Текст книги "Лотос и роза (СИ)"
Автор книги: Марья Зеленая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)
Виктория сняла ночную сорочку, надела нижнюю рубаху и панталоны. Стояла, чувствуя на себе взгляд служанки. Но когда обернулась, Ли Мэй смотрела в пол. Намеренно. Упорно.
Не видит синяков. Делает вид, что не видит. Боится.
Ли Мэй молча взяла корсет, обернула вокруг талии Виктории. Затягивала шнуровку быстро, механически, не глядя на темные отметины на коже хозяйки. Когда корсет сжал ушибленные ребра, Виктория едва сдержала стон, но служанка даже не замедлилась. Просто продолжала работу.
Надев через голову платье, Ли Мэй торопливо застегнула крючки.
Виктория опустилась на стул. Служанка взяла щетку, начала расчесывать волосы – быстро, неловко. Торопливо собирала пряди, втыкала шпильки.
Молчание было абсолютным. Тяжелым. Пустым.
Виктория смотрела в зеркало на свое бледное лицо, на отражение служанки за спиной. Ли Мэй работала, не поднимая глаз. Ни сочувствия, ни осуждения. Только страх и желание поскорее закончить и уйти.
Когда прическа была готова, Ли Мэй отступила, коротко поклонилась и, схватив кувшин и использованные полотенца, быстро вышла. Дверь закрылась тихо, но поспешно.
Виктория осталась одна.
Внизу хлопнула дверь. Послышался голос Ричарда – ровный, вежливый, будто ничего не произошло.
Она закрыла глаза, собираясь с силами. Нужно спускаться. Нужно улыбаться. Нужно быть женой.
Глава 3. Медовый месяц
Глава 3. Медовый месяц
Шестнадцать ступеней между спальней и первым этажом.
Каждый шаг отдавался болью в теле. Ребра. Запястья. Бедро. Корсет стягивал грудную клетку, не давая вдохнуть, и Виктория двигалась медленно, осторожно, слушая звуки внизу. Звон посуды – Сяо Ли расставлял приборы.
Каким Ричард будет сегодня?
Последняя ступень. Виктория остановилась в дверном проеме столовой и увидела его.
Ричард сидел во главе стола в жилете и безупречно выглаженной рубашке. Утреннее солнце золотило его волосы, высвечивало правильные черты, которыми Виктория когда-то восхищалась.
Когда дверь скрипнула, он поднял взгляд от газеты и улыбнулся. Тепло, широко, словно он был искренне, по-настоящему рад ее видеть.
– Доброе утро, дорогая!
Голос был бодрым, приветливым, как будто они просто супружеская пара, начинающая обычный день.
Виктория замерла на пороге, чувствуя, как в горле застрял ком. Она смотрела на него – на его улыбку, на расслабленную позу, на чашку кофе в руке – и не понимала. Как он может вести себя так спокойно? Как он может улыбаться?
Ричард отложил газету и встал. Галантно, с той самой военной выправкой, которая когда-то покорила ее. Подошел к стулу справа от своего и отодвинул его.
– Я уж подумал, ты проспишь весь день. – Легкая усмешка в голосе. – Как спалось?
КАК СПАЛОСЬ?
Крик застрял внутри, запертый за стиснутыми зубами, а наружу вырвался только ровный, странно спокойный голос:
– Хорошо. Спасибо.
Виктория заставила себя войти в столовую. Запах его одеколона накрыл волной – кедр и бергамот, – и на секунду память хлестнула болезненными обрывками: карета, темнота, его руки...
Головокружение качнуло мир, и Виктория схватилась за спинку стула.
– Осторожно!
Его рука легла на ее локоть – галантно, легко, – но она чувствовала силу под этой легкостью и знала, что скрывается за галантностью. Все тело окаменело в ожидании удара, мышцы напряглись.
– Ты в порядке? – Он заглянул ей в лицо, слегка сдвинув брови. В голосе звучало неподдельное беспокойство. – Может, тебе прилечь?
– Нет. – Слово вырвалось слишком быстро. – Нет, я... я в порядке.
Она медленно опустилась на стул. Каждое движение отдавалось болью в ребрах, пояснице, бедре, но она не подала виду. Только внутри все кричало.
Ричард вернулся на свое место. Виктория сидела неподвижно, руки сложены на коленях, и смотрела на стол перед собой – белая скатерть, ваза с цветами, фарфоровый сервиз. Все выглядело так обычно, так мирно, словно ночью ничего не произошло.
– Ты выглядишь бледной. – Ричард наклонил голову, изучая ее. – Уверена, что не заболела?
– Просто устала. Бал был долгим.
Бал. Боже, бал был вчера? Казалось, прошла вечность.
Ричард понимающе кивнул.
– Да, вечер выдался... насыщенным.
Пауза длилась секунду, может быть, две. Потом он снова улыбнулся.
– Но ты была прекрасна. Все так говорили.
Виктория моргнула, не находя слов, и лишь произнесла:
– Благодарю.
Ричард потянулся к чайнику сам, хотя обычно это делал слуга. Сяо Ли застыл у стены, ожидая приказаний, но муж, казалось, не замечал его.
– Тебе, как всегда, с молоком?
Голос был почти нежным, как будто он действительно заботился о таких мелочах, как будто знал ее предпочтения и помнил о них. Виктория кивнула и смотрела, как он наливает чай в ее чашку, добавляет молока ровно столько, сколько нужно, берет серебряную ложечку и размешивает плавными движениями. Джентльмен, ухаживающий за дамой.
Он протянул ей чашку.
– Пожалуйста.
Виктория потянулась к ней. Пальцы не слушались – дрожь, которую она подавляла все утро, вырвалась наружу. Она взяла чашку слишком резко, слишком неловко.
Фарфор скользнул в пальцах. Чашка качнулась, и чай выплеснулся на белую скатерть. Темное пятно расплывалось быстро, безобразно.
Время остановилось.
Виктория замерла, непроизвольно втянув голову в плечи. Дыхание перехватило. Она не дышала, не двигалась, только смотрела на растекающееся пятно – тело помнило, что будет дальше, и готовилось к боли.
Нет, нет, нет... Я пролила! Я пролила чай!
Ричард замер. Она видела это боковым зрением – он застыл с чайником в руках, потом медленно, очень медленно поставил его обратно на поднос. Звук фарфора о серебро был оглушительным в тишине.
Секунда. Две. Три.
Виктория не поднимала взгляд. Сидела, вжав голову в плечи, руки судорожно прижаты к груди, все тело напряжено в ожидании удара.
Потом Ричард заговорил:
– Эй... Все в порядке.
Виктория не шевелилась. Не верила. Не могла поверить. Это, должно быть, ловушка.
Скрип отодвигаемого стула. Ричард встал и остановился рядом с ней.
Виктория сжалась еще сильнее, зажмурилась.
– Виктория. – Голос звучал пугающе мягко. – Посмотри на меня.
Она не могла. Не могла поднять голову.
Его рука легла на ее плечо легко, осторожно, и она вздрогнула от прикосновения, но заставила себя не отшатнуться.
– Это просто чай, дорогая. Не беда.
Виктория медленно открыла глаза и посмотрела на него. Он улыбался. Понимающе. Мягко. Почему он не злится?
– Ты вся дрожишь. – Его рука переместилась с плеча на ее ладонь, сжала пальцы успокаивающе, нежно. – Ты слишком чувствительна, дорогая.
Горло сжалось так, что она не могла говорить. Только смотрела на его руку, пытаясь разгадать, что скрывается за этой заботой.
Ричард выпрямился и позвал через плечо:
– Сяо Ли!
Мальчик подбежал, поклонился.
– Убери это. – Ричард указал на пятно. – И принеси миссис еще чаю. Свежего.
– Да, масса!
Муж вернулся на свое место, откинулся на спинку стула. Сяо Ли торопливо промокнул пятно салфеткой, принес новую чашку, налил чая, поставил перед Викторией и отступил к стене.
Ричард взял газету, словно ничего не произошло. Виктория смотрела на свежую чашку перед собой, на поднимающийся от нее пар. Не прикоснулась к ней.
Сяо Ли принес подносы с едой – яичница, поджаренный бекон, тосты, мармелад – и расставил тарелки на столе. Виктория смотрела на еду, и желудок скручивало от тошноты.
– Ты ничего не ешь.
Голос Ричарда заставил ее поднять взгляд. Он смотрел на нее, слегка нахмурившись.
– Что-то не так?
– Нет, я просто...
Виктория взяла вилку дрожащей рукой и отломила кусочек яичницы. Поднесла ко рту. Вкуса не было, только текстура – мягкая, скользкая. Она механически прожевала и заставила себя проглотить.
Ричард улыбнулся, довольный, и вернулся к своему завтраку. Он ел с аппетитом, говорил между укусами, листая газету.
– Знаешь, я думал... – Он отложил газету и откинулся на спинку стула. – О нашем будущем. Китай – страна возможностей. Золотое дно, если знаешь, где копать.
Его глаза блестели, и Виктория кивнула, заставляя себя играть роль хорошей жены. Быть внимательной. Задавать вопросы.
– Какие... – Голос дрогнул, и она кашлянула. – Какие возможности?
Ричард самодовольно усмехнулся.
– Всему свое время, дорогая. Пока скажу только – есть у меня одна идейка. Если дело выгорит, а оно выгорит, можно сорвать неплохой куш.
Он ждал реакции, и Виктория заставила себя встретить его взгляд.
– Это... Это звучит очень заманчиво.
– Заманчиво? – усмехнулся Ричард. – Еще как! Мы могли бы купить дом. Настоящий дом, не эту съемную развалюху. Ты могла бы принимать гостей, устраивать приемы, стать одной из первых леди британской общины. А может, лет через пять вернемся в Англию. Купим поместье в Девоншире. Или в Йоркшире. Будем жить как джентри. – Посмотрел на нее. – Ты бы хотела?
Хотела бы она?
В Англию. Домой. Прочь отсюда.
Но с ним. Всегда с ним.
– Да, – тихо сказала она. Потому что это был правильный ответ. – Конечно.
Ричард улыбнулся.
– Тогда так и сделаем. Я обещаю.
Он допил свой кофе, посмотрел на карманные часы и перелистнул газету.
– Кстати, завтра в шесть ко мне придут Харгрейвз и Темплтон. Тебе нужно будет принять их как полагается. Чай, легкие закуски. Справишься?
Виктория кивнула:
– Да. Конечно.
– Вот и хорошо. – Ричард выглядел довольным. – Харгрейвз – важный человек. Нужно произвести правильное впечатление.
Он вернулся к газете и небрежно добавил:
– Хагрейвз, возможно, приведет с собой какого-нибудь китайца. Посредника для наших деловых операций. – Усмехнулся. – Не пугайся, если увидишь желтую рожу в гостиной.
Виктория молча кивнула, глядя на остывающую чашку чая. Она к ней так и не прикоснулась.
Ричард снова взглянул на карманные часы и щелкнул крышкой.
– Мне пора.
Он встал, взял мундир, который висел на спинке стула, надел и застегнул пуговицы. Потом подошел к ней.
Виктория инстинктивно напряглась.
Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Губы были прохладными, касание длилось секунду, не больше. Она замерла, каменная, не дыша.
– Отдыхай, дорогая. – Рука легла на ее плечо легко, но она чувствовала вес этого прикосновения. – Ты выглядишь усталой. Может, прогуляешься в саду? Ты так бледна.
Голос звучал заботливо, как будто он действительно беспокоился о ее здоровье.
– Хорошо, – прошептала Виктория, глядя в пространство перед собой.
Его шаги по коридору. Голос в прихожей – он говорил что-то дворецкому. Дверь открылась.
Закрылась.
Тишина.
* * *
Виктория сидела одна в столовой, глядя на нетронутую чашку чая. Из гостиной доносилось тиканье часов – ровное, монотонное, бесконечное. Она считала удары, теряла счет, начинала снова, не зная, зачем.
Нужно что-то делать. Нельзя просто вот так сидеть.
Она встала, и боль в ребрах напомнила о себе острой вспышкой, но Виктория уже привыкала к этой боли, училась дышать вокруг нее. Вышла из столовой и направилась в гостиную.
Подойдя к книжному шкафу, она провела пальцами по корешкам. Байрон, Диккенс, Вальтер Скотт. Она вытащила первую попавшуюся книгу, не глядя на название, и села в кресло у окна.
Открыла на случайной странице.
«Когда мы двое расстались
В тишине и в слезах,
Твое сердце охладело,
А щека побледнела...»
Байрон. Тот самый томик, который он подарил ей четыре года назад.
Виктория перевернула страницу, попыталась читать дальше, но слова не складывались в смысл. Глаза скользили по строкам, мозг отказывался воспринимать. Она дошла до конца страницы и поняла, что не помнит ни единого слова. Начала сначала. Потом еще раз.
Бесполезно.
Закрыла книгу и положила ее на колени. Посмотрела в окно на набережную – шумную, оживленную. Носильщики на причале, лодки с гофрированными парусами на реке. Крики на незнакомом языке долетали даже сюда. Все здесь было чужим. Чужой мир, чужие лица, чужая речь.
Как моя жизнь превратилась в это?
Мысль возникла внезапно, и Виктория не попыталась ее отогнать. Закрыла глаза, и память потянула ее назад.
Манчестер, лето 1857 года.
Кладбище. Свежевскопанная могила. Надгробие еще не установлено – только временный деревянный крест с выжженными буквами: «Томас Эшворт. 1802-1857».
Виктория стояла у края могилы в черном платье, под черной вуалью. Глаза сухие – слезы закончились три дня назад, когда отец умер, и теперь внутри была только пустота, холодная и глубокая. Рядом мать в таком же черном, сгорбленная, постаревшая за три дня, смотрела, как гроб опускают в землю на скрипящих веревках.
Викарий монотонно читал молитвы. Людей было мало. Несколько соседей – те, кто еще не отвернулся от разорившихся Эшвортов. От банкротов отворачивались быстро. Компаньон отца скрылся с деньгами, и сердце Томаса Эшворта не выдержало известия о крахе.
Виктория смотрела на гроб на дне могилы и думала: «Что теперь будет с нами?»
Дом продадут за долги. Мебель уйдет с молотка. А она, дочь банкрота – никогда не выйдет замуж. Кто возьмет девушку без приданого? Кто захочет связать свою судьбу с семьей, запятнанной позором банкротства?
Будущее виделось унылым и серым. Гувернантка? Компаньонка пожилой дамы? Вся жизнь – в статусе приживалки, без дома, без будущего, без семьи.
Церемония закончилась. Люди расходились, кто-то пожимал матери руку, бормотал соболезнования. Виктория стояла рядом, кивала, машинально благодарила, не слыша слов.
* * *
Он появился через два месяца после похорон.
Октябрьский вечер, дождь барабанил по окнам съемных комнат на окраине Манчестера. Виктория сидела у стола с недоделанной штопкой, когда в дверь постучали. Мать удивленно подняла взгляд – гостей у них не бывало.
Виктория открыла дверь.
На пороге стоял офицер в военной форме. Высокий, широкоплечий, в красном мундире с золотыми эполетами. Светлые волосы, сильная челюсть, серо-голубые глаза. «Красивый мужчина», – это было первое, что она подумала, и тут же устыдилась собственной мысли.
Он снял фуражку и поклонился.
– Капитан Ричард Кэрроу. Я служил с вашим братом, с Томасом.
Томми. Брат, который умер два года назад от лихорадки в Индии. Письмо было коротким, официальным: «С прискорбием сообщаем...»
– Примите мои извинения за столь поздний визит, но я только вернулся в Англию и узнал о кончине вашего отца. Хотел бы выразить свои соболезнования.
Мать уже встала, подошла к двери, вытирая руки о фартук.
– Вы служили с Томми? – Голос дрогнул на имени сына.
– Да, мэм. Он был моим другом. Храбрым человеком, лучшим товарищем, которого можно пожелать.
Виктория видела, как глаза матери наполнились слезами, и быстро сказала:
– Пожалуйста, проходите, капитан.
Он вошел в их скромную обитель, и Виктория остро осознала убогость обстановки – потертая мебель, выцветшие обои, холод, потому что они экономили на угле. Но Ричард, казалось, этого не замечал. Сел на предложенный стул и начал говорить о Томми.
О службе в Индии. О храбрости брата. О том, как его любили товарищи, каким он был веселым даже в самые трудные дни. Голос Ричарда был теплым, полным искреннего уважения, и мать тихо плакала, а Виктория не могла отвести взгляд.
Он был так статен в своей безупречной форме. Так внимателен. Так добр. И когда он посмотрел на нее и сказал: «Томми часто говорил о сестре», – она почувствовала, как краснеет, и опустила глаза.
Мать была так благодарна его визиту, что, когда он собирался уходить, пригласила прийти снова.
– Вы всегда будете желанным гостем в нашем доме, капитан Кэрроу. Друзья Томми – наши друзья.
Он поклонился, и его взгляд задержался на Виктории – всего на секунду, но она это заметила.
– Благодарю вас, миссис Эшворт. Я буду счастлив навестить вас снова.
* * *
И он стал приходить. Сначала раз в неделю. Потом дважды. Приносил подарки – маленькие, скромные, но такие драгоценные в их нищете. Книги. Коробку шоколада из хорошей кондитерской. Цветы – белые розы для матери, розовые для Виктории.
Однажды он принес томик Байрона в кожаном переплете с золотым тиснением.
– Томми говорил, что вы любите поэзию, мисс Эшворт.
Виктория взяла книгу, и ее пальцы дрожали, когда она открывала страницу.
– Это... это слишком щедро, капитан.
– Ничего подобного. – Он улыбнулся. – Каждая леди должна читать Байрона.
Они гуляли по парку – с матерью в качестве компаньонки, соблюдая приличия. Ричард рассказывал о военных походах – экзотические земли, подвиги, победы над врагами Короны. Индия звучала в его рассказах как сказка, полная приключений и славы, и Виктория слушала, очарованная.
Он читал ей стихи. Байрона, которого она любила. Знал наизусть те же строки, что и она, и его голос был выразительным, глубоким:
«Она идет в красе ночной,
Подобно небесам полночным...»
Виктория краснела и опускала глаза. Сердце билось быстрее.
Два месяца прошли быстро. Слишком быстро, подумала Виктория позже, но тогда она не замечала. Не замечала, как настойчив был Ричард, как быстро все закрутилось, как он занял все пространство ее жизни. Она видела только внимание, заботу, то, что кто-то наконец заметил ее – не как обузу, не как дочь банкрота, а как женщину.
* * *
Декабрь. Холодный вечер. Они сидели в гостиной – мать оставила их одних на несколько минут, чтобы приготовить чай.
– Виктория... – Первый раз Ричард назвал ее по имени, не «мисс Эшворт». – Через три недели я должен отбыть в Калькутту. Полк вызывают обратно в Бенгалию.
Сердце болезненно екнуло. Она знала, что это произойдет – он офицер, служба зовет, – но не была готова к тому, как больно это прозвучит.
– Но не могу уехать, не сказав вам... – Он смотрел ей в глаза пристально, серьезно. – Я влюблен в вас. Вы самая удивительная женщина, которую я встречал. Умная, чувствительная, прекрасная.
Мир остановился. Виктория смотрела на него, не веря, не дыша.
– Станьте моей женой. – Он взял ее за руку. – Знаю, это слишком поспешно. Прошу прощения за то, что не могу предложить вам долгих ухаживаний, но времени нет. Корабль отходит в январе. – Он стиснул ее пальцы. – Поезжайте со мной. В Индию. Как моя жена.
Слова обрушились на нее, и она не успевала их осмыслить. Замуж? В Индию? Через три недели?
– Но я... у меня нет приданого...
– Думаете, меня волнуют деньги? – Он сжал ее пальцы еще крепче. – Мне нужны ВЫ. Ваша душа, ваше сердце, ваш ум. Я хочу заботиться о вас. Увезти из этого города печали. Показать вам мир. – Голос стал тише, нежнее. – Любить вас всю жизнь.
Он поднес ее руку к губам и поцеловал – долгий, нежный поцелуй внутренней стороны запястья, там, где кожа была тонкой и чувствительной, где быстро-быстро бился пульс.
Головокружение накрыло волной. Это было как в романах, как в стихах, которые она читала. Офицер, герой, рыцарь полюбил бедную девушку и спас ее от отчаяния и нищеты. Три недели? Безумно быстро, но разве не такой бывает настоящая любовь – всепоглощающей, внезапной?
– Да. – Голос дрожал. – Да, капитан Кэрроу... Ричард. Я выйду за вас.Я... я поеду с вами.
Он улыбнулся – искренне, широко, с облегчением и торжеством в глазах – и в тот момент она не видела ничего, кроме этой улыбки. Не видела, как быстро все произошло. Не видела, что он не дал ей времени подумать.
Видела только спасение. Будущее. Любовь.
* * *
Виктория открыла глаза.
Гостиная. Окно. Набережная за стеклом, где жизнь продолжала свое течение – лодки, носильщики, крики на чужом языке. Книга Байрона лежала у нее на коленях – тот самый томик, который он подарил четыре года назад.
Она провела пальцами по потертому кожаному переплету. Вспомнила, как он протягивал ей эту книгу в той маленькой гостиной в Манчестере, как светились его глаза, когда он читал ей стихи.
Вспомнила, каким галантным он был во время ухаживаний, как заботился о ней, когда она страдала от морской болезни по пути в Индию. Вспомнила сегодняшнее утро – как он наливал ей чай, как улыбался, как был терпелив, когда она пролила...
Он был добрым. Он умеет быть добрым.
Может, война так повлияла на него? Бенгалия, где он подавлял восстание – сожженные деревни, виселицы, расстрелы из пушек. Потом Пекин, резня, грабежи, все ужасы, о которых она слышала на балу... Конечно. Конечно, это изменило его. Любого бы изменило. Он видел такое, пережил такое – как можно требовать, чтобы он остался прежним?
А она... она не помогает ему. Провоцирует. Подслушивает то, что не должна. Внутренне осуждает. Он чувствует это. Конечно, чувствует – и это ранит его, злит.
И дети... три года брака, а детей нет. Любой мужчина имеет право расстроиться. Разозлиться. Это ее недостаток. Ее вина.
Виктория сжала книгу в руках.
Если бы она была лучше. Если бы старалась больше. Не провоцировала его, не осуждала, была покорнее, мягче... Тогда бы он вернулся к тому человеку, каким был в Манчестере. Доброму. Нежному. Любящему.
Он же был таким. Она помнила. Она это не придумала.
Просто нужно постараться. Быть идеальной женой. Не злить его. Не давать поводов. Тогда все наладится. Обязательно наладится.
Виктория посмотрела на книгу в своих руках, потом на окно.
Все будет хорошо. Если она постарается, все будет хорошо.
Она должна в это верить.
Иначе что у нее остается?
