Текст книги "Лотос и роза (СИ)"

Автор книги: Марья Зеленая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 24 страниц)

Стало чуть легче. Очертания все равно угадывались – длинное, неподвижное под складками, – но лица не было. Лица больше не было.

Только после этого Виктория встала. Крови натекло много – она и не думала, что в человеке столько. Темная лужа дошла до самой лестницы, заползла в швы между плитами, обогнула стеллаж. Виктория принесла из кухни ведро и тряпку. Опустилась на колени и начала мыть.

Вода почернела с первого раза. Тряпка набухла, отяжелела в руке. Виктория выжимала ее, относила ведро к дренажному стоку, выливала, набирала из бочонка снова. Дважды. Трижды.

Пятна, въевшись в поверхность камня, уходили с трудом. Виктория терла, пока не заболели руки.

Юньфэй попытался встать ей помочь. Она обернулась. Посмотрела на его перевязанное плечо, на алое пятно, проступившее сквозь бинты. Покачала головой.

– Сядь. Пожалуйста.

Он помедлил, потом опустился обратно. Она знала: ему тяжело смотреть и не помогать. Но это была ее работа. Не его.

Когда пятна исчезли, Виктория наконец отложила тряпку. Руки – мокрые, замерзшие, измазанные бурыми пятнами – держала на весу. Юньфэй полил ей из кружки, и она смыла кровь – тщательно, с мылом, которое нашлось на кухне, – и лишь тогда позволила себе опуститься рядом с ним.

Они сидели плечом к плечу, прислонившись к стене. Юньфэй прижимал раненую руку к груди. Виктория обхватила колени. Свет в окне под потолком был еще серый, утренний, и в нем медленно крутились пылинки.

Где-то наверху, очень далеко, прокатилась повозка – копыта по булыжнику, скрип колеса. Звук принадлежал другому миру – тому, где все шло своим чередом. В подвале же была только капля – где-то в углу, ровно, по одной, в одну и ту же точку на камне. Кап-кап! Виктория поймала себя на том, что считает. Сбилась на сорок седьмой и начала снова.

Юньфэй молчал. Его дыхание было неровным – он то задерживал его, то отпускал, и Виктория поняла: больно.

– Сильно болит? – спросила она.

– Терпимо, – ответил он.

Они опять замолчали. Виктория смотрела на окно – серый прямоугольник в каменной стене, мутный, в полосах старой пыли. Свет почти не менялся. День тянулся медленно, как тянется только тот день, который некуда деть.

Она опустила взгляд на свои руки. Кровь под ногтями засохла бурой каемкой, и Виктория долго смотрела на эту каемку, пока не поняла, что снова не чувствует своих рук. Она сжала кулак – ощутила, как ногти врезались в ладонь, – и отпустила.

Тошнота поднялась вновь – сначала где-то под ребрами, потом выше, к горлу. Виктория сглотнула.

Рука сама легла на живот. Виктория этого не сознавала, пока не заметила, как Юньфэй отводит взгляд от ее руки.

Он сидел напряженный, она ощутила это плечом. И молчал, как человек, который собирается заговорить и не знает, как начать.

– Юньфэй… – сказала она.

– Виктория… – одновременно произнес он.

Они оба остановились. Юньфэй чуть наклонил голову – мол, говори.

Она сглотнула еще раз. Как сказать это вслух. «Я в положении»? «У нас будет ребенок»? Слова из чужой жизни, из светских разговоров в Манчестере, где дамы шептались за веерами. Все это не подходило к подвалу, к Ричарду под мешковиной, к перевязанному плечу.

– Я... – начала она и осеклась.

Юньфэй молчал. Не торопил.

– Я не знаю, как сказать… – тихо произнесла Виктория.

Он посмотрел на ее руку – ту, что лежала на животе.

– Я знаю, – промолвил он.

Она вскинула голову.

– Лай Сийинь мне сказала, – продолжил Юньфэй. – Когда допрашивала. Сказала, что ты ждешь ребенка. – Он помолчал. – И что Небесный Царь к тебе не подходил.

Виктория ошарашенно смотрела на него.

– Ты знал?

– Знал.

Она опустила глаза обратно на свою руку. Ей не пришлось ничего говорить. Он знал. Все это время знал, нес это вместе с ней. И от того, что она была не одна, у нее защипало под веками.

– Как долго? – тихо спросил он.

– Чуть больше двух месяцев. – Голос дрогнул. – С храма.

Юньфэй закрыл глаза. Лишь на секунду – но Виктория увидела, как по его лицу пробежала судорога, как сжались на мгновение челюсти. Когда он открыл глаза, в них стояли слезы. Виктория никогда не видела, чтобы он плакал. Даже о Мэйхуа – даже о ней он говорил с сухими глазами.

Он медленно поднес руку к ее животу. Положил. Не сразу – будто сомневался, имеет ли право. Виктория накрыла его руку своей.

– Я боялась, ты так и не узнаешь, – сказала она. – Я думала, тебя нет в живых. И что он – единственное, что у меня осталось.

Юньфэй ничего не сказал. Лишь осторожно, едва касаясь, повел ладонью по ее животу – чуть ниже, чуть выше, – словно хотел запомнить это место на ощупь.

– Дитя… – сказал он наконец. Тихо, не ей – себе.

Потом он замолчал. Просто держал ладонь на ее животе.

В углу падала капля. Виктория прислонилась головой к его плечу – осторожно, чтобы не задеть рану, – и закрыла глаза.

* * *

Когда за окном стемнело, Юньфэй сказал:

– Пора.

Виктория поднялась. По затекшим ногам разбежались мелкие колючие искры, спину пришлось разгибать через боль. Юньфэй тоже встал, морщась, прижимая раненую руку у груди.

Они подошли к мешковине.

Юньфэй нагнулся, потянул – открылся сапог Ричарда, потом штанина, потом мундир, потом лицо. Виктория отвернулась прежде, чем увидела глаза. Глаза она уже видела утром – и больше не хотела.

– Тебе придется взять под мышки, – сказал Юньфэй. – Я одной рукой не смогу.

Викторию замутило.

– Хорошо, – выдавила она.

Опустилась рядом с телом. Заставила себя смотреть. Мертвое лицо Ричарда было обращено к ней. Приоткрытый рот, отвисшая челюсть, и глаза – распахнутые, остекленевшие, глядящие сквозь нее.

Виктория подвела руки под его плечи – сначала за лопатки, потом, перехватила под мышки. Голова запрокинулась ей на грудь – тяжелая, чужая. Виктория стиснула зубы и сказала себе: это уже не он, это предмет. Вцепилась в эту мысль, как в спасательный круг.

Юньфэй взялся за щиколотки, перехватив обе разом здоровой рукой.

– Готова?

– Да.

Они двинулись.

Лестница была узкой и крутой. Виктория шла спиной вперед, нашаривая ступень за ступенью. Тело Ричарда висело между ними мертвым грузом, тяжелое, окоченевшее. Ноги не сгибались, спина не подавалась, и нести его было все равно что тащить бревно.

Каждое движение причиняло Юньфэю боль – она слышала, как он сдерживает дыхание.

На кухне они опустили тело на пол, отдышались. Юньфэй стоял, опираясь о стол здоровой рукой, его лицо посерело.

– Дальше сможешь? – спросила Виктория.

– Смогу.

Подняли снова. Через кухню в прихожую. Виктория мельком увидела себя в зеркале. Бледное изможденное лицо, запавшие глаза – за эти дни она словно постарела на десять лет. Виктория отвела взгляд.

Начали подниматься наверх по скрипучим ступеням. Виктория считала их – одна, две, три, чтобы не думать о том, что несет. На двенадцатой Юньфэй выдохнул сквозь зубы, и она поняла: еще немного, и он не дотянет.

– Потерпи, осталось совсем чуть-чуть.

Наконец, дотащили до спальни.

Взгромоздили на кровать – их с Ричардом кровать, широкую, с балдахином. На эту кровать он швырял ее – за волосы, за плечо, когда давал волю рукам. А теперь эта кровать станет его погребальным костром.

– Мундир надо снять, – сказал Юньфэй. – Найдут пуговицы, и сочтут странным, что он спал не раздеваясь.

Виктория кивнула.

Они принялись за мундир. Пуговицы шли туго – плотное сукно набрякло, отяжелело от крови. Стянули рукава, выворачивая негнущиеся руки. От мундира поднимался тяжелый, железный дух крови, а сквозь него – кедр и бергамот. Викторию едва не стошнило.

Сапоги стянули вдвоем – окоченевшие ноги не отпускали. Юньфэй отставил сапоги к стене. Сняли запонки, ремень с металлической пряжкой, а дальше раздевать не стали – огонь все сделает сам.

– Гребень, – напомнил Юньфэй.

Виктория подошла к туалетному столику. Серебряный гребень с гравировкой лежал на привычном месте, в фарфоровой плошке. Она взяла его в руку. Гравировка была мелкая, тонкая – ее имя, гирлянда из листьев. Виктория секунду подержала его в ладони. Потом положила на тумбочку возле своей половины кровати.

– Здесь спала миссис Кэрроу. Здесь она лежала, когда упала лампа.

Юньфэй кивнул.

– Погоди, – сказал он. – Прежде чем мы обольем все керосином – пойдем со мной.

– Куда?

– В кабинет.

В кабинете он зажег лампу и поставил ее на пол, чтобы огонек не увидели в окно.

– Нам понадобятся деньги, – пояснил он.

– Но у меня нет денег, – растерялась Виктория. – Ричард держит... держал их в банке, мне кажется. Я никогда не видела, чтобы он хранил много дома. Только на расходы.

Вместо ответа Юньфэй подошел к стене напротив окна. У одной из панелей остановился. Провел пальцами по нижнему углу – надавил.

Тихий щелчок. Панель отошла от стены. За ней открылась ниша.

«Все это время здесь был тайник?» – удивилась Виктория. Шагнула ближе.

В свете лампы поблескивали серебряные и золотые монеты, китайские серебряные «лодочки». А под ними – пачка бумажных банкнот.

– Господи! – выдохнула Виктория.

Она никогда не видела столько денег сразу. Раз в неделю Ричард выдавал ей на хозяйство, заставляя отчитываться за каждую мелочь. А здесь, за дубовой панелью, лежало больше, чем годовое жалованье капитана. Намного больше.

И тут до нее дошло. Жалованья капитана на такое бы не хватило – ни за год, ни за десять. Эти деньги были другого рода. Их принес опиум и прочие грязные делишки, и каждая взятка, осевшая в его руке.

– Откуда ты узнал о тайнике? – спросила она.

– Наткнулся, когда обыскивал кабинет, – ответил Юньфэй, сгребая слитки в котомку.

Виктория вспомнила, как пробралась сюда со свечой искать улики в записной книжке мужа, но увидела перед собой человека в черном. Он зажал ей рот ладонью, и его ладонь пахла дымом и какими-то травами, и она тогда не закричала, хотя могла…

С той ночи прошла целая жизнь.

Юньфэй выпрямился, протянул ей пачку банкнот.

– Бери все. У нас мало времени.

Виктория кивнула и стала прятать деньги в одежду. Поношенная куртка Ван Лао – она нашла ее в каморке дворецкого и переоделась еще днем. За пазухой была складка, где китайцы носят всякую мелочь. Виктория запихнула туда большую часть купюр, остальное сунула за пояс штанов.

Когда ниша опустела, Юньфэй закрыл панель.

– Еще кое-что, – сказал он и достал из котомки две черные шапочки.

К каждой была пришита аккуратно заплетенная коса.

– По городу без косы не пройти, – пояснил он. – Патруль смотрит первым делом на голову.

Он протянул одну шапочку Виктории. Коса скользнула по ее пальцам – волос был жесткий, настоящий. И Виктория узнала его. Вспомнила храм, утро после той ночи, – и то, как она срезала Юньфэю косу, последний знак покорности Цинам.

Тогда, в храме, Виктория не поняла, зачем он прячет срезанные волосы. Теперь поняла.

Из одной косы он сплел две, поэтому они вышли в два раза тоньше. Виктория надела шапочку, убрав под нее свои пряди, а сверху – широкополую шляпу, чтобы прикрывать лицо. Юньфэй тоже натянул шапочку поверх отросших волос.

Когда деньги были спрятаны, Виктория двинулась к двери кладовой.

– Принесу керосина.

– Не нужно.

Она обернулась.

– Я думала, мы обольем весь дом.

– Зачем? – Юньфэй качнул головой. – Нам нужна одна комната. Спальня. Там он, там лампа, там все и начнется. – Он помолчал. – Если зальем весь дом – будет гореть отовсюду разом. Кто-нибудь увидит и подумает: так само не горит. А одна опрокинутая лампа в спальне – в это поверят.

– Хорошо. Значит, спальня.

Юньфэй вошел туда с двумя лампами. У одной открутил горелку и вылил керосин – обильно, не жалея – на кровать, на простыни, на тело Ричарда. Запах ударил резко, едко. Виктория отступила к двери, прикрыв нос рукавом.

Вторую лампу он поставил на ночной столик у изголовья, зажег фитиль, прикрутил пламя пониже. Лампа, забытая на ночь у постели. Самая обыкновенная вещь.

Потом он чуть сдвинул ее – к самому краю столешницы, так, чтобы стояла неустойчиво, на грани. Толкнуть такую во сне рукой, задеть одеялом – и она упадет. Никто не удивится. Лампы у кроватей опрокидываются. Дома от этого горят.

– Готова? – спросил он.

Виктория посмотрела на спальню в последний раз.

Гребень на тумбочке. Ричард на кровати, в рубашке, мокрой от керосина. Туалетный столик с лампой.

Она кивнула.

– Готова.

Юньфэй чиркнул спичкой. Желтый огонек дернулся между его пальцами.

Бросил.

Керосин у кровати вспыхнул – резко, с глухим выдохом, будто комната втянула воздух. Пламя побежало по луже, охватило ковер, поползло к стене.

– Уходим!

Они вышли в коридор, прикрыли за собой дверь – неплотно, чтобы огню хватало тяги. По лестнице – вниз. За спиной, наверху, уже разгоралось: треск, сухой и частый, потом звон лопнувшего стекла. Дым тянулся следом – выползал из-под двери спальни, стелился по коридору вдогонку. От него щипало глаза.

Засов черного хода поддался не сразу – те несколько мгновений, что Виктория с ним провозилась, показались ей бесконечными.

Наконец дверь распахнулась. Свежий прохладный воздух ударил в лицо.

Они выбежали в сад, по тропинке, к задней калитке. Юньфэй толкнул ее, и они вынырнули в темный переулок за домом.

Остановились.

Обернулись.

Дом горел. Окна второго этажа светились изнутри желтым, дрожащим светом. Где-то внутри что-то хлопнуло – треснуло стекло.

Виктория стояла и смотрела.

Кабинет, где он торговал чужими жизнями. Столовая, где она сидела напротив него, не решаясь поднять глаза. Спальня, где считала трещины на потолке, пока он брал то, что считал своим по праву.

И посреди всего этого – на кровати, под балдахином – он сам.

Огонь добрался до окон спальни. Стекло лопнуло, посыпалось вниз. Пламя выглянуло наружу, лизнуло раму, поползло вверх по стене.

– Идем, – тихо сказал Юньфэй.

Он взял ее за руку, и они свернули в темный переулок. Пахло помоями, сыростью, под ногами хлюпала грязь.

Позади трещало и рушилось то, что три с половиной года было ее миром.

Виктория не оглянулась.

Эпилог. Облако и слива

Эпилог. Облако и слива

Макао, три годя спустя

Узкая улочка остывала после дневного зноя. Закатное солнце ложилось на беленые стены длинными медовыми полосами, золотило терракотовую черепицу крыш. Пахло морем и нагретым камнем, а из лавки на углу тянуло пряностями.

День в квартале подходил к концу. Торговец фруктами накрывал рогожей корзины, женщина снимала с веревки выгоревшее белье, где-то выше по улице со скрипом затворяли ставни. Никто не спешил. Тени удлинялись медленно, и эта неторопливость была частью вечера – такой же, как соль на губах и тепло, поднимающееся от мостовой.

Томас Чен шел домой. Плечи и поясница ныли тем глухим, тупым гулом, который остается после целого дня за столом – бумаги, оттиски печатей, столбики цифр. Пришла большая партия контрактов на чай, и они с сеньором Силвой работали без перерыва. Три года назад Томас нанялся к старому португальцу клерком, теперь же они держали бюро переводов на двоих.

Усталость не давила, она разливалась ровно, по всему телу, обещая скорый отдых в кругу семьи.

– Добрый вечер, сеньор Чен, – с порога лавки окликнул сапожник.

– Добрый вечер, – отозвался он и кивнул, не сбавляя шага.

Имя прозвучало привычно, как сидит на ноге разношенная обувь. За три года оно перестало казаться чужим.

Впереди улочка сворачивала, и за изгибом уже ждал дом. Когда-то его жизнь свернула так же – только поворот был куда более крутым.

Тогда его звали Лян Юньфэй.

Темные переулки Шанхая. За спиной полыхало, и красное дрожащее зарево ложилось на стены впереди, плясало на лужах. Ее ладонь в его руке – холодная, стиснутая до боли. Они не оборачивались.

Низкая комнатушка без окон. Старый знакомый – фальшивомонетчик из триад – склонился над столом. Пахло тушью и горячим воском. Готовые документы легли перед ним – два новых человека, рожденные росчерком пера и оттиском поддельной печати.

Трюм торговой джонки. Мешки риса под спиной, тюки шелка, теснота и качка, от которой выворачивало нутро. Дни на воде слились в бесконечность. Виктория сидела рядом – бледная до серости, с запавшими глазами, – и он сжимал ее руку, иногда задерживая собственное дыхание, чтобы лучше слышать ее.

Макао на рассвете. Колокольный звон, крики чаек, соль на потрескавшихся губах. Берег, которого он не знал, но при виде беленых домиков и церковных шпилей на холме в утренней дымке ему вдруг стало легче дышать.

Бежать в Макао подсказал Робертс, когда Лян приходил к нему за советом перед неудавшимся побегом. Старинная португальская колония на юге Китая, гдемиссионер когда-то начинал свой путь. Земля, где смешанным браком никого не удивишь, и куда не дотянется рука британского закона.

Робертс написал рекомендательное письмо к отцу Мануэлу из миссии Святого Лаврентия. Седой португалец прочел письмо, поглядел на них и не стал задавать лишних вопросов.

Их крестили в католичество под прохладными сводами, в запахе ладана и воска. Лян стал Томасом, Виктория – Анной. Обвенчались тихо, без гостей.

Потом – лазарет при миссии, и он у двери, которую перед ним затворили. Изнутри доносились женские голоса и ее стоны, а после – крик, долгий, на исходе сил. Он ничего не мог поделать. Только стоять и сжимать кулаки.

Из китайского квартала доносилась колотушка ночного сторожа. Час Свиньи сменился часом Крысы. Потом часом Быка. Потом часом Тигра. Когда за дверью становилось тихо, эта тишина была страшнее крика: он ловил ее, не дыша, и ждал, что дверь отворится и ему скажут, что он потерял их обеих.

А потом ее крик оборвался другим криком – тонким, сердитым, незнакомым.

Колени подкосились, и он сполз спиной по стене на пол коридора, прежде чем понял, что плачет.

* * *

Лян остановился у своего дома.

Дверь подалась, и навстречу хлынуло тепло – запах риса, жареной рыбы, дымок от очага.

– Баба! Баба!

Юньмэй неслась к нему через прихожую – неуклюже, вперевалку, разбрасывая по дороге деревянные кубики. Косички растрепались, круглые щеки раскраснелись. Она тараторила на ходу, и в ее лепете мешались китайские, английские, португальские слова. Никто, кроме нее, не разобрал бы этой смеси, да и она едва ли разбирала.

Лян наклонился, подхватил ее под мышки, подбросил – она залилась тонким смехом. Прижал ее к себе. Юньмэй тут же обхватила его за шею, уткнулась носом в воротник и принялась рассказывать что-то важное, не смущаясь тем, что ее не понимают.

– Ты вернулся.

Виктория появилась в дверях кухни. Простое домашнее платье, фартук, рукава закатаны до локтей. Руки в муке, и на щеке – белая полоска, там, где она, должно быть, отвела прядь волос тыльной стороной ладони.

– А я уж думала, сеньор Силва тебя сегодня не отпустит. – Она вытерла руки о фартук, взяла у него из подмышки папку с бумагами, отложила на комод.

– Едва вырвался, – отозвался Лян. – Сказал, что дома меня ждут две очень требовательные дамы.

– И не соврал. – Уголок ее рта дрогнул.

Из кухни выглянула А-Поу – пожилая кантонка, маленькая и сухая, с гладко зачесанными седыми волосами и невозмутимым морщинистым лицом. Она пришла к ним служанкой незадолго до рождения Юньмэй и за три года незаметно стала чем-то большим.

Говорила мало, работала усердно, но порядок в доме держала твердой жилистой рукой. Юньмэй, едва выучившись говорить, окрестила ее «А-Поу» – бабушка. С тех пор все в доме звали ее именно так.

Она коротко кивнула, чуть заметно скользнула глазами по малышке – все ли в порядке, – и снова скрылась за дверью. Оттуда донесся частый стук ножа по доске.

За столом Юньмэй устроилась на высоком стульчике, который Лян сколотил для нее из светлого дерева. Есть ей дали свою ложку – это было ее главное достижение последнего месяца. Половину каши она отправляла в рот, половину – мимо: на подбородок, на слюнявчик, на стол.

Размазала по столешнице рисовое пятно, оценила, и гордо подняла на Ляна блестящие ореховые глаза. Потянулась пухлой ручкой за рыбой. Виктория с усмешкой отвела ее руку, положила ей на тарелку небольшой кусок и разломила палочками помельче.

Лян смотрел на дочь – на перепачканный подбородок, на сосредоточенное сопение над ложкой – и в эту минуту, посреди теплого пара над миской, его коснулось другое.

Один шаг.

В том подвале все держалось на одном шаге – на мгновении, что отделяло его от спускового крючка под пальцем Кэрроу. Опоздай он на миг – и ничего бы этого не было.

Ни этой комнаты. Ни стука ложки по столу. Ни муки на ее щеке.

Кровь горячо ударила в лицо, потом отхлынула, и стало холодно вискам. Он опустил взгляд в миску, переждал.

Поднял глаза и через стол посмотрел на Викторию – долго, словно убеждаясь, что она здесь. Она перехватила взгляд. Не спросила ничего – только улыбнулась в ответ, долго и тепло, и в этой улыбке было сказано все.

Лян медленно выдохнул. Взял палочки.

– Вкусно пахнет, – сказал он.

Какое-то время ели молча. Юньмэй стучала ложкой, тянула нараспев что-то свое.

– Сегодня на рынке встретила Кэлвертов, – усмехнулась Виктория. – Шли навстречу. И ровно тогда, когда полагалось бы поздороваться, миссис Кэлверт вдруг склонилась над прилавком с креветками с таким видом, будто узрела диковинки из кунсткамеры. А мистер Кэлверт сделал вид, что крайне увлечен набалдашником своей трости.

Она подцепила палочками овощ, положила дочери.

– Так и разошлись, не раскланявшись.

Лян хмыкнул. Британское общество Макао не приняло их с самого начала – китаец и англичанка, обвенчанные в католической церкви, не та пара, чью карточку оставляют на подносе.

Что ж, тем лучше. Среди англичан рано или поздно нашелся бы кто-нибудь из ее прежней жизни – из Калькутты или Шанхая – кто всмотрелся бы и припомнил.

Но миссис Кэрроу мертва. Капитан и его жена сгорели в своем доме на Бунде. Газета посвятила им сдержанный некролог, и этим строкам они были обязаны нынешним покоем.

– Зато, – добавила Виктория, – у меня сегодня была Маризия, дочка А-Цяо. Сыграла гавот целиком, ни разу не сбившись. Сидела потом такая довольная.

Матери ее учениц – китаянки, выданные за португальских торговцев, – очень гордились, что их девочек учит музыке, английскому и манерам настоящая англичанка из самой Англии. Этим семействам Лян и Виктория сразу пришлись ко двору, без карточек и подносов.

Общаясь с ними, и сама Виктория мало-помалу выучивалась говорить. Португальский давался ей нелегко, она путала окончания, но не отступалась, и теперь могла объясниться сама. Набралась и кантонских словечек – на рынке, от своих учениц, от А-Поу на кухне. А иероглифам ее обучал Лян, и она уже могла прочесть простую вывеску.

Ему же самому же языки покорялись легко: португальский он выучил за первую зиму, как когда-то, мальчишкой, английский в миссии Робертса.

– Старший внук дона Луиса наконец выстоял стойку всадника, – сообщил Лян. – Дрожал, кряхтел, но не сошел с места. Способный юнец.

После конторы он учил мальчишек основам боевых искусств. Отцы считали это полезной строгостью, а сыновья воображали себя странствующими мастерами из преданий, что с пеленок слышали от своих китайских бабок и матерей.

Лян посмотрел на дочь. Та отложила ложку и старательно возила пальцем по рисовому пятну.

Юньмэй. Облако и слива.

Имя пришло само – в ту ночь при миссии, когда крик за дверью обернулся новым криком, и ему наконец дали войти. Он сжимал в ладони выцветший шелковый мешочек, детскую вышивку Мэйхуа: неровные облака, кривоватая веточка сливы. И когда он взял на руки дочь – оба иероглифа сами легли в ее имя.

Для церкви ее записали как Софию. Виктория звала дочь так, и девочка охотно откликалась на оба имени.

Юньмэй широко зевнула, потерла кулачками глаза.

– Пора спать, – сказала А-Поу.

Она подняла девочку со стульчика, устроила на руках. Юньмэй сонно уткнулась ей в плечо, и А-Поу, напевая колыбельную, понесла ее наверх.

Внутренний дворик к вечеру остыл. Беленые стены еще хранили дневное тепло, но воздух уже стал прохладным. Виноградная лоза, оплетающая решетку над головой, чуть шевелилась – наверху гулял ветер с залива. В густеющих сумерках перекликались, устраиваясь на ночь, воробьи.

Лян вынес из дома вино и две глиняные чашки, поставил на стол. Виктория уже сидела в плетеном кресле – в легком домашнем платье, удобно подобрав под себя ногу. Подняла глаза, когда он подошел, и улыбнулась.

Он налил. Вино негромко плеснуло о стенки чашки.

В Небесном Царстве за это секли палками. И за вино, и за табак, и за другие земные радости – устав был суров и беспощаден. Лян пригубил. Терпкое тепло прокатилось по горлу, а вместе с ним пришла мысль о Нанкине.

Новости доходили обрывками – со слов чайных торговцев, из месячной давности газетных листков. Складывались они в одно. Цинское кольцо вокруг столицы сомкнулось, подвоза нет, в городе голод. Небесное Царство доживает последние дни.

Три года назад эти известия разорвали бы его пополам. Сейчас он принимал их спокойно – как принимают весть о давней болезни, исход которой заранее был предрешен.

Он не злорадствовал. Не корил себя. Те, с кем он сражался плечом к плечу, гибли сейчас за стенами Нанкина, а он был жив – но разве не заплатил он за свой выход полной мерой, кровью и страхом? Он просто свернул на другую дорогу, туда, где была эта лоза над головой и эта женщина рядом. И за все годы покоя, что прошли с тех пор, он ни разу об этом не пожалел.

– Опять Нанкин? – тихо спросила Виктория.

Лян не удивился. Она научилась читать его молчание.

– Город почти пал. Думаю, до осени все будет кончено.

Виктория помолчала. Потом накрыла его руку своей – просто, без слов утешения, которых тут и не требовалось.

– Хорошо, что ты не там.

– Да, – сказал он. – Хорошо.

Они посидели еще. Потягивали вино и уютно молчали, как молчат после долгого, приятного дня. На черном небе высыпали звезды, подмигивая сквозь шуршащую листву.

Виктория допила, поднялась.

– Я наверх. – Тыльной стороной пальцев тронула его плечо. – Не сиди тут долго. Мне без тебя холодно.

– Только зайду к Юньмэй, – сказал он и на миг накрыл ее руку своей.

В детской было сумрачно и тихо. А-Поу оставила на комоде лампу – в золотистом свете комната казалась меньше и теплей. Юньмэй спала на боку, прижав кулачок к щеке, разметав по подушке темные волосы – косички ей на ночь расплели.

На спинке кроватки висело саше.

Лян повесил его сюда в первые дни – шелковый мешочек с вышивкой десятилетней Мэйхуа.

«Я буду цветком сливы рядом с тобой, младший брат».

Так сказала Мэйхуа – давно, девочкой, еще до опиума, до всего. Долгие годы ее саше оберегало Ляна. Теперь оно будет хранить его дочь.

За ставнями ровно дышало море. От окна потянуло прохладой, саше качнулось – едва-едва – и снова замерло. Юньмэй глубоко вздохнула во сне.

Лян подтянул сползшее одеяло, укрыл ей плечо.

– Спи, маленькая, – шепнул он. – Спи крепко.

И вышел, оставив дверь приоткрытой.

КОНЕЦ