завернула в молочный отдел и взяла несколько коробочек йогурта, покрутила в руке упаковку чеддера… положила сыр на место и призналась самой себе в печальной истине: ей категорически, ну просто до жути не хочется идти домой. Хочется закрыть глаза – и чтобы, когда она откроет их, оказалось, что уже прошло десять дней и дома ее ждет только Томми…
Вздохнув, она повернула тележку к кассе: ни к чему оттягивать неизбежное.
Дверь открыл Брук. На сей раз обыскивать не стал – напротив, галантно помог снять плащ, при этом на лишнюю долю секунды задержал руку на ее плече. Клодин вывернулась из плаща и бросила через плечо надменный взгляд: это еще что такое?!
– А, вы в магазин заходили, – с невинным видом заметил он, кивнув на принесенный ею пакет. – Вы там с Перселлом не столкнулись? Он тоже в магазин пошел – Арлетт попросила его купить палтуса, она сегодня будет делать fletan au vin blanc[3]3
Fletan au vin blanc (фр.) – палтус в белом вине.
[Закрыть].
«Пожирнее рыбу она, конечно, не могла придумать!» – Клодин невольно сглотнула слюну, решив, что диета диетой – но не поесть палтуса, когда он, можно сказать, сам собой оказывается в ее доме – это преступление против личности. Собственной.
Она выложила в холодильник йогурты, сунула в морозилку стейки – сегодня им не суждено было быть съеденными. Салатную смесь оставила на столе: если уж девчонка взялась готовить ужин, так пусть заодно и салат сделает.
– Миссис Конвей, – окликнул ее Брук, когда она вышла из кухни. – Пожалуйста, не заходите пока в библиотеку.
– Что-о?!
– Там Арлетт работает с документами.
– А Томми? Он… тоже?
– Да. Думаю, через час они уже закончат.
– Спасибо, – кивнула Клодин, с трудом удержав на лице вежливую улыбку. Дойдя до спальни, аккуратно прикрыла за собой дверь и с невольной злостью, как на притаившегося врага, взглянула на другую дверь, возле шкафа – боковой вход в библиотеку.
Пара глубоких вдохов… «Прекрати! – попыталась она взять себя в руки. – Ничего страшного в этом нет, где же еще работать с документами, как не в библиотеке?!» Но голос здравого смысла упорно заглушало чувство жгучей обиды.
Ее библиотека!
Она придумала ее сама, точно зная, чего хочет, объяснила это дизайнеру – а он удачно попал «в тон» и понял ее замысел.
Комната получилась строгой и элегантной – и при этом очень уютной. Мраморный камин – настоящий, где в холодный вечер или просто когда зябко на душе, можно разжечь огонь; стеллажи из черной сосны, ковер с голубовато-серым узором, серый замшевый диван и пара таких же кресел, стол из светлого дерева… И – главное украшение комнаты: прикрытая стеклом ниша в стене, где на черной мраморной подставке стояла золотая львица размером с ладонь, с глазами из топаза.
Это был подарок одного арабского шейха, с которым Клодин довелось познакомиться в прошлом году. Нет, ни о какой романтической истории речи не шло – ему было уже за восемьдесят. Но вышло так, что яхту шейха, на которой, среди прочих гостей, была и Клодин, захватили террористы – и в эти нелегкие дни между ней и стариком возникло нечто вроде дружбы.
История закончилась благополучно – не последнюю роль сыграл в этом Томми. И именно там, на яхте, когда еще неизвестно было, как повернутся события и не погибнут ли они, он сделал ей предложение…
А потом, через два месяца после свадьбы, Клодин получила от шейха подарок – вот эту самую статуэтку. И прощальное письмо – старика к тому времени уже не было в живых.
Так что золотая львица была не просто украшением, но и памятью о людях и событиях, и среди них – о том, как человек, сидевший теперь в соседней комнате, сказал: «Я понимаю, что сейчас неподходящий момент… Ты выйдешь за меня замуж?»…
Прошло несколько минут, прежде чем Клодин наконец заставила себя встать и переодеться в домашние вельветовые брюки и голубой свитер с вышитыми снежинками.
Взгляд ее, помимо ее воли, то и дело останавливался на двери библиотеки. Наконец, не выдержав, она бесшумно подкралась туда, присела на корточки и заглянула в замочную скважину.
Картина, представившаяся ей, выглядела вполне мирно: Томми и Арлетт, склонившись над чем-то вроде толстого альбома, сидели рядышком за столом. Вот Томми повернулся к француженке, что-то сказал – что именно, не слышно; перевернул страницу…
Клодин отпрянула от двери.
А если бы он как раз сейчас захотел передышку сделать – вошел бы и увидел, что она подглядывает?! Господи, как стыдно!
Томми появился через четверть часа. Все это время Клодин просидела на кровати, мрачно глядя перед собой и предаваясь мысленному самобичеванию. Самое мягкое из высказанных в собственный адрес выражений было «ревнивая дебилка».
Войдя, он поцеловал ее в висок.
– Привет! – скинул пиджак, присел рядом и, оттянув ворот ее свитера, зарылся лицом ей в шею. – О-йй…
– Что?!
Он поднял голову.
– Пахнет от тебя обалденно, вот что. Сознавайся – чем это тебя таким вкусным сегодня мазали?
– Клубникой, киви и огурцом, – объяснила Клодин. – И потом еще увлажняющим кремом.
– Ну а чего ты такая кислая?
– Сотовый потеряла…
Не говорить же было ему правду: что она шпионила за ним через замочную скважину, а теперь ее мучает совесть; что не хочется, а придется за ужином встречаться с Арлетт, а главное – что нет-нет да и кольнет в сердце иголочка ревности из-за того, что он целыми днями общается с хорошенькой (очень хорошенькой – не отнимешь!) рыженькой француженкой – и она ничего не может с собой сделать, и никакие доводы разума не помогают, и это бесит ее едва ли не больше, чем все остальное…
– А, чепуха! – отмахнулся Томми. – Новый купишь!
Рука его скользнула ей под свитер – по спине побежали мурашки; пройдясь цепочкой легких поцелуев по щеке, он шепнул ей на ухо:
– Клубникой с киви, говоришь?
Он никогда бы не сознался, но Клодин знала, что разговоры про все эти процедуры в салонах красоты его здорово заводят и теперь он будет изнемогать, дожидаясь, пока они наконец окажутся в постели.
Хотя зачем, собственно, ждать?
– А еще меня сегодня скрабом с жемчужной пудрой массировали, – закинув руки ему на шею, провоцирующе сказала она. – Кожа после этого мягкая-мягкая, как шелковая становится…
Ответом на это, по идее, должен был стать жаркий и страстный поцелуй. И стал – но, увы, слишком короткий, из чего было ясно, что операция «Соблазнение» не удалась.
– Ладно, – Томми встал. – Пойду потренируюсь. Да, забыл сказать, – кивнул в сторону трюмо, – твои вещи привезли.
Только теперь Клодин заметила стоявшие в углу чемоданы – те самые, которые вчера потерялись в аэропорту.
– Закинуть тебе их на кровать, чтобы распаковывать удобнее было? – предложил он.
– Ну, закинь… – вздохнула Клодин, про себя добавив: «Раз, по твоему мнению, кровать не пригодится для чего-нибудь получше…» Лично она была убеждена, что спортзал мог бы полчасика и подождать.
Тяжеленный чемодан в его руках показался пушинкой – так легко Томми поднял его и положил перед ней.
– Прошу, мадам, – улыбнувшись, склонил голову, как вышколенный слуга. – Еще что-нибудь?
– Нет, спасибо.
Клодин раскрыла чемодан. Сверху лежали несколько пакетов в ярких фирменных обертках. Подарки… когда выяснилось, что чемоданы пропали, больше всего она огорчалась из-за них. Хотя, если подумать, наверняка все то же самое можно и в Лондоне купить.
Вот что значит поддаться общему психозу!
Первая часть скандинавского турне проходила в Швеции – в основном, в Уппсале, съемочная бригада задержалась там почти на неделю. Но потом они перебрались в Норвегию – фоном для дальнейших съемок должны были стать заснеженные горы и фиорды.
И началось!..
Она не знала, кто был первым – но уже через три дня все члены съемочной бригады кинулись скупать норвежские свитера. Хвастались друг перед другом, какую удачную удалось сделать покупку, демонстрировали их – с капюшоном и без, пестрые и однотонные, предназначенные для мамы, мужа, детей и любимого пуделя.
Не удержалась и Клодин – купила по свитеру себе и Томми; теплые и непродуваемые, с традиционным норвежским орнаментом, себе ярко-алый, а ему белый.
И еще нож.
Один из местных ребят, работавших на съемке, обмолвился, что, кроме свитеров, в Норвегии делают лучшие в мире ножи, а когда Клодин заинтересовалась и начала расспрашивать, предложил отвезти ее в специальный магазин. Ножей там были сотни – с ножнами и без, с яркими наборными ручками, большие и совсем крохотные. Она спросила, какие из них считаются самыми лучшими – это вызвало спор между продавцом и ее добровольным гидом, пока они наконец, не сошлись во мнении: самые лучшие ножи – фирмы «Helle».
Ну, она и купила «Helle» – в кожаных ножнах, с удобной пузатенькой ручкой из карельской березы и коротким, всего дюйма четыре, лезвием. Подумала, что Томми должно понравиться…
На обратном пути этот местный парень уговорил ее зайти в бар – попробовать «Аквавит», Клодин из вежливости согласилась. В результате из бара потом добиралась в гостиницу на такси – ее спутник, повторяя «Skaal![4]4
Skaal! (норв.) – Будем здоровы!
[Закрыть]», хлестал рюмку за рюмкой, глаза его постепенно начали стекленеть, и в какой-то момент она предпочла удалиться «по-английски».
А если подумать, все эти мучения, в общем-то, были зря: зачем Томми нож, если у него пистолет есть?
Но – купила, так не выбрасывать же! Поэтому Клодин выложила нож на подушку, туда же – свитер, а остальные вещи принялась раскладывать и развешивать в шкаф. Когда Томми вышел из ванной, кивнула неохотно:
– Вон там… для тебя…
Понесла в шкаф очередную стопку вещей, повернулась – Томми стоял, держа в руке нож и уставившись на него со странным выражением лица; вынимал наполовину из ножен, снова вставлял…
– Ты чего? – спросила она.
Он вскинул голову и взглянул на нее; улыбка его тоже была странной – неуверенной и удивленной.
– Ты мне нож подарила…
– Ну да, – улыбнулась Клодин, – а что? – подумала: нет, не зря все-таки купила, кажется, ему нравится.
Как – то очень ловко перехватив нож – так, что из кулака торчало только лезвие, Томми сделал им несколько выпадов перед собой. Шагнул назад, развернулся на каблуке и снова взмахнул лезвием.
Покосился на нее, словно проверяя: произвел ли впечатление? Улыбка у него была уже нормальная – и очень довольная.
Клодин, как положено, похлопала в ладоши.
Томми подошел вплотную.
– Я давно в последний раз говорил, что люблю тебя?
– Давно… – она взглянула на него снизу вверх. – Ты обычно просто говоришь, что я красивая.
– Не просто красивая – а очень красивая, потрясающе красивая, возмутительно красивая! – сияя до ушей, перечислил он. – Так вот – я тебя люблю! Ужасно! – и поцеловал ее в нос.
Свитер ему тоже понравился, но такого впечатления, как нож, не произвел. Клодин всегда знала, что мальчишкам любого возраста куда больше нравятся игрушки, чем полезные подарки.
Наконец, заставив Клодин примерить ее свитер и выразив подобающее восхищение, Томми сказал:
– Ну ладно. Пойду потренируюсь все-таки.
– Что, прямо так и пойдешь – без майки?
– А что? – удивился он.
– А Арлетт? Неудобно…
– Я же не без штанов! – пожал плечами Томми. – И потом – она у себя в комнате, отдыхает.
Пошел к двери и уже на пороге, обернувшись, выдал, что называется, «реплику под занавес»:
– Да, забыл сказать. Я миссис Кроссвелл временно попросил не приходить. Ну, понимаешь, – замялся, – из соображений безопасности, пока у нас Арлетт гостит…
Как же – у себя она отдыхает! Когда через четверть часа Клодин пришла в тренажерный зал, Арлетт, естественно, была уже там. Стояла, опершись локотком о велотренажер, и глазела на полуголого Томми.
Не смотрела, а именно глазела, нагло и бесстыдно.
Посмотреть на него и в самом деле стоило – широкоплечий, подтянутый; мускулатура – дай бог всякому!
Смотри, девочка, смотри… только лапки не тяни, переломаю! И ни с какими интересами МИ-5 не посчитаюсь!
Очевидно, кое-что из этих невысказанных мыслей отразилось на лице Клодин – француженка смешалась, пискнула: «Томми, ну, значит, мы обо всем договорились…» – и быстро вышла.
Томми, лежа на силовой скамье, продолжал методично сводить перед грудью рукоятки тренажера.
– О чем это вы договорились? – небрежно поинтересовалась Клодин.
– У тебя не найдется черных колготок?
– Что? – меньше всего она ожидала услышать подобный вопрос.
– Арлетт завтра нужно на похороны идти, – невозмутимо объяснил Томми. – А сама она у тебя стесняется спросить.
«Она – и вдруг стесняется?!» – саркастически подумала Клодин, но вслух спросила о другом:
– Скажи пожалуйста – ты что, ей давал трогать мою львицу?
– Да, девочке захотелось ее поближе посмотреть, а что?
Сказать Клодин по этому поводу могла бы многое, и главным из этого «многого» был бы яростный вопль: «Это моя львица! Моя – слышишь?!»
Но она просто молча развернулась и вышла.
