Текст книги "Вирикониум"

Автор книги: Майкл Джон Харрисон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 41 страниц)

– Что происходит? – осведомился он. – У вас какие-то сложности с этими людьми?

– Нет, – пробормотал Эшлим. – Все в порядке.

Женщины поддержали его реплику ехидным смехом. Они разглядывали карлика смело и весьма откровенно.

Тем временем Эммет Буффо беспомощно сидел в углу и тяжело пыхтел, а одна из женщин, склонившись над ним, пыталась стянуть с него маску.

– Прекратить, – скомандовал Великий Каир и слегка шлепнул ее дубинкой по пухлому заду. Женщина залилась краской.

– Ах ты, маленький засранец, – произнесла она с легким удивлением, взъерошила ему волосы, поморщилась от запаха «Бальзама Альтаэн»… и сделала молниеносное движение локтем. Глядя, как коротышка корчится на полу, закрывая ладонью глаз, женщина добавила:

– В следующий раз будешь сначала думать, а потом делать. Договорились, дорогой?

– Мерзкая сука! – завопил карлик. Он вскочил с ловкостью акробата, которой от него никто не ожидал – когда неподвижность мгновенно сменяется движением – и сорвал с пояса свой странный клинок. Прежде чем кто-либо успел остановить его, он схватил женщину за волосы, толкнул, заставив упасть на колени, и с силой воткнул кинжал в ее открытый рот – раз и другой.

Несчастная лишь на миг выпучила глаза.

– Вот так, – произнес карлик.

Эшлим упал и сорвал с головы маску. Он слышал, как вокруг в ужасе голосят женщины. Эммет Буффо сидел на прежнем месте и шептал:

– Официальная полиция… Официальная полиция…

Карлик танцевал, раздавая удары женщинам, до которых мог дотянуться, пока не вогнал клинок в дверной косяк дюйма на три. Лезвие сломалось, тогда он взмахнул дубинкой на кожаной петле…

– Хватит! – закричал Эшлим. – Зачем вам это нужно?

Рыдая от ужаса и отвращения, он бросился вниз по лестнице, и выбежал на улицу, где с тяжелых животов туч уже падали первые капли дождя, обрызгивая пыльные каштаны и превращая смесь известкового крошева с опавшими листьями в подобие замазки. Буффо выполз следом, смущенный и окровавленный. Его тряпки наполовину размотались, жуткая маска съехала набок. Видя, что их никто не преследует, они привалились к тележке.

– Вот проклятые бабы, – выдохнул астроном. – Они способны сорвать любой план.

Эшлим безмолвно уставился на него, потом зашагал прочь.

Хлынул дождь.

– Как насчет тележки? – окликнул его Буффо. – Эй, Эшлим!

Крики и вопли, которые продолжали доноситься из дома, очень скоро привлекли внимание карантинной полиции. Буффо заметил полицейских издалека. Сперва он удивленно таращился на них, потом схватил тележку и покатил ее по рю Серполе, пока одно из колес не отлетело. Тележка свернула на обочину и завалилась набок. Буффо в ужасе оглянулся, словно заблудился, и размашистым галопом устремился в проход между двумя строениями, где стремительно сгущалась темнота, взывая:

– Эшлим! Эшлим!

Двое полицейских одновременно вошли в дом. Вскоре там стало тихо.

Толстая Мэм Эттейла, гадалка, как раз направлялась в сторону рынка. Платье из желтого хлопка промокло насквозь и облепило ее мощную грудь и толстые ляжки, глаза спокойно взирали на окружающий мир, в объятьях она сжимала содержимое целой зеленной лавки. Она вошла в парадную. Вскоре оттуда снова донеслись вопли: гадалка обнаружила на лестнице Одсли Кинг. Захлопали двери, потом в мастерской Одсли Кинг загорелся свет. Послышался топот ног, люди бегали по лестницам с этажа на этаж. Эшлим, который прятался от Буффо в сырой подворотне, дождался, пока все стихло, и пошел домой, промокший до нитки.

Позже он разглядывал себя в зеркале над умывальником. Печальный божок с пухлыми губами смотрел на него, торжественно выпучив глаза, рыхлая ржавчина осыпалась в раковину. Эшлим боялся, что маска слезет только вместе с кожей, но в конце концов оказалось, что снять ее очень легко.

Карта третья
Город

Вам придется иметь дело с влиятельными людьми, лишенными чувства прекрасного. Их вкусы разительно отличаются от ваших и могут привести вас в ужас. Будьте осторожны, если за этой картой следует «Малыш».

Ведь и ангелы часто не ведают,

С кем они – с мертвыми или живыми…

Так мне показалось.

P.M. Рильке. «Дуинские элегии»

После этих событий жизнь стала тихой, размеренной и не вызывала ничего, кроме раздражения.

Каждое утро Эшлим просыпался с чувством вины. Работая над очередной картиной или прибирая дом, он внезапно вспоминал эту позорную историю. Тогда на него волной накатывали стыд и отвращение. Он не мог отказать клиентам, когда они приходили позировать, но вздрагивал всякий раз, услышав стук в дверь. Это могла быть карантинная полиция или – что еще хуже – полное презрения послание от Одсли Кинг, доставленное мстительной гадалкой. Но из чумной зоны не было никаких вестей.

«Об Эммете Буффо тоже ни слуху, ни духу, – пишет он в своем дневнике. И продолжает: – Но с какой стати я должен его разыскивать? Мне вообще не стоило с ним связываться».

Возможно, он несправедлив.

В том же отрывке Эшлим напоминает себе:

«От Рака и его клики лучше держаться подальше. Как я теперь смогу смотреть им в глаза, выслушивать их насмешки и инсинуации?»

Если разобраться, никаких сложностей не было. Забавно, но перепалка на Террасе Упавших Листьев только упрочила положение Эшлима в Высоком Городе. Слухи о неудавшейся попытке спасти Одсли Кинг – к тому времени, как они просочились из Мюннеда в бистро «Калифорниум» и кафе «Люпольд», все детали приобрели некоторую размытость, что было весьма кстати, – просто вознесли Эшлима на новую романтическую высоту. Он стал пользоваться спросом в салонах. Маркиза Л. и ее новый романист пригласили его к себе. Впервые в жизни ему пришлось отказать заказчикам. Портреты, которые он закончил к этому времени, отличались куда более милосердным отношением к натуре, чем обычно. Эшлима это смутило, а его заказчиков – скорее разочаровало. С таким Эшлимом они сосуществовать не могли. Они жаждали от него колкостей, насмешек, порицания. Он был их совестью. Конечно, с чумой или Братьями Ячменя ему было трудно тягаться… и вскоре он уже писал:

«В салонах только и говорят о том, что они носят, какую винную лавку опустошают на этой неделе, кто из них обрюхатил глупую молоденькую brodeuse[24]24
  Вышивальщица (фр.).


[Закрыть] с пьяццы Унаследованных тенденций. «Будут ли Братья Ячменя ужинать дома сегодня вечером? – спрашивают друг друга дамы. – Или где-нибудь на стороне?» При этом всем известно, что они будут ужинать в какой-нибудь кондитерской за Маргаретштрассе – нажрутся до поросячьего визга, а потом без чувств свалятся в канаву и уснут».

«Братья Ячменя придумали омлет… как же его? «Фу, юнга[25]25
  Омлет «Фу-юнг» – блюдо китайской кухни, которое в упрощенном варианте приобрело большую популярность на Западе и особенно в США. Изготавливается из яиц, взбитых с газированной водой, которыми заливаются кусочки жареных овощей, курицы и пр.


[Закрыть]?»

При одной мысли о Великом Каире Эшлима переполняло отвращение, которое он отчасти испытывал и к самому себе. Ему снилась женщина с разинутым ртом и выкаченными глазами, словно это по его вине карлик сунул ей нож в горло. Ничего подобного с ним еще не случалось. Достаточно было опустить веки – и эта сцена снова и снова вставала у него перед глазами. Столь же четко он видел лицо карлика, когда тот говорил: «Ну вот и все». Выражение этого лица можно было назвать удовлетворенностью. Обычное удовлетворение обычной потребности… Такое выражение бывает у человека, который только что позавтракал. При мысли о новой встрече с карликом Эшлим трепетал – хотя бы потому, что боялся обнаружить следы этого выражения. На самом деле он обнаружил их уже давно, просто сейчас узнал их: его дряблая кожа, его тщеславие, его вера в то, что он понимает язык кошек.

Однако встреча была неизбежна.

Эшлим держался подальше от башни на Монруж. Но однажды ночью, перекусив в «Вивьен», он вернулся домой – и обнаружил, что входная дверь его квартиры распахнута и хлопает на ветру, а карлик поджидает его в темной мастерской.

Великий Каир выглядел усталым. Как всегда, он сетовал, что Братья Ячменя собираются его свергнуть.

– Я не могу относиться к ним серьезно, поскольку все пока не зашло слишком далеко. Но скоро, чувствую, дело будет.

Он жаловался на хандру. По его словам, чтобы облегчить страдания, он провел целую неделю в обществе проституток на Линейной Массе. Они звали его «наш маленький канцлер» и «наш любимый петушок». Но никакого удовольствия он не получил – только заработал мигрень и сухой кашель. Пока Великий Каир разглагольствовал, Эшлим пристально наблюдал за ним. Карлик сидел на подоконнике, мерно покачивая ногой. Он сцапал манекен Эшлима и крутил его конечности, заставляя принимать нелепые, не вполне человеческие позы.

– Ладно вам, Эшлим, – карлик засмеялся. – В чем дело? Как поживает старый шутик Эммли? Он показался мне таким беспомощным!

Эшлим уставился на него из противоположного угла мастерской.

– Ладно, не хотите говорить – не говорите. Не буду же я вас пытать… – он принялся копаться в пожитках Эшлима, пока ему на глаза не попался набросок портрета Одсли Кинг. – Что тут у вас стряслось?

Эшлим часто экономил на холстах, используя уже исписанные. В данном случае в дело пошел портрет баронессы де Б. и ее домочадцев, которых никак не удавалось собрать в мастерской. Этим летом было сыро, свежая краска начала слезать, и изображение баронессы, которая почему-то превратилась в древнюю старуху с цветком, начало понемногу проступать сквозь фигуру Одсли Кинг, поглощая и искажая ее. В этой подмене читалась какая-то жуткая целеустремленность. Казалось, баронесса, которой приобрести картину не позволило тщеславие, все-таки вознамерилась завладеть холстом. Эшлим следил за этим процессом, как кролик за движениями удава.

– Некоторые пигменты разрушились, – объяснил он. – Сырость… Не знаю. В любом случае это не самый удачный портрет… – он прочистил горло и сглотнул. – Бывает.

Он обнаружил в себе силы заговорить, и ждать дальше стало невыносимо.

– Как вы спаслись от полиции? – он услышал в собственном голосе тревогу. – Что вы им сказали? Я был на рю Серполе и наблюдал за домом, но вы так и не вышли. Что случилось после того, как я ушел?

Карлик, который как будто ждал этого момента, безжалостно подмигнул.

– На рю Серполе, – заговорил он, подражая тону чиновника, – я застал двух мужчин, которые пытались незаконно вывезти из зоны карантина женщину, причем против воли последней. Я попытался их арестовать, однако они оглушили меня и жестоко расправились с одной из свидетельниц, после чего скрылись. Описать их я затрудняюсь. Оба были в карнавальных масках. Очевидно, преступники опытны и хорошо подготовлены… Да полно вам кукситься, старина! Вы что, шуток не понимаете?

Эшлим прикусил губу.

– Даже если так… вы уверены, что они вам поверили?

Карлик недоуменно вытаращился на него.

– А с какой стати они должны мне не верить? Я – Великий Каир. Все, что у них есть, они получают из моих рук… – он снова засмеялся. – К тому же теперь я лично расследую это дело.

Он нахально передернул плечами и почесал нос.

– Я поклялся, что изловлю обидчиков. Ужасное преступление. Для меня это, можно сказать, дело чести.

– Но показания других женщин!..

– К сожалению, некоторых пришлось задержать. Бедняжки так перепугались, что на них нашло помрачение, и они вбили себе в голову, что я напал на их товарок…

Внезапно он схватил Эшлима за руку.

– Советую вам выбросить из головы эту опасную затею, – произнес он настойчиво, понизив голос. – Ради вашего собственного спокойствия. По-моему, вам крупно повезло, что все так закончилось. И еще, Эшлим… – карлик стиснул его кисть с такой силой, что у художника из глаз брызнули слезы. – Никогда не ставьте меня в подобное положение. Иначе окажетесь следующим, кого я насажу на свой вертел. Враги повсюду, они вокруг нас!

Эшлим попытался освободиться. С минуту карлик высокомерно наблюдал за его потугами, после чего разжал пальцы.

– Не забывайте!

Он смолк и некоторое время смотрел на Эшлима, словно не узнавая… а потом заговорил совсем другим тоном:

– Сегодня утром, когда я возвращался от девочек с Массы, со мной случилась прелюбопытнейшая история. Я говорю вам, Эшлим, это был один из тех случаев, которые заставляют задуматься! Я шел по берегу канала – там, где ничего нет, кроме складов. Розовые и бурые кирпичные стены. Запах застоявшейся воды. Ржавые шкивы, которые качаются на ветру прямо у вас над головой. И тут ко мне подошел какой-то древний старик. Когда мы поравнялись, он остановился и посмотрел мне в лицо. Взгляд у него был такой, что оторопь брала. Гок я смотрел на него, солнце выглянуло из-за облаков. Мне почудилось, что над его лысым желтым черепом вспыхнул невыносимо яркий нимб! Все продолжалось буквально пару секунд. Потрясающе красиво – это ослепительное сияние вокруг его головы. Оно как будто растопило розовый кирпич у него за спиной, и небо раскрылось, как книга с белоснежными страницами… Но тут снова поднялся ветер, солнце спряталось, и я увидел, что его лицо изъедено болезнью, которую он, похоже, подцепил еще в молодые годы. У него дрожали губы. Он выглядел больным и озабоченным. И все-таки от него исходила мощь. Она не давала к нему приблизиться, Эшлим, она толкала меня, как ветер… Мне кажется, чума в конце концов доберется до всех нас!

Карлик суеверно вздрогнул и снова умолк. Эта черта его характера до сих пор не проявлялась. Сначала Эшлим заподозрил, что коротышка все выдумал от начала и до конца – или по крайней мере изрядно приукрасил, чтобы произвести более сильное впечатление. Но когда тот провел по лицу пальцами, унизанными тяжелыми кольцами, отвернулся и мрачно уставился в окно, было уже невозможно не поверить: то, что случилось на Линейной Массе, не на шутку его встревожило. Он отказался от предложенного Эшлимом чая. Жест, который заменил слова, явно указывал: в ближайшее время карлику не до веселья. Художник подозревал, что его новый покровитель впал в некое тревожно подавленное настроение, которое появляется и проходит при определенной погоде. Наверно, это какая-то разновидность меланхолии.

– Вообще-то, – резко произнес он, – я много думаю об одной женщине… Я видел ее, когда заходил на рю Серполе. Толстуха, которая гадает на картах… Говорят, она переселилась к Одсли Кинг. Смею надеяться, вы знаете, о ком я говорю?

Эшлим вопросительно кивнул. Карлик ответил ему странной улыбкой – слабой, но явно заговорщической, и вытащил из внутреннего кармана кожаной куртки конверт с красной восковой печатью, похожей на карбункул.

– Еще бы. Я хочу, чтобы это ей передали… – он на мгновенье задумался. – Скажите, что я больше всего на свете интересуюсь картами. Убедите в моем совершенном почтении. Представьте меня в самом выгодном свете. Это задача для настоящего романтика, Эшлим, и я вам полностью доверяю. Отнесите письмо на рю Серполе, как только сможете. Эшлима охватила паника.

– А как насчет Одсли Кинг? Не исключено, что она узнала мой голос, когда мы дрались на этой несчастной лестнице! Как я покажусь ей на глаза?

Карлик посмотрел на портретиста без всякого выражения и протянул письмо. Целую ночь Эшлим не сомкнул глаз, а наутро явился на рю Серполе с букетом лилий в руке. Лилии были белыми, как воск, и тяжелыми, точно и впрямь были восковыми:

– Как ты?

– Как видишь.

В комнате было холодно. Одсли Кинг возлежала на диване – хрупкая, тихая, оцепенелая, закутанная в шубу с немыслимо просторными рукавами. Она неохотно рассказала о «разбойниках», ее взгляд начинал испуганно блуждать всякий раз, когда за окном проходили строители с тачками. Повсюду стояли вазы с анемонами, словно хозяйка комнаты уже хоронила себя. Пурпурные или винно-красные – цвета ее болезни – анемоны покорно склоняли головы. Она болтала о всяких пустяках: чем занимается – «теперь я целыми днями сижу тут, в мастерской», что ест – «я вдруг поняла, что терпеть не могу рыбу!». Эшлим подсел ближе и пристально разглядывал ее, но она не стала над ним смеяться.

– Тебя не затруднит подойти к окну и взглянуть? К нам влезли грабители, и я теперь очень переживаю.

Нет, заверила она, больше не появилось ни одной картины. Эшлим заметил, что ее мольберт стоит сложенный у стены. Она набросала несколько шаржей, но не станет их показывать ни ему, ни кому бы то ни было. Они недостаточно хороши. И вообще они полежали день, а потом она их порвала. Почему Эшлима так долго не было? Она будет рада снова попозировать – если он, конечно, не против.

Жизнь казалась такой тихой. И незачем себя утруждать. Да, жизнь пустой не назовешь, но все так тихо.

– Гадалка заботится обо мне, но Высокий Город для меня потерян, – вздохнула Одсли Кинг.

С другой стороны, у нее так много времени, чтобы поразмышлять! Дни тянутся так долго!

Эшлим пообещал, что непременно появится снова, и очень скоро. Когда он вышел, Одсли Кинг уже тревожно осматривала утлы комнаты.

В тесной прихожей с потрескавшимся линолеумом, заваленными холстами, Эшлим столкнулся с Толстой Мэм Эттейлой. Гадалка склонилась над ведром. Ее могучий зад обтягивало широкое платье с набивным рисунком в цветочек и рукавами-фонариками, которое при ее формах смотрелось крайне нелепо. Толстуха мыла пол. Это была нелегкая работа, и она то и дело тяжело переводила дух, по-рыбьи приоткрывая рот, а по ее мощным рукам бежали широкие ручейки пота. Прихожую освещал лишь маленький квадрат форточки, выходящей на общую лестницу. Все тонуло в буром полумраке, и гадалка казалась неподвижной и величественной, как огромная тяжелая статуя. Но тут Эшлим подошел ближе, статуя выпрямилась, вытирая щеку могучей кистью, и с невозмутимым видом шагнула ему навстречу. От ведра шел пар. Толком не зная, что сказать, художник вручил ей послание карлика. Гадалка повертела конверт, исследовала пунцовую печать, взвесила его на своей огромной загрубевшей ладони, словно никак не могла решить, что с ним делать.

– Не хотите стаканчик анисовой настойки? – негромко осведомилась она.

– Благодарю вас, – отозвался Эшлим. – Мне надо идти.

Они разговаривали впервые. Эшлим следил за ее толстыми пальцами, когда она вскрывала конверт – похоже, эти руки были непривычны к подобным операциям. Гадалка заметила это и отвернулась с почти неосознанной застенчивостью, чтобы прочитать записку, нацарапанную на одиноком листе бумаги. Ее губы зашевелились. Эшлим, который с удовольствием оставил бы ее в одиночестве, будь у него такая возможность, уставился в стену. Краем глаза он видел, как яркий румянец медленно заливает ее толстую шею и блеклые щеки, покрытые пушком и усеянные легкими бисеринками пота. Эта грузная женщина с мощными плечами, медлительная, спокойная, как вол, краснела! Портретист забарабанил пальцами по ноге и беспокойно уставился на исходящее паром ведро, изо всех сил стараясь не сводить с него глаз. Из форточки долетал глухой грохот: строители возили тачки. Этажом ниже, судя по запаху, что-то готовили. Внезапно Эшлима охватило странное чувство: ничего не произошло, все как обычно, все по-прежнему… Потом на улице кто-то закричал, и очарование рассеялось. Гадалка наконец-то сложила записку, с некоторым усилием запихала обратно в конверт… и, сунув его в вырез платья, пригладила то место, где он обосновался.

– Ваш приятель – чудный человечек, – проговорила она. – И весьма полезный.

Подобного Эшлим не ожидал. Внезапно он увидел лицо женщины, убитой карликом – оно наплывало на лицо гадалки: голова запрокинута, рот удивленно раскрыт, словно несчастная не понимала, каким образом этот жуткий тонкий предмет оказался у нее в горле. Эшлим почувствовал, что должен предупредить толстуху.

– Может оказаться, что наш общий друг – человек весьма… – он ненадолго задумался, прежде чем подобрал подходящее слово, – увлекающийся. Я имею в виду, что на него, возможно, нельзя положиться в той мере, как вам бы хотелось.

И тут же увидел, что сказал слишком много и в то же время слишком мало. Возможно, он упустил момент, когда мог сообщить нечто важное о поведении карлика. И винить некого: он молчал слишком долго. Гадалка следила за ним тяжелым взглядом. Потом улыбнулась. В течение секунды ее глаза, казалось, стали необычайно ясными и прозрачно-голубыми. Как будто некое разумное начало на миг высвободилось и подало знак, напоминая о своем существовании, чтобы тут же вернуться к своей обычной работе – вылавливать крохи смысла в море рассеянных на полу карт.

– Уверена, он человек весьма одаренный, – произнесла она, – и очень положительный. Передайте ему, что я очень благодарна за приглашение. Но то, что он предлагает, пока невозможно.

– Вижу, – ответил Эшлим, хотя для него все было далеко не очевидно. Вместо того, чтобы немного подождать, глядя, как ее глаза снова тускнеют, он отвесил неопределенный поклон и вышел. Оглянувшись в дверях, художник увидел, как Толстая Мэм Эттейла опускается на четвереньки возле ведра и начинает отскабливать что-то, прилипшее к полу.

Явившись в башню на Монруж, Эшлим отчитался карлику о своем визите.

– Прекрасно, – произнес Великий Каир, потирая руки. – Превосходно. Лучше, чем я ожидал. Но нам не стоит останавливаться на достигнутом… Что скажете? Она должна прийти сюда и увидеть, каков я есть – человек, который сумел устроить свою жизнь, сделать ее вполне комфортной, но желает найти кого-то, с кем может это разделить!

Карлик пребывал в прекрасном расположении духа. Он моргал и подмигивал с уморительным самодовольством. Он съел грушу, смакуя каждый ломтик, потом энергично протер очки. Он откупорил бутылку «бессена» и предложил Эшлиму тост за то, что называл «успехом в романтических предприятиях». Иногда он казался чуть утомленным, несмотря на свое приподнятое настроение: непрерывно приглаживал руками волосы, а когда умолкал, его взгляд начинал блуждать. Ни с того ни с сего он вскакивал, бросался к двери и распахивал ее настежь, словно надеялся поймать того, кто подслушивал.

– Вчера утром в Уридже и Мондоре мои ребята арестовали своих – чиновники что-то напутали, – он издал смешок, который трудно было назвать непринужденным. – Можете себе представить?

Однако эта история, похоже, ему понравилась.

– Отнесите ей еще одно письмо, – приказал карлик. – Какие цветы сейчас продаются?.. Ладно, не важно. И имейте в виду: чтобы никаких «пока невозможно»! Хватит скромничать. Возвращайтесь и передайте мне ее ответ.

Он на миг задумался.

– В следующий раз, когда вы придете, мы займемся моим портретом.

Но к портрету он, похоже, давно потерял интерес.

Эшлим покинул башню со свертком, в котором оказались два молодых кролика, только что забитых. У каждого на шее красовалась зеленая бумажная ленточка, аккуратно завязанная бантиком. Толстуха к ним даже не прикоснулась. Карлик утверждал, что такой подарок на полуострове Мингулэй означает предложение руки и сердца, но Эшлим позволил себе в этом усомниться.

Скоро ему пришлось бегать от карлика к гадалке и обратно по меньшей мере дважды в неделю.

Поначалу это было ему не в тягость. Он прекрасно понимал, что выглядит как идиот, играя роль посланца любви, но это его устраивало, поскольку теперь он мог посещать Одсли Кинг на законном основании.

Теперь он без всякого опасения ходил по лестнице Соляной подати, полагая, что полицейские не посмеют арестовать того, кто пересекает границу по поручению их начальника. Он снова и снова рисовал Одсли Кинг, изо дня в день беспомощно наблюдая, как тает еще один тонкий слой ее плоти, как становятся глубже синеватые впадины у нее под скулами. Ее лицо словно избавлялось от всего лишнего, стремясь к полному соответствию скрытой костной структуре – соответствие, которое будет достигнуто лишь в момент смерти. Казалось, ее совершенно не интересовал портрет. Она вяло наблюдала за его работой и советовала «искать форму вещей». Пытаясь развлечь ее в эти долгие холодные часы, он рассказывал ей всякий вздор про Полинуса Рака, приписывал маркизе Л. скандальные любовные похождения, а Ливио Фонье объявил банкротом. Он немилосердно врал, а Одсли Кинг была готова верить чему угодно. Он чувствовал: впервые ее твердость поколеблена. Ее решимость остаться в Низком Городе держалась лишь на презрении к себе и чудовищной силе воли. Это вызывало у художника смутное разочарование, которое понемногу вытесняло решимость, наполнявшую его накануне неудачной попытки похищения.

За стенами мастерской раскинулся Низкий Город, и его состояние день ото дня ухудшалось. Со своей бессмысленной суетой, которую сменяли периоды то ли летаргии, то ли оглушенности, он словно подстраивался под настроение Одсли Кинг, подражая ее унылой подавленности. На железных перилах балконов болтались обрывки политических плакатов. Дождь прибивал к земле грязную траву. Цветы каштана обтекали, как серые восковые свечи. Чума захватила сперва Мун-стрит, потом Ураниум-сквер, превращая эти литорали в архипелаги – а потом затопила каждый из его крошечных островков, пока ничего не подозревающие жители спали. На раскисших кладбищах и пустых площадях полиция Братьев Ячменя сбивалась маленькими группами и глумилась над полицией Великого Каира. В заброшенных маленьких кафе точно трутни гудели поэты.

«Одсли Кинг наблюдает за этим, словно во сне, – писал Эшлим, начиная новую страницу в своем дневнике. – Выглядит она ужасно: голодная, отчаянная… и все еще полная надежд».

Он не мог избавиться от чувства вины. Примерно в это время написан его знаменитый «Автопортрет на коленях». Эшлим изобразил себя коленопреклоненным, с воздетыми руками. Глаза закрыты, словно он ползет вверх, ощупью находя путь в белесой пустоте. Кажется, что он наткнулся на какой-то невидимый барьер и прижался к нему лицом – с такой силой, что оно расплющилось и побелело, превратившись в маску отчаяния и разочарования.

Этот «барьер» был скорее всего зеркалом высотой в человеческий рост, которое он привез в город несколько лет назад, еще будучи студентом. Несмотря на его размеры и вес, Эшлим при каждом переселении из мастерской в мастерскую брал его с собой.

Оригинал, выполненный маслом, ныне утрачен, но акварельная копия позволяет понять, что это одна из самых сильных его работ. Эшлим не скрывал, что она ему не нравится, и в его дневнике мы читаем:

«Сегодня, налюбовавшись на Великого Каира, я написал весьма неприятную вещь. Все дело в том, что с его стороны подарить мне свободу – это произвол».

Отношения карлика с Братьями Ячменя продолжали ухудшаться. Правда, по-прежнему оставалось непонятно, что за заговоры и контрзаговоры там плелись. Однако Эшлим отмечает:

Он позволил себе опуститься. Он ходит в нечищеных ботинках, от него пахнет маслом для волос. Как-то раз я вернулся домой поздно ночью и обнаружил, что он меня дожидается. Стоит помянуть Братьев Ячменя, и он впадает в гнев, начинает обвинять их в предательстве и орет: «Они валялись в сточных канавах, пока я не вытащил их оттуда! И где благодарность?» Этот бред, похоже, утомляет его, и он по большей части проводит время, раскинувшись в кресле и вспоминая славные часы, которые провел в борделе на рю де Орложе.

Если заглянуть под маску его непостоянного, мерзкого нрава, станет очевидно, что он сущий ребенок. Его хозяева, насколько я понимаю, не сделали ему ничего дурного, однако он так ненавидит их, что даже придумал некий миф – на самом деле откровенную клевету, изрядно приукрашенную, – о том, как впервые их встретил. Детали изменяются день ото дня, но главное сохраняется.

По утверждению карлика, Братья Ячменя – последние представители некой расы то ли демиургов, то ли шарлатанов, которых выгнали из Вирикониума несколько сотен, а то и тысяч лет назад во время Войны с гигантскими жуками. Обнаружив, что отныне им предстоит жить в пустынях Севера среди выгребных ям, эти существа сначала возводили города из каменных кубов, «сложенных так неплотно, что между ними ветер свистел», после чего начали отправлять себя в прошлое, более счастливое и весьма отдаленное. К настоящему времени большинство из них достигло этой цели. Города стоят заброшенные, населенные лишь миражами, картинами или обычными людьми, которые пытаются подражать беглецам. Что касается Братьев Ячменя, их оставили в настоящем в наказание за моральную ущербность, присущую им по природе. Их гнало туда, куда они идти совершенно не хотели… В итоге их каким-то образом занесло в наш город.

История весьма запутанная, зато по ней хорошо видно, какие чувства обуревают карлика. Всем, что у него есть, он обязан Братьям, хотя был бы рад, чтобы это было не так. Когда он рассказывает, его глаза стекленеют и становятся неподвижными, словно события, о которых он рассказывает, разворачиваются прямо перед ним, подобно трудноразличимой картине. Он сопровождает рассказ широкими, но неуверенными жестами. Очень живо описывает детали, особенно архитектуру, и обнаруживает большую изобретательность, повествуя о грехах Братьев Ячменя, которые помешали им последовать в прошлое за своими повелителями. Если даже он не верит в собственные россказни от начала и до конца, то выбора у него не остается.

Однажды ночью карлик говорил о городе, построенном этой расой на севере – а может быть, и на небе, хотя не объяснял, как такое возможно.

* * *

Люди в черных плащах как будто плывут в нескольких дюймах над землей, не касаясь тротуара. Время от времени ветер проносит над ними тени, и вся картина дрожит, как вода. Их лица бледны от напряжения: они хранят ужасные тайны. Их глаза широко раскрыты, взгляды равнодушны. Они отдались во власть ветра, который, задувая между каменными домами, бережно несет их вперед. Иногда раздается смех, который тут же стихает, словно придушенный. Мы рядом с ними кажемся грузными и неуклюжими.

Каждый из них может сделать что-нибудь для вас, если поверит, что вы откроете ему некую тайну, неизвестную остальным. По вечерам ветер снова и снова воет и плачет над пустошью, и с ним в город приходят огромные ящерицы и такие же огромные насекомые. Он разбрасывает по улицам пригоршни пепла и ледяного крошева, похожего на мраморный бисер. По воскресеньям мокрые тротуары усыпаны мертвой саранчой. Братья Ячменя сменили много городов, но этот оказался хуже всех. Я нашел их в сточной канаве, а теперь они пытаются загнать в сточную канаву меня!

Минут пять после этой тирады он молчал. Потом захотел взглянуть на нож, который выдал Эшлиму перед попыткой похищения. Он всегда просил показать его: возможно, эта вещь символизировала узы, которые связывали художника с ним.

– Этот нож достался мне там, на севере. – объяснил он. – Ох, и пришлось мне побегать! Еще как! Вы знаете, что мы имеем в виду, когда так говорим? Это означает: сделать дело – и ноги в руки, пока не потерял голову!

И он закружился по мастерской, скаля свои скверные зубы и делая неуклюжие выпады ножом, пока не запыхался.

– Да, на этом ноже кровь – с того самого момента, как он попал мне в руки. Нам довелось побывать в очень странных местах, скажу я вам. Мне и этому ножу!