Текст книги "Лотос и роза (СИ)"

Автор книги: Марья Зеленая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Вдруг за спиной послышался сердитый голос. Виктория обернулась: бабушка Чжоу стояла перед Сян и отчитывала ее. Девчонка смотрела в землю, сжав губы. Подружки испарились.

Старушка подошла к Виктории. Молча взяла ее ладони в свои. Осмотрела раны, покачала головой. Вытянула из рукава две длинные полоски ткани – старые, выцветшие, но аккуратно постиранные. Начала наматывать между пальцами Виктории, вокруг ладони, завязала на запястье крепким узлом.

Виктория смотрела на темные морщинистые руки старушки и чувствовала, как что-то сжимается в груди.

– Зя-зя, – прошептала она. Голос дрогнул.

Бабушка Чжоу похлопала ее по плечу. Смысл был понятен: «Терпи. Мы все терпим».

* * *

В середине дня ударил гонг. Все подняли головы, переглянулись. Работа замерла. Младшая надзирательница что-то скомандовала, и женщины потянулись к центру двора.

Выстроились в полукруг. Виктория встала там, куда ее оттеснили плечи соседок, и увидела: у низкой деревянной скамьи стояла молодая женщина. Рядом – старшая надзирательница, а в ее руке – бамбуковая палка, отполированная до тусклого блеска.

Все произошло быстро, без церемоний. Женщину подвели к скамье. Грубо рванули одежду. Раздели догола, уложили лицом вниз. Ее тело было худым, ребра выступали под кожей.

Первый удар.

Глухой шлепок бамбука о плоть. Бедняжка дернулась, плечи напряглись. Из горла вырвался короткий, задушенный звук.

У Виктории потемнело перед глазами. На секунду она ощутила на своих запястьях руки Ричарда. Та же беспомощность, тот же холод в животе. Мотнула головой.Нет. Не здесь. Не сейчас.

Кто-то прикоснулся к плечу. Бабушка Чжоу стояла рядом. Она смотрела в землю, и едва заметно качнула головой:и ты тоже. Смотри вниз.

Виктория опустила взгляд. Глядела на свои забинтованные руки, вздрагивая всякий раз, когда на женщину обрушивался удар.

На шестом или седьмом та вскрикнула – коротко, пронзительно, – и сразу же стиснула зубы. Больше не издавала ни звука. Только тело судорожно дергалось с каждым ударом. Кожа на ягодицах и бедрах побагровела, налилась.

Все вокруг стояли, понурив головы. Виктория поняла: это и было целью. Не только наказать одну – но и сломить волю остальных.

Еще несколько ударов. Свист палки в воздухе. И все кончилось.

Повисла тяжелая тишина.

Женщина встала – медленно, с усилием, превозмогая дрожь в ногах. Натянула платье на избитое тело. И шагнула к надзирательнице.

Поклонилась.

Сложив руки перед грудью, низко, с опущенной головой. Поблагодарила – Виктория не поняла слов, но интонация была именно такой. Благодарность за урок? За милость, что не убили?

За что? За что она благодарит?

Снова гонг, и все, как ни в чем ни бывало, вернулись к работе. Виктория тоже побрела к своему чану.

За что наказали женщину – неизвестно. Но правила здесь суровые. И она их не знает.

* * *

Во второй половине дня надзирательница жестом подозвала Викторию. Страх стиснул горло – «Куда? Зачем? Что я сделала не так?»

Она повесила недостиранные штаны на бортик лохани и подошла, стараясь унять дрожь в ногах.

Надзирательница вывела ее за ворота, и они двинулись через город. Редкие прохожие уступали дорогу, не поднимая глаз. Часть домов стояла брошенной – ставни заколочены, дворы заросли сорняком.

Мимо прошла колонна солдат – совсем юных, многие еще подростки, с деревянными копьями и глазами, слишком взрослыми для их лет.

На развалинах сожженного храма цвела дикая вишня. Нежно-розовые лепестки осыпались на черные от копоти камни. Красиво – и от этой красоты почему-то было не по себе.

Дворцовый квартал открылся внезапно – после серых улиц яркий цвет ударил в глаза. Алые ворота, лакированные столбы, позолоченная черепица, сверкающая на солнце. Надзирательница прошла вдоль стены, остановилась у боковой калитки. Часовой преградил дорогу копьем.

Она достала из-за пояса сложенный лист, протянула не глядя. Тот развернул, пробежал глазами, кивнул. Калитка открылась.

Широкий двор, мощеный светлым камнем, был выметен до последней пылинки. По периметру – крытая галерея: красные колонны, крыши с приподнятыми углами. Повсюду – цветущие деревья и клумбы бордовых и белых еще не раскрывшихся бутонов.

Мимо прошел слуга с подносом пирожных и фруктов. Виктория невольно подумала о жидкой каше на завтрак.

Надзирательница свернула прочь от главного корпуса в боковую галерею. Остановилась у неприметной двери, постучала.

Открыл молодой китаец в одежде слуги. Впустил Викторию, закрыл дверь. Надзирательница осталась снаружи.

Запах ударил в нос – старая бумага, несвежее белье, застоявшийся табачный дым. Слуга провел ее в кабинет, тесно заставленный мебелью. Повсюду – стопки книг и бумаг.

За столом сидел европеец лет шестидесяти – полный, рыхлый, с одутловатым лицом и всклокоченной бородой.

– Садитесь, – сказал он по-английски.

Родной язык показался глотком прохладной воды после жаркого дня.

Виктория села, выпрямила спину, спрятала израненные ладони под стол.

– Иссахар Робертс, – с одышкой произнес мужчина. – Баптистский миссионер, американец, советник по иностранным делам при Хун Жэньгане – должность звучная, но бесполезная.

Помолчал, не отводя глаз.

– Как вас зовут?

– Виктория.

– Виктория… что? Фамилия у вас есть?

Она помедлила, теребя рукава.

– Просто Виктория.

Робертс прищурился.

– Значит, есть что скрывать. – Он откинулся на спинку стула, которая жалобно скрипнула под его весом. – Слухи в этом городе расходятся быстро, Виктория. Мне известно, что вы англичанка и что сбежали от мужа-офицера. – Он поскреб нечесаную бороду. – Вы забыли, что давали обет перед Богом. «Пока смерть не разлучит нас». Помните эти слова?

Виктория сжала кулаки под столом. Ранки на костяшках вспыхнули болью.

– Он меня бил, – тихо сказала она. – До полусмерти.

Робертс вздохнул.

– Жена должна терпеть. Это ее крест. «Жены, повинуйтесь своим мужьям». Ефесянам, глава пятая, стих двадцать второй.

– «Мужья, любите своих жен, как Христос возлюбил Церковь». Ефесянам, глава пятая, стих двадцать пятый, – парировала Виктория.

Уголок рта Робертса дрогнул – не улыбка, но что-то близкое к ней.

– Вы недурно знаете Писание, – сказал он.

Затем наклонился вперед, сложил руки в замок – короткие, толстые пальцы, под ногтями грязь.

– Человек, который привел вас сюда – Лян Юньфэй. Что между вами общего?

Вопрос застал врасплох. Виктория ощутила, как жар приливает к щекам.

– Он… помог мне сбежать.

– «Помог», – хмыкнул Робертс. – И с чего бы это китайцу рисковать жизнью ради англичанки? Что вы дали ему взамен?

– Информацию. О британских планах. О торговле людьми.

– И это все? – Он буравил ее пристальным взглядом. – Вы краснеете как школьница, Виктория.

– Это не ваше дело, – огрызнулась она.

– Прелюбодеяние. С язычником, – спокойно констатировал Робертс.

– Он не язычник, – отрезала Виктория. – Он борется за справедливость. Спасает людей. Он куда больший христианин, чем многие из моих знакомых.

Робертс помолчал. Потом сказал – неожиданно тихо:

– Я знаю.

Виктория вопросительно посмотрела на него.

– Я учил его, – пояснил Робертс. – В моей миссии в Кантоне. Способный был паренек. Английский схватывал быстрее всех. Библию знал лучше взрослых.

Он встал – тяжело, держась за край стола, – и начал ходить по комнате. Медленно, шаркая, как человек, которому давно некуда спешить.

– Хун Сюцюань тоже был моим учеником. Я дал ему Слово Божье – а он объявил себя младшим братом Христа и выстроил... это. – Усталый жест в сторону окна. – Я приехал в Китай спасать заблудшие души. А в итоге – сотворил безумца. Тирана, который называет себя святым.

Замолчал. Вытер лоб рукавом.

Виктория смотрела на него – на этого грузного, неопрятного человека – и думала: он ненавидит то, что здесь происходит. И все равно остается – может, потому что уйти означало бы признать, что все было зря.

Робертс вернулся к столу, опустился на стул.

– Слушайте внимательно, Виктория. Хун вызовет вас – думаю, скоро. Европейка в Нанкине редкость, ему будет любопытно. Будьте осторожны. Он непредсказуем: в один день милостив, на следующий – казнит за малейшую провинность. И еще. Лян не сможет защитить вас здесь. Если узнают, что между вами что-то было – накажут. Вас, как иностранку, может, и не тронут, но его могут даже казнить.

Холод скользнул по спине.

– Казнить? – ужаснулась Виктория. – За что? Только за то, что…

– За нарушение клятвы, – перебил Робертс. – Тайпины дают обет целомудрия, когда вступают в движение. Нарушение обета – не просто проступок. Это измена Небесному Царству.

Виктория потрясенно молчала.

Обет.

Значит, никаких обязательств, никакой невесты, ничего такого. Только клятва – и она, которая не дала ему отступить.

Где-то под ребрами стало тепло и больно одновременно.

– Он сам вам об этом не сказал? – спросил Робертс.

– Нет, – прошептала она.

Робертс придвинул к себе чернильницу, отодвинул обратно. Потом негромко, без осуждения:

– Значит, не хотел останавливаться. Или не смог.

Виктория опустила глаза. За окном крикнула какая-то птица – коротко, резко, и замолчала.

Не смог. Почему-то именно эти слова отозвались острее всего.

– Возвращайтесь в барак, Виктория, – устало сказал Робертс. – Молитесь Господу. Раскайтесь. Хотя, боюсь, вы не считаете то, что сделали, грехом.

Виктория встала, пошла к двери. На пороге обернулась.

– Преподобный, если случайно увидите Юньфэя... передайте, что я… – Она осеклась, сглотнула. – Что со мной все в порядке.

Робертс взял перо, покрутил в пальцах, положил обратно.

– Передам, – просто ответил он.

Виктория вышла. Слуга закрыл за ней дверь.

Снаружи воздух был прохладным и свежим. Она вдохнула глубоко, жадно, как человек, который долго был под водой.

Странный человек этот Робертс. Осуждал ее словами – и почти не осуждал интонацией. Цитировал Ефесян так, будто сам не верил, что это поможет. Назвал прелюбодеянием – и тут же сказал «передам».

Возможно, потому что он слишком хорошо знал цену праведности – и слишком хорошо видел, к чему она может привести?

Глава 30. Гниющий рай

Глава 30. Гниющий рай

Барак выглядел так же, как и три года назад. Те же деревянные нары, та же теснота, тот же воздух – спертый, тяжелый, пропитанный потом и дыханием десятков мужчин.

Надзиратель – костлявый старик с жидкой бороденкой – окинул Ляна цепким взглядом.

– Новенький?

– Вернулся. Был на задании в Шанхае.

Старик махнул рукой куда-то в дальний угол:

– Иди. Найдешь себе место.

Лян шел между рядами, вглядываясь в лица. Искал знакомые черты. Братьев по оружию, с которыми делил миску риса в лагере под Уси. Товарищей, что прикрывали спину в бою. Тех, кто стоял рядом, когда давали клятву Небесному Царству.

Никого.

Погибли? Ушли? Дезертировали

Три года – достаточно, чтобы война перемолола целое поколение, как жернова перемалывают зерно.

Место у дальней стены оказалось неплохим – не на сквозняке, прикрыто от посторонних глаз. Лян сел на нары, снял шапочку, провел рукой по затылку. Под ладонью вместо привычной косы – жесткая щетка волос.

Вернулся к своим.

Но где они, свои?

Лег на нары, подложив узел под голову. Твердые доски давили на позвоночник, но годы в монастыре и в военных лагерях приучили спать где угодно.

Лян закрыл глаза. Сон не приходил.

Виктория.

Имя отозвалось болью под ребрами.

Одна среди чужих. Не знает обычаев, не понимает языка.

В памяти возникло ее бледное лицо, перед тем, как захлопнулись ворота. Глаза, полные страха, и мольбы.

Не оставляй меня.

А он оставил.

Лян повернулся на бок, прижал руку к груди – там, где под грубой тканью рубахи еще сохранялся слабый, почти неуловимый запах ее тела. Память о храме, о ливне, что барабанил по крыше. О ночи, когда все изменилось.

Шесть лет воздержания. Шесть лет строгой дисциплины, когда ци направлялась только на служение делу. Клятва целибата – чистота тела есть чистота духа, похоть есть слабость и путь к поражению.

Все рухнуло за одну ночь. Разбилось, как фарфоровая чаша о камень.

Предатель.

Лян ждал вины. Стыда, что должен был жечь изнутри. Раскаяния, что заставляет молить Небеса о прощении.

Но чувствовал лишь одно:

Я выбрал ее. И ни о чем не жалею.

Но как защитить ее здесь? В городе, где законы запрещают мужчинам и женщинам даже видеться. Где он и Виктория вообще не связаны браком – только узами, что сплелись в заброшенном храме под шорох дождя.

План. Нужен план.

Завтра. Как только взойдет солнце, начнет искать способ.

Найдет лазейку в законах. Лазейку в стенах. Лазейку в этой клетке, куда сам же ее и привел.

* * *

Гонг ударил на рассвете.

Тело среагировало раньше сознания. Лян открыл глаза, даже не вздрогнув.

Солдаты вскакивали с нар, натягивали одежду. Кто-то ругался: «Сволочи, опять не дали поспать...» Надзиратель у двери повернул голову – ругань тут же оборвалась.

Лян встал. Поправил рубаху, затянул пояс. Узел с вещами запихнул под нары – днем воровать не станут, слишком много свидетелей.

Вышел во двор.

Туман стоял белой пеленой, сквозь которую едва проступали очертания бараков. Лян выдохнул – пар вырвался изо рта.

Солдаты выстроились шеренгами.

На помост вышел командир. Воздел руки к небу, и все как один затянули:

– Небесный Отец, Верховный Владыка, помилуй нас! Небесный Старший Брат Иисус Христос, спаси нас! Небесный Младший Брат, наш Царь, веди нас к победе! Истребим демонов Цин, очистим землю от греха! Да будет воля Твоя на земле, как на Небесах! Аминь!

Когда отзвуки молитвы растворились в тумане, командир обвел всех суровым взглядом.

– Начинаем тренировку!

После короткого разогрева, Лян принял стойку тигра – тяжелую, низкую, будто врос в землю корнями старого дерева. Колени согнуты, пальцы сжаты в когти – готовые рвать.

Потом тело распрямилось – журавль. Руки распахнулись как крылья в полете. Лян медленно поднял ногу, вытянул вперед. Плавно отвел в сторону, потом назад. Тело балансировало на одной точке опоры, легкое, как перо, но устойчивое, как бамбук на ветру.

Затем стойка змеи – он пригнулся почти до самой земли. Пальцы сложены в узкое жало, движения текучие, извилистые, словно змея скользит по траве.

Одна форма переливалась в другую без усилия, без остановок – как вода течет с горы, огибая камни. Годы тренировок в монастыре, потом в лагерях тайпинов – движения отпечатались в мышцах, в костях, в самой крови. Не нужно думать. Только дышать, двигаться, быть пустым.

Вокруг царил хаос.

Новобранцы путались, сбивались. Кто-то, потеряв равновесие, хватался за плечо соседа. Кто-то запутался в собственных ногах. Кто-то забыл, что делать дальше, и стоял, вертя головой по сторонам.

Командир орал:

– Руки выше! Спину прямо! Ноги шире, тупая башка!

Прохаживался палкой по голеням, по хребту – не сильно, но унизительно. Заставлял повторять, снова и снова.

Лян выполнял серию ударов в пустоту – кулак с выдохом выбрасывался вперед, возвращался на вдохе. Наблюдал краем глаза.

Через месяц их пошлют в бой. Большинство не вернется.

Серия закончилась. Командир рявкнул:

– Стой!

Все замерли, тяжело дыша.

Взгляд командира скользнул по рядам – медленно, оценивающе. Остановился на Ляне.

Ткнул пальцем:

– Ты. Выходи.

Лян шагнул вперед, поклонился.

Командир указал на группу слева, человек десять.

– Эти теперь твои. Обучишь основам. Через месяц проверю. Если хоть один из них не удержит стойку журавля, пока я сосчитаю до ста – отвечать будешь ты. Понял?

Лян кивнул, не моргнув:

– Слушаюсь, Старший Брат.

Тот махнул – иди. Лян подошел к новобранцам.

Десять, может двенадцать пар глаз уставились на него – с любопытством, страхом, надеждой. Лица юные. У некоторых – еще тонкий пушок над верхней губой.

Мальчишки. Слабые, недокормленные мальчишки.

– Стойка всадника. Смотрите, – произнес Лян.

Он расставил ноги на две ширины плеч и согнул колени, будто сел на невидимую лошадь. Локти держал у пояса, сжал кулаки, развернув пальцами вверх.

– Стоять так, пока я не скажу прекратить.

Новобранцы попытались повторить.

Жалкое зрелище.

Большинство не смогли присесть достаточно низко: колени едва согнулись, бедра дрожали. Другие горбились, наклонялись вперед. Тощий юнец с оттопыренными ушами зашатался и едва не упал.

Внутри шевельнулось что-то теплое. Когда-то Лян и сам точно так же стоял в Лофушань, а монах молча смотрел, как дрожат его ноги. Тогда он думал – «я никогда не выдержу».

Но выдержал.

– Колени не сводить, – велел он. – Спина прямая. Вес в пятках. Дыхание в живот. Еще раз.

Снова. И снова. И снова.

Солнце поднялось над восточной стеной, туман рассеивался. Новобранцы обливались потом, хотя холод еще не ушел. Дрожали от усталости – руки тряслись, ноги подгибались. Но держались.

Через месяц они станут чуть лучше. Научатся держать стойку. Запомнят базовые приемы.

Может, этого хватит, чтобы выжить в первом бою.

Может .

* * *

Запах ударил в лицо, едва Лян переступил порог столовой – вареный рис, кислая капуста, что-то прогорклое, перебитое едким дымом от очагов.

Дождавшись своей очереди, протянул миску.

Плюх!

Жидкая каша – больше воды, чем риса, горстка квашеной капусты. Раздатчик отвернулся, уже накладывая следующему.

Лян обвел глазами ряды.

Солдаты ели молча, хмуро пригнувшись над мисками, будто боялись, что кто-то отнимет эти жалкие крохи.

Неподалеку пробормотали:

– Вчера было больше... точно больше...

Сосед толкнул его локтем в бок – замолчи!

Лян сел на край скамьи, подцепил палочками комок каши. Пресная, почти безвкусная – старый отсыревший рис. Отпил жижу прямо из миски – мутная вода с привкусом золы. Разжевал жесткую капусту.

Вглядывался в лица вокруг. Незнакомые. Все незнакомые. Напротив – молодой, щуплый, впалые щеки. Справа – старше, с оспинами на лице, ест жадно, облизывает палочки. Слева – вообще не ест, просто сидит, уткнувшись в миску пустым взглядом.

Где они? Те, с кем стоял в одном строю?

Взгляд скользнул дальше, зацепился за профиль у дальнего стола.

Шрам .

Длинный, побелевший от времени, от виска к подбородку. След сабельного удара, полученного под Янчжоу пять лет назад. Лян помнил тот день – крик, кровь, помнил, как тащил товарища с поля боя, зажимая рану ладонью.

Ван Тао.

Единственное знакомое лицо за два дня.

Лян встал, взял миску, подошел сбоку. Остановился.

– Брат Ван?

Тот обернулся. Медленно, настороженно, явно не ожидая ничего хорошего.

Застыл на мгновение. Потом лицо расплылось в улыбке.

– Брат Лян? – Ван Тао вскочил, хлопнул Ляна по плечу. – Живой! Глазам не верю!

Лицо товарища изменилось за прошедшие годы. Морщины врезались глубже, щеки ввалились, глаза запали в глазницы. Лишь шрам все тот же.

– Живой, – ответил Лян.

– Я думал... – Ван Тао потряс головой, будто прогоняя видение. – Думал, тебя уже нет. Слышал, пропал под Сучжоу. Думал, убили.

– Не убили. – Лян сел напротив, поставил миску. – Был в Шанхае. Выполнял поручение.

Ван Тао опустился обратно на скамью.

– Что делаешь здесь? Почему вернулся?

– Миссия закончилась. А здесь что новенького? Как живется?

Приятель нервно оглянулся по сторонам.

– Расскажу. Только не здесь. – Наклонился, делая вид, что поправляет обувь, быстро шепнул: – Вечером у старого колодца. Помнишь, где это?

Лян кивнул.

– Приходи после вечерней молитвы. – Ван Тао встал из-за стола. – Там и поговорим.

Он пошел к выходу. Растворился в толпе солдат, текущей к дверям.

Лян остался один. Сидел, смотрел в пустую миску.

Вечером узнаю, во что превратился рай на земле.

* * *

Лян шел вдоль стены, держась в тенях. На башнях перекликались часовые, их голоса приглушались туманом, поднявшемся с реки.

Старый колодец нашелся там, где и помнил – в закутке, заросшем боярышником и бурьяном. Каменное кольцо наполовину осыпалось, деревянный навес покосился.

Ван Тао уже сидел на краю колодца. Услышав шаги, повернул голову и молча кивнул.

Лян подошел, сел рядом. Камень под ладонью был шершавым, влажным от вечерней росы. Из глубины колодца поднималась сырость, запах затхлой воды, чего-то, гниющего на дне.

– Три года... – заговорил Ван Тао. – Три года, как ты уехал в Шанхай. Помнишь, каким здесь все было?

Лян кивнул.

– Мы тогда верили. – Приятель смотрел в темноту перед собой. – Небесное Царство. Никаких господ, никаких рабов. Хун Сюцюань говорил – построим рай на земле, где все равны перед Небесным Отцом.

Горькая усмешка – угол рта поднялся, потянув за собой шрам.

– Оседлав тигра, он теперь не может слезть на землю. В манифестах только о небе пишет – про людей совсем забыл.

Лян слушал, не перебивая.

– После того, как ушел Ши Дакай... все покатилось в бездну.

Ши Дакай, Крылатый князь – один из лучших военачальников тайпинов, выигрывавший битвы против превосходящих сил. Умный, справедливый, любимый солдатами. Ушел, когда начались раздоры между князьями. Хун казнил Восточного князя, потом Северного. Ши понял – он следующий.

Ван Тао наклонился ближе, понизил голос почти до шепота:

– Хун заперся во дворце. Не выходит. По слухам, гарем завел – восемь десятков жен.

– Восемь десятков? – не сдержал удивления Лян.

– Может, сто. Кто их считал? – пожал плечами Ван Тао. – Братья его, родичи – тоже себе наложниц берут, сколько хотят. Чиновники, князья – у каждого по несколько жен.

Он с отвращением сплюнул на землю:

– А нам что? Нам запрещают даже с женами видеться! Закон Небесного Царства. Мужчины и женщины раздельно. Им можно – нам нельзя! Где тут равенство? Где братство?

Лян молча слушал.

– Я свою с осени не видел, – голос Ван Тао дрогнул, стал тише. – Она болела, просила лекарство передать через ворота. Мне даже это не разрешили. Говорят – закон есть закон, никаких исключений.

Помолчал. Когда заговорил снова, голос был мертвым, глухим:

– Не знаю, жива ли она. Может, и померла уже. А я и не знаю.

Лян опустил взгляд на свои руки. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

– Недавно солдата избили палками, – продолжил Ван Тао. – Сто ударов. За что, спросишь? Передал записку жене через ограду.

Покачал головой.

– Спина превратилась в месиво. Не дожил до третьего рассвета.

Лян стиснул челюсти. Что-то холодное шевельнулось в груди.

Ван Тао повернулся, посмотрел в сторону города – там, где возвышался дворец с золотой крышей:

– А Хун? – Голос стал жестче. – Живет там, как император небесный. Шелка, пиры каждый день.

Сплюнул снова:

– Родичи его – то же самое. Брат его, Хун Жэньган – разъезжает в золоченом паланкине. Восемь носильщиков его несут. Двоюродные братья – откормленные, пузатые, щеки лоснятся от жира.

Повернулся к Ляну, посмотрел прямо в глаза:

– А нам что достается? Объедки. Ты сегодня кашу видел? Вода мутная с несколькими зёрнами риса. Это еще хорошая порция. Бывает хуже – одна жижа, даже зерен нет.

Лян вспомнил содержимое миски – жалкие крупинки на дне.

Он смотрел на старого товарища в наползающей темноте. Плечи ссутулились, спина согнулась – не от возраста, от непосильной тяжести, что гнет к земле.

– Доносчиков – как крыс в амбаре, – продолжал Ван Тао. – Не знаешь, кому верить. Сегодня брат по оружию – завтра донесет на тебя, и голова с плеч.

Посмотрел на темную громаду стены:

– Понимаешь теперь? Понимаешь, куда ты попал?

– Понимаю.

– Это не то Небесное Царство, что было, когда ты уходил. Это тюрьма. Даже для тех, кто строил ее своими руками.

Ветер прошелся по кустарнику, зашуршал листвой. Ван Тао поднялся.

– Мне пора. Скоро обход начнется.

Протянул руку. Лян взялся за нее, встал. Ван Тао положил ладони на его плечи – крепко, по-братски.

– Будь осторожен, брат Лян. Я не хочу тебя хоронить. Уже слишком многих похоронил.

Развернулся, пошел в темноту. Шаги растворились в ночи.

Лян стоял у колодца и смотрел в бездонную черноту.

Город-клетка. Тюрьма, где стены не защищают, а запирают.

Я привел ее сюда.

Но выбора не было тогда. Нет и сейчас.

Назад, в Шанхай – к Ричарду Кэрроу, к неминуемой смерти Виктории. Остаться – неизвестность, законы, что запрещают даже увидеться, опасность на каждом шагу.

Нужно найти способ.

Выжить. Защитить ее. Вытащить из этой клетки.

Лян повернулся, пошел обратно к баракам. Над головой мерцали звезды – холодные, далекие, безразличные к человеческим бедам.

Завтра начнется третий день в Нанкине.

И он все еще не знал, как ее защитить.

* * *

Сумерки сгущались быстро, как тушь растекается по воде.

Лян сидел на крыше барака, прислонившись к коньку. Отсюда открывался вид на Небесную столицу. Море серой черепицы – дома, лавки, склады, плотно прижатые друг к другу, словно людская толпа.

И где-то там, едва различимый в лиловой дымке – женский квартал.

Лян приходил сюда каждый вечер – подтягивался за край, забирался на крышу. Смотрел в ту сторону, будто мог увидеть сквозь стены, узнать – жива ли Виктория, в безопасности ли, не причиняют ли боль.

На третий день решился.

Пришел к воротам женского квартала в час Обезьяны, когда солнце уже клонилось к закату. Близко не подходил, стоял в тени переулка, наблюдал. Две копейщицы у ворот. Старшая – крупная баба с суровым лицом. Младшая – пониже и помягче на вид.

Лян ждал.

Солнце ползло вниз. Тень от стены удлинялась, ложилась на землю черной полосой. Стражницы переминались с ноги на ногу, изредка перекидывались обрывками фраз. Младшая зевнула, прикрывая рот ладонью.

Потом старшая что-то сказала. Лян напряг слух, но не расслышал – слишком далеко. Младшая кивнула. Старшая оперла копье о стену, и скрылась за воротами – видимо, по нужде.

Лян выждал несколько ударов сердца. Оглянулся – вокруг никого. Шагнул из тени, быстро подошел к воротам.

Стражница вскинула копье:

– Стой! Чего тебе надо?

– Сестра, мне нужно узнать про одну женщину. Иноземку. С ней все в порядке?

– А тебе-то что? Почему спрашиваешь?

Лян разжал ладонь, демонстрируя горстку медяков. Протянул – так, чтобы было не видно со стороны.

Женщина посмотрела на монеты. Бросила вороватый взгляд через плечо – напарница еще не вернулась. Шустро сгребла деньги, спрятала в рукав.

– Та, с желтыми волосами? – буркнула она. – Жива. Работает, как все. Никто не бьет, особо не обижают. Надзирательница велела обращаться как со всеми.

– Не болеет? Не жалуется на что?

– Не видела, чтоб болела. – Стражница шагнула назад, подняла выше копье. – Все. Уходи.

Лян отступил, скользнул в тень переулка. Прислонился к стене. Сердце колотилось – громко, неровно. Медленно выдохнул, опуская ци обратно в даньтянь.

Через несколько мгновений старшая стражница вышла из ворот, встала на место. Обе снова замерли у входа – неподвижные, как каменные львы перед храмом.

Лян постоял еще – досчитал до ста. Потом отошел от стены и двинулся прочь.

Жива.

Работает. Не бьют. Пока.

Облегчение разлилось теплом в груди – но ненадолго. Тревога вернулась сразу, холодная, липкая, как туман над рекой.

«Пока». Она сказала «пока».

Слово ненадежное. Как гнилая доска над пропастью – держит, пока не сломается под ногой.

В тот же день, вернувшись в барак, Лян раздобыл бумагу, кисть, тушь. Писал долго, тщательно – каждый иероглиф выводил аккуратно, чтобы не было помарок.

Прошение во дворец.

Предлагал свои услуги переводчика – если понадобится допросить иноземку, узнать больше о британских планах в Шанхае, о передвижениях войск. Написал о своей преданности Небесному Царству, о готовности служить до последнего вдоха.

Сложил бумагу, запечатал. На следующее утро отнес писарю при штабе, передал для отправки во дворец.

Ответа пока не было.

Шесть дней в Нанкине.

Шесть дней он воочию видел, как гниет Небесное Царство.

Порции таяли день ото дня. Вчера в миске была жидкая каша с горстью риса, сегодня – одна мутная вода.

Каждый день – наказания палками. За опоздание на построение – десять ударов. За недостаточно усердную молитву – пятнадцать. За кражу риса – пятьдесят. Вор не встал после избиения, остался лежать на помосте. К вечеру унесли – живой или мертвый, Лян не знал.

На третий или четвертый день – казнили дезертира. Всех согнали на площадь, когда солнце едва поднялось над крышами.

Вывели преступника – молодой, почти мальчишка, весь в синяках. Зачитали приговор, и на шею обрушился меч палача. Голова покатилась по помосту – оставляя за собой кровавый след. Тело рухнуло вперед, из шеи хлынул фонтан. Лужа крови растеклась между досок.

Его оставили лежать до вечера в назидание остальным. Кровь запеклась черной коркой, вокруг с жужжанием роились стаи мух.

Все проходили мимо – в столовую, на тренировку, в бараки. Отворачивались. Старались не смотреть. Но запах преследовал – металлический, тошнотворный, въедался в кожу, в одежду, в память.

Вот во что превратилось Небесное Царство.

Внизу послышались тяжелые шаги. Патруль.

Лян замер, прижался к коньку крыши, слился с темнотой. Трое солдат с алебардами прошли вдоль барака. Свет от факелов в руках плясал на стенах, отбрасывая уродливые тени. Остановились, оглядели двор. Двинулись дальше.

Лян выдохнул, расслабил плечи.

И тут снизу донесся голосок:

– Юньфэй!

Сердце ударило резко – будто под ребра вогнали кулак. Лян бесшумно подполз к краю крыши, выглянул вниз.

Там, прижавшись к стене барака, стояла девичья фигурка. Серое платье, волосы спрятаны под платок. Лицо поднято вверх.

Сян.

– Что ты здесь… – начал Лян шепотом, но она перебила:

– Спускайся! Быстрее!

Лян оглянулся – двор пуст, факелы патруля исчезли.

Развернулся, спустил ноги с края крыши, разжал пальцы. Мягко спрыгнул на землю, согнув колени, чтобы погасить удар.

Выпрямился. Сян стояла в шаге от него. Глаза блестели в полумраке, полные отчаянного безрассудства.

– Пошли, – схватила его за рукав, потянула. – Сюда, быстрее!

Отступила в проход между бараком и стеной – закуток, заросший бурьяном. Лян последовал за ней.

Сюда не дотягивался свет фонарей – только слабое сияние сумеречного неба. Пахло гнилой соломой и мочой – здесь, видимо, справляли нужду, когда не хотели идти к отхожему месту.

Сян отпустила его рукав, прижалась спиной к стене барака. Тяжело дышала, глядя на него снизу-вверх.

Лян шагнул ближе, схватил ее за плечи – не грубо, но крепко, встряхнул, чтобы до нее дошло:

– Что ты здесь делаешь?! Если поймают…

Она смотрела, не отводя глаз. Отчаянно. Упрямо.

– Хотела тебя увидеть.

– Если поймают – накажут палками! Недавно солдата до смерти забили! За одну записку жене! Сто ударов бамбуковой палкой! Спина превратилась в кровавое месиво! Он не дожил до третьего рассвета!

Сян вздернула подбородок.

– Мне все равно.

– Мне не все равно! – Лян снова встряхнул ее. – Как ты вообще сбежала?!

– Дыра в заборе. Доски сгнили, гвозди проржавели. Я и пролезла.

Лян мысленно выругался – всеми ругательствами, что слышал в портовых кабаках Шанхая, в солдатских бараках Нанкина, в притонах Кантона.

– Ты должна вернуться. Сейчас же.

– Почему? – Голос дрогнул, сорвался. – Почему ты не хочешь меня видеть?

Лян медленно выдохнул, успокаивая колотящееся сердце.

– Дело не в этом, – сказал он. – Но здесь правила. Законы. Мужчинам запрещено видеться с женщинами. За нарушение – смерть.