Текст книги "Лотос и роза (СИ)"
Автор книги: Марья Зеленая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)
Сопротивляться? Драться, кричать, царапаться, когда Хун явится к ней? Страшно. Так страшно, что дыхание перехватывало при одной мысли. Скорей всего, Хун прикажет ее казнить. Хорошо еще, если быстро.
А она все-таки хотела жить. Хотела свободы, воздуха, света. Хотела быть с Юньфэем.
Но как?
Тем вечером она сидела у окна, глядя сквозь деревянную решетку на пруд и бамбуковую рощицу за ним. Небо медленно меняло цвет – из бледно-розового в густо-серый, из серого в глубокий черный. Одна за другой зажигались холодные звезды.
Обычно после ужина никто не приходил до утра. Дверь оставалась запертой. Но вдруг в тишине послышался шорох. Тихий, едва различимый.
Шелест ткани, легкие шаги по траве.
Виктория замерла. Сердце ударило сильнее. Из сумерек появилась фигура – тонкий силуэт в голубом платке.
Гуйлань.
Служанка быстро оглянулась по сторонам, затем шагнула к решетке. Просунула руку между прутьями и протянула сложенный листок.
Виктория схватила бумагу дрожащими пальцами. Прошептала:
– Спасибо.
Гуйлань кивнула – коротко, нервно – и тут же исчезла в темноте.
Виктория осталась одна. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах. Она бросилась к столику, где горела одинокая свеча.
Развернула бумагу. Глаза жадно пробежали по строкам:
Виктория,
Через три дня. Ночью.
Я буду ждать у твоего окна. Подпилю решетку заранее.
Не ложись спать. Будь готова.
Принесу мужскую одежду и веревочную лестницу.
Доверься мне.
Мы уйдем вместе.
– Юньфэй
Виктория прижала листок к губам. Глаза наполнились слезами. Она не плакала уже много дней, держалась из последних сил, а теперь слезы хлынули сами.
Он придет.
Он действительно придет за мной.
Страх и надежда смешались в груди так сильно, что стало трудно дышать.
А если нас поймают?
Виктория зажмурилась, прижимая записку к сердцу. Перед глазами встала картина: Лян на коленях перед Хуном, бамбуковые палки, кровь на каменном полу… или хуже – лезвие меча.
Она резко открыла глаза.
«Нет. Не думай об этом. Не сейчас».
Сожгла записку на свече, затем села на край постели, обхватила себя руками и начала медленно раскачиваться взад-вперед, пытаясь унять дрожь.
Три дня.
Всего три дня – и либо свобода… либо смерть.
Глава 35. Тень за ширмой
Глава 35. Тень за ширмой
Лян лежал среди валунов в тени бамбуковых зарослей. Место выбрал тщательно: отсюда прекрасно видно окно павильона Виктории, и в то же время укрытие почти надежно. Почти. Если патруль свернет с дорожки, заглянет за валуны – конец.
Солнце клонилось к закату, тени ползли по земле. До вечерней молитвы оставалось совсем немного.
Горло пересохло. Язык прилип к нёбу, губы потрескались. Воду не брал – лишняя помеха. Слюна во рту кончилась еще днем, глотать стало больно. Лян терпел.
Над ухом зудел комар – тонко, противно. Хотелось отмахнуться, но движение могло привлечь стражу. Насекомое село на шею. Лян почувствовал легкое щекотание крошечных лапок на вспотевшей коже. Не шелохнулся. Укус – под ухом вспыхнула жгучая точка. Зуд стал нестерпимым, но Лян лежал неподвижно. Комар напился и улетел.
Из павильона доносились тихие женские голоса, шорох шелка, легкие шаги по деревянному полу. Там – за этой стеной – Виктория. Дышит тем же воздухом, слышит тот же шелест бамбука на ветру.
Сердце сжалось – остро, сладко, мучительно. Лян медленно выдохнул через нос. Не думать о ней. Не сейчас. Думать – значит отвлекаться. Отвлекаться – значит погибнуть.
Под соседним валуном лежал мешок. Внутри – веревочная лестница, темная крестьянская одежда для Виктории, пилка с мелкими зубьями. Все готово.
Небо наливалось оранжевым и розовым – закат четвертой луны, красивый, как всегда в это время, когда воздух чист и прозрачен после весенних дождей.
Где-то на ветке магнолии выводила печальные трели иволга. В зарослях чирикали воробьи– вечерний хор перед сном.
Дверь павильона скрипнула. Послышались шаги по деревянному крыльцу. Лян замер. Пальцы впились в мох под ладонями.
Из-за угла показались две служанки в одинаковых серых платьях. За ними – она.
Виктория.
Сердце ударило так сильно, словно хотело вырваться из груди. Лян узнал ее мгновенно – по походке, по силуэту. Ее фигуру мягко обнимало светло-зеленое платье. Волосы уложены высоко, по-китайски, но несколько прядей все-таки выбились и теперь горели золотом в лучах заходящего солнца.
Она шла мелкими, сдержанными шагами, как учили наложниц – взгляд опущен, руки сложены перед собой. Но спина оставалась прямой, плечи – расправленными. Даже здесь, в чужом платье, в золотой клетке гарема, она не сломалась.
В груди поднялась горячая, почти невыносимая волна – смесь нежности, тоски и отчаянной, яростной любви. Пальцы скользнули к поясу, стиснули саше Мэйхуа. Ткань была нагретой от его тела. Лян сжал мешочек – память о сестре, обещание Виктории, все, ради чего стоило дышать.
Процессия двигалась по садовой дорожке. И перед тем, как свернуть, Виктория вдруг оглянулась. Быстро, будто случайно посмотрела прямо туда, где среди валунов и бамбука притаился Лян.
У него перехватило дыхание.
Она не могла видеть его – расстояние, сумерки, густая тень. Но смотрела именно в его сторону. Осознанно. Словно чувствовала его присутствие кожей.
Жар прошел по спине – от затылка до поясницы. Следом накатил холод. Лян жадно смотрел на Викторию, впитывая каждую деталь – светлые пряди, поворот головы, линию шеи, – запоминая, словно в последний раз.
Стражница окликнула Викторию. Та отвернулась и продолжила путь. Фигуры растворились в золотисто-фиолетовых сумерках.
Лян выдохнул – длинно, дрожаще. Пальцы разжались, выпуская саше.
Время пришло.
Он выскользнул из-за валунов, на ходу разминая затекшее тело. Прислушался. Над гаремом плыло протяжное пение псалмов – женские голоса сливались в заунывный гул.
Огляделся. Дорожки серебрились в сумерках, длинные тени деревьев лежали на земле.
Лян рванул к павильону. Прижался к стене, чувствуя, как сердце бьется о ребра. Вдох. Выдох. Дыхание выровнялось.
Скользнул к окну, выбрал нижний правый прутик. Начал пилить – короткими, осторожными движениями. Вперед-назад. Вперед-назад. Дерево поддавалось почти без сопротивления, опилки сыпались к ногам.
Время от времени он замирал, прислушивался. Ничего. Только далекое пение гимнов и шелест бамбука на ветру.
Первый прутик был перепилен. Лян перешел ко второму. Пила звенела тонко, едва слышно – как комар в ночной тишине.
Вдруг послышался шорох.
Не ветер. Не птица.
Что-то другое. Совсем рядом.
Лян обернулся. Пила выскользнула из пальцев и мягко упала в траву.
Из бамбуковых зарослей выходили фигуры.
Стражницы. Восемь. Кольцо сомкнулось в мгновение ока. В руках – сети с грузиками, длинные шесты с крюками, веревки. Хотят взять живым.
– Вперед! – выкрикнула старшая со шрамом через бровь.
Сеть взлетела в воздух. Лян крутанулся – тело изогнулось, как змея, уходящая от удара. Сеть прошла мимо, грузики просвистели на волосок от головы. Вторая летела следом – Лян присел, пропустил ее над собой и перекатился вбок.
Шест с крюком метнулся к ногам. Лян подпрыгнул, нога выбросилась вперед – пятка в грудь стражнице. Та отлетела, согнувшись пополам.
Но их было слишком много.
Кто-то бросил веревку – петля захлестнула запястье. Рывок. Ляна дернуло в сторону. Он не сопротивлялся – использовал силу врага, как учили в Лофушань: рванулся вперед по направлению тяги, кулак врезался стражнице в живот. Та выдохнула со всхлипом, согнулась. Но сзади уже свистел шест.
Развернулся – поздно. Крюк зацепил рукав, ткань затрещала. Лян потерял равновесие на короткий миг.
Этого хватило.
Сеть обрушилась сверху. Тяжелое плетение накрыло плечи и голову, грузики больно ударили по спине. Лян рванулся, пытаясь сбросить сеть, но ее уже тянули с четырех сторон.
– Держать! Не отпускать!
Он боролся – отчаянно, яростно, слепо. Ударил кого-то в колено. Хруст, крик. Впечатал локоть в чье-то лицо. Но сеть опутала руки. Веревка захлестнула запястья – раз, два, затянули. Еще одна вокруг ног.
Сверху навалились сразу несколько тел. Чье-то колено вдавилось между лопаток, лицо прижали к земле – во рту песок и привкус солоноватой крови. Руки вывернули за спину, стянули веревками.
– Попался! – выдохнула женщина, прижимающая его коленом. – Госпожа будет довольна.
Лян закрыл глаза. В груди разливалась тяжелая, горькая пустота.
Это конец.
* * *
Камера тонула в полумраке. Тени от факела извивались, словно живые, то вытягиваясь к потолку, то сжимаясь в уродливые силуэты. Сырой воздух пропитался запахом плесени, засохшей крови и человеческого страха, въевшегося в камень за многие годы.
Лян висел, как муха в коконе паутины, подвешенный к толстой балке под потолком. Веревки впивались в запястья. Грудь стянута тугими узлами – каждый вдох требовал усилий, ребра сжаты, словно в железных тисках. Ноги безвольно покачивались в пустоте.
У дальней стены стояла ширма – красивая, дорогая, с журавлями на шелковых панелях. Она казалась издевкой в этом сыром каменном мешке.
У выхода застыли две стражницы. Красные одежды, красные платки на головах, в руках мечи. Лица бесстрастные, глаза холодные. Они не говорили. Только смотрели.
Время растянулось в бесконечную, тягучую боль.
Вдруг за ширмой тихо скрипнула дверь. Стражницы почтительно склонили головы.
Раздался шелест одежд, и на шелковой панели появилась тень – невысокая женщина с горделивой осанкой.
– Я Лай Сийинь. Первая жена Небесного царя. Хозяйка гарема, – надменно протянула она. – Кто ты такой?
Лян молчал. Горло горело, язык прилип к нёбу. Повисла тяжелая тишина. Лишь веревка поскрипывала под его весом.
Лай Сийинь повторила терпеливо, почти ласково:
– Зачем ты пришел в гарем?
– Ошибся, – выдавил Лян. – Думал... сокровищница.
Тень насмешливо качнула головой:
– Лжешь. У тебя веревочная лестница. Одежда. Кого ты хотел освободить?
Лян сглотнул. Попытался снова:
– Хотел ограбить. Слышал... во дворце золото, драгоценности...
Тень вновь качнула головой – нетерпеливее, резче. Рука взметнулась небрежным жестом.
Стражница шагнула вперед, замахнулась бамбуковой палкой.
На ребра обрушился удар. Огонь полоснул по боку, пробежал к позвоночнику. Дыхание оборвалось – воздух вышел хрипом, похожим на всхлип. Лян закашлялся. Тело дернулось в петлях, туже затягивая узлы.
Тень за ширмой спокойно ждала, пока стихнет кашель. Затем повторила – ровно, будто ничего не произошло:
– Зачем ты пришел?
Лян молчал, часто дыша, пытаясь справиться с болью в ребрах.
Палка взлетела снова – свистнула в воздухе, врезалась в бок. Дыхание прервалось. Второй удар пришелся выше, третий – ниже. Перед глазами поплыли черные пятна.
– Достаточно.
Стражница остановилась, палка замерла в воздухе.
– Я знаю все. Ты пришел за иноземкой. За Викторией.
Пальцы судорожно скрючились за спиной, ногти впились в ладони.
– Как вы... – вырвалось у Ляна.
– Гуйлань, – насмешливо бросила тень.
В ушах зазвенело. Лян ошалело уставился на нее, губы разжались, но звука не вышло.
– Гуйлань? – просипел он.
– Да. – Лай Сийин с удовлетворением кивнула. – Она всегда была предана мне, как и все остальные в этом дворце. Сразу же доложила мне обо всем. И я… приказала ей вам помогать. И докладывать мне.
Внутренности скрутились болезненным узлом. Гуйлань. Та, что смотрела с сочувствием. Та, чьи руки дрожали, передавая записки. Все – наигранно. Все – по приказу этой женщины. Дурак. Слепой, наивный дурак.
– Я читала вашу переписку. – Тень переместилась вдоль ширмы плавно, как тигр, обходящий добычу. – Знала, что вы замышляете. Ждала, когда ты придешь.
Остановилась, склонила голову чуть набок – в игривом, издевательском жесте:
– И ты пришел. Глупец.
Ярость взметнулась к горлу, взорвалась в глазах красными вспышками. Лян отчаянно рванулся в петлях. Веревка скрипнула, натянулась до предела.
– Виктория… – выдавил он сквозь сжатые зубы. – Что вы сделали с ней?
– Она в безопасности. Пока, – равнодушно ответила Лай.
«Пока». Страх ледяными змеями расползался в животе.
Тень скользнула вдоль ширмы, размышляя вслух:
– Думаю, мне следует донести обо всем Небесному Царю. Он прикажет тебя казнить. Медленно. Мучительно.
Остановилась. Повернулась к нему.
– И ее тоже.
– Нет! – голос сорвался на крик. – Виктория невиновна! Она ничего не знала о побеге!
Тень качнула головой – назидательно, как учитель, объясняющий прописные истины нерадивому ученику:
– Лжешь. Она отвечала на твои записки. Планировала бежать. Это измена Небесному Царю.
Лян закрыл глаза. Замедлил дыхание – длинный вдох, мучительный выдох. Паника душила, сжимала горло, но паника здесь не поможет. Думать. Найти то, что заставит ее отступить.
Открыл глаза, посмотрел на тень:
– Казните меня. Но отпустите Викторию. Она ничего вам не сделала.
– Не сделала? – прозвучало с издевкой. – Хун уже давно назначил преемником нашего сына. Все было предрешено, пока не появилась она…
Лай не закончила, но было ясно: она боится не только за сына. Боится стать ненужной, потерять влияние, власть.
Страх можно использовать.
– Если вы донесете Небесному Царю, – осторожно начал Лян, – разразится скандал.
Тень не шелохнулась, но он почувствовал – она слушает. Внимательно, напряженно.
– Иноземка пыталась бежать от Небесного царя, – продолжил он. – Хун потеряет лицо. Люди будут говорить: она предпочла умереть, лишь бы не быть с ним.
Лай молчала. Не двигалась, но в этой неподвижности чувствовалось напряжение – тугая, натянутая до предела, струна.
Наконец она шевельнулась:
– Продолжай.
Лян сглотнул, собираясь с силами. Каждое слово давалось с трудом – боль в ребрах мешала сосредоточиться:
– А что если Хун ее простит? Казнит только меня. А даже если казнит нас обоих – люди станут шептаться. Сомневаться в его божественности. В его силе.
Лай слушала, чуть наклонив голову. Лян продолжал:
– Но если Виктория просто... исчезнет...
Тень подалась вперед – силуэт четко обрисовался на тонком шелке:
– Исчезнет?
– Якобы умрет. Тихо. От «внезапной болезни». Никакого скандала. Никакой потери лица.
Лай не ответила, и он продолжил:
– Мы сбежим, и вы больше никогда нас не увидите. Останетесь первой женой, а ваш сын – наследником Небесного Царства.
Тишина затянулась. Лян слышал собственное сердцебиение – громкое, оглушительное, отдающееся в висках. Потом тень медленно переместилась к краю ширмы, остановилась там. Наконец, равнодушно произнесла:
– И что же мне мешает просто ее убить?
Холод затопил живот, разбежался по телу ледяными иголками. Лян рванулся в петлях.
– Это грех!
– Грех? – насмешливо переспросила Лай.
– Вы же верите в Небесного Отца. В учение Хуна. – Слова вырывались судорожно, горячо. – Убийство невинной – грех. Грех, который не смоешь никакими молитвами.
Тень не издала ни звука.
– Позвольте нам уйти, – настаивал Лян. – Проявите милосердие. Небо воздаст вам за вашу доброту.
Лай долго молчала, затем надменно произнесла:
– Ты смеешь говорить мне о грехе? Но разве ты сам не принял обеты? Разве ты не клялся в воздержании?
Горло сжалось. Лян догадался, к чему она клонит.
– Ты согрешил с ней, – продолжила Лай. – С иноземкой.
– Нет, я не...
– Не лги мне! Лекарша осматривала ее. Нашла…
Лян замер. Дыхание остановилось.
– Что нашла?
– Она беременна.
Сердце ухнуло вниз, заколотилось где-то в животе. Губы разжались, но вместо слов – только хрип.
– Беременна? – выдавил он наконец.
– Да, – кивнула Лай.
Пальцы за спиной сжались до хруста. Лян ошарашенно уставился на тень:
– От... от Небесного царя?
Лай качнула головой:
– Хун не прикасался к ней. Еще не успел. – Она чуть наклонилась вперед. – Зачатие произошло в начале третьей луны.
Мысли лихорадочно завертелись. Начало третьей луны. Ливень. Храм. Ночь, когда все рухнуло, когда он нарушил обет, когда мир сузился до ее губ, ее кожи, тепла...
От меня. Ребенок от меня.
Он закрыл глаза. Выдохнул – резко, судорожно, со всхлипом. Губы задрожали, он стиснул зубы, чтобы остановить дрожь, но она распространилась по всему телу – руки, плечи, грудь. Открыл глаза, посмотрел на тень затуманенным взглядом.
– Значит, ты не отрицаешь, – сказала Лай.
Лян медленно кивнул.
– Да, – прошептал хрипло. – Я нарушил обет.
– Знаешь, какое за это наказание?
– Знаю. – Он поднял голову, прямо посмотрел на тень. – Смерть.
Та кивнула – удовлетворенно, как дознаватель, добившийся признания у преступника. Двинулась к двери.
– Подождите! – Лян сорвался на крик. – Пожалуйста!
Лай остановилась.
– Дайте нам уйти! Скажите Хуну, что она умерла от болезни. Мы исчезнем навсегда! – слова вырывались сбивчивым потоком. – Вы никогда не услышите о нас. Клянусь! Клянусь памятью сестры!
Замолчал на мгновение, собрался с силами, продолжил – тише, с отчаянной, срывающейся искренностью:
– Она невиновна. И ребенок… – голос дрогнул, сломался. – Невинное дитя. Оно не просило родиться. Не выбирало родителей. Пожалуйста... дайте ему жить!
Тишина. Лян слышал каждый звук: скрип веревки, собственное хриплое дыхание, потрескивание факелов.
Рука за ширмой поднялась. Пальцы с длинными острыми ногтями коснулись края резной рамы. Провели по дереву медленно, задумчиво, словно читая что-то незримое в узорах. Остановились. Отпустили.
Затем скрипнула дверь. Свет фонаря дрогнул, заплясал на стенах, потом исчез – Лай забрала его с собой. Дверь закрылась.
Стражницы выпрямились, развернулись, молча вышли. Засов лязгнул снаружи – металл о металл.
Лян висел неподвижно, боль пульсировала в плечах, в ребрах, в руках. Но она была едва ощутимой по сравнению с тем, что творилось в душе.
Она не отказала. Надежда есть.
Тонкая, хрупкая, как паутинка. Но есть.
Глава 36. Туман над Янцзы
Глава 36. Туман над Янцзы
Молитва закончилась.
Женщины поднимались с колен. Шелестели платьями, постанывали, разминая затекшие ноги. Стражницы стояли у дверей, наблюдая за порядком. Все как всегда.
Виктория шла к выходу вместе со всеми.
Она давно научилась растворяться в потоке. Глаза в пол, руки перед собой, шаг ровный, сдержанный – наложница, которой некуда спешить.
А внутри все кипело.
Она шла, а перед глазами стояло окно ее павильона. К этому часу Юньфэй уже, должно быть, закончил с решеткой.
«Только бы его не заметили… Только бы он успел…»
Ночь была теплой, ласковой – луна заливала сад серебристым сиянием, бамбук тихо шелестел на ветру. Группа редела: наложницы со служанками сворачивали к своим павильонам. Виктория чуть замедлила шаг, чтобы дать Юньфэю еще немного времени.
Вода в большом пруду застыла черным зеркалом. Лотосы закрылись на ночь, белые бутоны чуть светились в темноте. Дорожка проходила сквозь круглый проем в каменной стене – Виктория ступила в него и по ту сторону увидела двух стражниц.
Они явно поджидали ее.
Без слов шагнули навстречу, взяли под руки. Повели. Не к павильону. В другую сторону.
Сердце заколотилось, по спине пробежал холодок. Вопросы теснились в голове —куда, зачем, что случилось ? – но Виктория не произнесла ни одного. Здесь вопросы не помогали. Здесь все решалось без нее.
Сад вокруг был тем же – бамбук шелестел, лотосы спали на воде, луна серебрила дорожки. Все как всегда. Только она шла не туда, куда должна была идти, и с каждым шагом ее павильон становился все дальше, а холодный ком в груди – рос.
Ее привели к неприметному строению в отдаленном уголке сада – она никогда здесь не была. Дверь открылась, Викторию завели внутрь.
Снаружи лязгнул засов.
Темнота. Пыль. Застоявшийся воздух нежилого места. Никакой мебели, кроме тонкой циновки на полу, ночного горшка и глиняного светильника без масла.
Виктория бросилась к окну.
За ним – глухая белая стена в двух шагах. Ни пруда, ни бамбука. Только камень и узкая полоска ночного неба наверху.
Она прижалась лбом к деревянным прутьям, пытаясь заглянуть влево, вправо. Ее павильон был где-то там, на другом краю сада. Отсюда ничего не было слышно.
«Переселили… Меня просто переселили…» – попыталась успокоить она себя.
Мало ли, может ее павильон понадобился для кого-то другого. Лай Сийинь приказала. Просто так.
«Это совпадение. Они ничего не знают о побеге. Откуда им знать?»
Но что-то уже поднималось снизу – не мысль, не страх, а что-то телесное, тупое, неотвратимое. Виктория почувствовала это за секунду до того, как поняла, что происходит. Желудок скрутило, к горлу подкатила волна.
Она едва успела.
Рухнула на колени перед ночным горшком, и ее вырвало остатками обеда. Потом стояла на четвереньках, упершись лбом в прохладную стену, и дышала – осторожно, маленькими вздохами, пока тошнота не прошла.
Поднялась. Вытерла рот тыльной стороной руки. Вчера утром было то же самое. Она тогда решила – страх, волнение перед побегом. Списала и забыла.
Сейчас эта мысль пришла и ушла, не задержавшись – слишком много всего другого занимало место в голове.
Виктория снова прижалась ухом к оконной раме. Тишина.
Что, если его схватили… Что, если он сейчас где-то там, в темноте, связанный, избитый… Или хуже.
Она закрыла глаза. Горло сжалось так, что стало больно дышать. Она представила, как Юньфэй ждет ее среди бамбука и валунов. Ждет, когда она вернется с молитвы...
«Нет. Это совпадение. Мне просто поменяли комнату. Они ничего не знают».
Но она уже не верила даже себе.
Виктория прошлась от двери к окну. Четыре шага туда, четыре обратно. Каменный пол холодил ступни даже сквозь обувь. Остановилась посреди комнаты, обхватила себя руками. Ее колотила дрожь.
«Юньфэй… пожалуйста… почувствуй. Уходи сейчас…»
Луна медленно ползла по небу – Виктория видела ее краешек через окно. Следила за ней, как за последней ниточкой надежды.
И с каждой минутой, с каждым вздохом надежда таяла, оставляя после себя лишь холодную, тяжелую пустоту.
* * *
Ее разбудили шаги.
Виктория открыла глаза, сидя на циновке у стены. Тело онемело, шея затекла – должно быть, она все-таки провалилась в тяжелый, беспамятный сон под самое утро. Но шаги услышала мгновенно. Твердые. Целенаправленные. Не мягкое шарканье служанок.
Ее бросило в жар.
Они пришли за мной.
Лязгнул засов, распахнулась дверь. На пороге стояли четыре стражницы. Виктория не успела встать – ее уже подняли на ноги.
Завязали глаза.
Так не водят на завтрак.
Так водят, когда не хотят, чтобы запомнила дорогу. Или когда дорога уже не имеет значения…
Ее вывели в сад – воздух стал свежее, утренняя влага коснулась лица. Поворот. Еще один. Скрип двери, ступени вниз – неровные, каменные, рука стражницы крепко держала под локоть, не давая споткнуться.
Запах изменился. Плесень. Земля. Темнота, которая пахнет иначе, чем темнота наверху. Что-то старое, замшелое, пропитанное сыростью многих лет.
Подземный ход.
Виктория шла, едва передвигая ноги. Старалась не думать о том, куда ее ведут. Не думать о топоре, о плахе, о том, как быстро или медленно это произойдет. Но мысль все равно царапала в горле осколком: «Это конец. Это конец. Это…»
И вдруг – вспыхнул образ.
Июньское утро. Английский сад после дождя. Запах мокрых роз, свежий, густой, совсем не похожий на тяжелые благовония гарема. Качели под старым вязом. Шершавая веревка натирает ладони, Томми толкает сзади. Она взлетает – высоко, выше изгороди, выше розовых кустов, и визжит от восторга:
– Выше, Томми! Еще!
Брат смеется – громко, беззаботно, как умел только он. Толкает снова. Небо качается, зелень сада внизу, ей десять лет и все хорошо, и все еще впереди…
Виктория шла по подземному коридору, а этот образ держался перед глазами – яркий, осязаемый, живой. Она цеплялась за него изо всех сил. За скрип качелей. За мокрую траву. За смех брата, которого уже шесть лет как нет в живых.
Шли долго. Коридор поворачивал, сужался, снова расширялся. Один раз пришлось пригнуться – так низко опустились своды. Земля под ногами сменилась каменными плитами, потом снова землей. Стражницы не замедляли шаг.
Другой образ пришел без спроса – и этот был больнее.
Нагретый солнцем камень у края тропы. Долина внизу – солнечно-желтые рапсовые луга, заливные рисовые поля, белый туман в низинах, деревня у подножья холма.
Щебетали птицы, гудели пчелы. Юньфэй что-то рассказывал о своей деревне, вертя между пальцев травинку.
Она смотрела на его руки – на то, как он объясняет что-то совсем простое, что не имеет значения, —и не думала ни о чем, просто была здесь.Теплый камень под ладонями. Медовый аромат цветов. Его голос – мягкий, спокойный.
Ничего особенного. Просто – хорошо.
«Неужели я больше никогда его не увижу?»
Виктория споткнулась о выбоину в полу. Стражница подхватила, не дала упасть, потащила дальше.
Идти. Просто переставлять ноги. Не думать о том, что ждет в конце этого коридора. Не думать. Просто идти.
Подземный ход, казалось, не кончался. Запах плесени въедался в легкие, где-то звонко капала вода. Виктория шла и думала об одном:быстро или медленно? Говорят, если палач умелый, то быстро. Говорят...
И вдруг – воздух изменился.
Затхлость отступила. Пришло что-то живое, влажное, с привкусом тины и открытого пространства. Виктория подняла голову – туда, откуда тянуло этим новым воздухом.
Стражницы остановились. Звяканье ключей, поворот замка, скрип несмазанных петель.
Запах ударил в лицо: вода, рыба, мокрое дерево. Река.
С глаз стянули повязку. Виктория невольно зажмурилась. Стояла так секунду, две – чувствовала на лице свежий ветер, слышала, как плещет вода и перекликаются чайки.
Открыла глаза.
Из ослепительной белизны сначала проступила Янцзы – широкая, мутная, с медленным течением, которое несло водоросли и пену.
На пристани стояла фигура.
Темный плащ, надвинутый капюшон. Спиной к Виктории – неподвижно, глядя на реку. Утренний туман стелился над водой, размывал очертания, делал силуэт зыбким, почти нереальным.
Сердце встрепенулось в груди.Неужели это...
Фигура медленно повернулась.
Плащ качнулся. Рука поднялась – неторопливо, без спешки – и откинула капюшон.
Виктория увидела лицо.
И первым, что она различила в утренней дымке, был взгляд. Спокойный, оценивающий, с усмешкой в уголках губ.
Он наслаждался.
Видел ее лицо и наслаждался.
– Виктория, – мягко произнес он. – Моя дорогая жена.
Это не может быть правдой! Это кошмарный сон! Я сплю и сейчас проснусь!
Но она не просыпалась.
Он сделал шаг вперед. Потом еще. Запах ударил в лицо раньше, чем Виктория успела отшатнуться – кедр и бергамот, тяжелый, до тошноты. И три года вернулись разом – не воспоминаниями, а ощущением: мурашками по коже, сжавшимся желудком, замиранием сердца.
Липкий, въедливый страх – тот самый, что заставлял прислушиваться к шагам в прихожей еще до того, как он открывал дверь. Угадывать его настроение по тому, как скрипит половица. Готовиться.
Виктория не могла говорить – слова застряли в горле. Только смотрела на это лицо, что преследовало ее в кошмарах, на эти глаза, холодные, как зимний лед.
Ричард протянул руку, коснулся ее щеки. Виктория дернулась, но наткнулась спиной на стражницу позади.
Пальцы небрежно взяли ее за подбородок, задрали лицо вверх. Виктория смотрела в эти светлые, пустые глаза и слышала в ушах собственный оглушительный пульс.
– Где... – хрипло выдавила она. Осеклась.
Его глаза блеснули тем особым удовольствием, которое он испытывал, когда причинял боль.
– Твой китаец? – слово из его уст прозвучало как плевок. – Мертв, дорогая.
Из нее вырвался звук – странный, животный, не похожий ни на что человеческое.
– Ты лжешь, – прошипела она.
– Зачем мне лгать? – Он наклонился ближе, окутывая ее удушливым смрадом табака. – Твоего спасителя больше нет. Наши китайские друзья о нем позаботились.
Пальцы сжали подбородок сильнее.
– Думала, я тебя не найду? Идиотка. Ты никуда от меня не денешься.
Он резко отпустил, почти отшвырнул ее от себя. Виктория упала бы, если бы не натолкнулась на стражницу.
Ричард одернул плащ и взял ее под руку.
– Идем.
Виктория пошла. Ноги двигались сами – три года намертво вбили в нее это правило: когда он говорит «идем», ты идешь. Он придерживал ее под локоть – не грубо, почти бережно, для тех, кто смотрит со стороны. Любящий муж, нашедший заблудшую жену.
У края пристани покачивалась шлюпка. Ричард шагнул первым, протянул руку. Виктория спустилась сама, не коснувшись его ладони. Он не настаивал.
Шлюпка отошла от берега. Гребцы работали молча, весла входили в воду почти без звука. Янцзы была тяжелой и серой, у весел курчавились мелкие буруны. Виктория смотрела на воду – внутри было то ватное оцепенение, когда слишком много всего навалилось, и ни одна мысль не может дойти до конца.
Они обогнули заросший ивняком островок. За ним притаился пароход. Высокий, темно-серый, с гребными колесами и трубой, из которой тянулась струйка дыма. На носу и корме грозно чернели орудия на поворотных станках.
Шлюпка подошла к борту, спустили веревочный трап. Ричард поднялся первым, кивнул Виктории.
Она полезла следом – руки держались за веревку, нога находила перекладину, потом следующую. Тело делало все само, без ее участия. В голове царила пустота.
Палуба. Скрипучие доски под ногами. Матросы молча расступались перед ней.
Бергамот и кедр не отпускал – Ричард говорил что-то офицеру у мачты. Виктория стояла в шаге от него и не слышала ни слова. Смотрела на воду за бортом – равнодушную, мутную.
Юньфэй мертв.
Мысль пришла без предупреждения – тихо, почти спокойно, и именно эта тишина была страшнее всего. Не крик. Не надрыв. Просто факт, который лег на дно – тяжелый, холодный, окончательный, как гроб, опущенный в могилу.
Она смотрела на воду и думала о его руках. О том, как он держал ее лодыжку у водопада – осторожно, почти не дыша. О нагретом камне на холме над рапсовыми полями. О словах в записке:держись .
Она держалась. Зачем теперь?
Пароход дрогнул. Машина внизу ожила – глухой, ритмичный удар, потом ровный гул, от которого завибрировала палуба под ногами. Гребные колеса начали медленно вращаться, взбивая белую пену.
Нанкин исчезал.
Сначала – пристань, потом городская стена, потом крыши, потом верхушки дворцовых башен, что таяли в утреннем мареве одна за другой. Город, который держал ее в клетке. Город, в котором осталсяон .
Виктория смотрела на берег, пока он не растворился в тумане, как будто его никогда не было. Как будто ничего не было. Ни ночи в разрушенном храме, ни нагретого камня, ни его голоса, ни его рук.
Только река. Только туман. Только запах кедра и бергамота за спиной.
И внутри – пустота, в которой больше не осталось ничего живого.
