Текст книги "Лотос и роза (СИ)"

Автор книги: Марья Зеленая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

Глава 24. Кровь и луна

Глава 24. Кровь и луна

Виктория не мылась четыре дня.

Волосы слиплись под платком, кожа чесалась. Поднимая руки, она чувствовала кислый запах пота из подмышек.

Вымыть тело или хотя бы обтереться водой? Но где? На палубе, на виду у матросов? Под навесом, где теснятся пятнадцать человек?

Даже лицо не умыть – вода смоет желтую краску, обнажит бледную кожу европейки. Да и речная вода была отвратительной. Мутная, пахнущая рыбой и тиной. Чистая вода, которую набирали на берегу, шла на чай и еду. Запасы были невелики – капитан экономил каждую каплю.

Но хуже всего было справлять нужду.

Вместо уборной – дыра в борту, отгороженная драной занавеской. Присесть над дырой, держась за веревку, пока джонка качается на волнах. Никакого уединения.

Виктория краснела от стыда каждый раз. Но выбора не было.

Джонка медленно ползла против течения. Иногда под парусами, чаще – на веслах. На мелководье ее тащили бурлаки – тощие оборванцы брели, согнувшись до самой земли.

Пейзаж за бортом почти не менялся – коричневая вода, несущая мусор, и ветки. Затопленные рисовые поля блестели под солнцем, как разбитые зеркала. На отмелях сидели белые цапли – неподвижные, как фарфоровые статуэтки.

Берега несли следы войны. Уцелевшие дома перемежались с черными остовами сожженных. На холмах высились пагоды, разбитые пушечными ядрами, обгоревшие храмы.

Несколько раз мимо проходили военные джонки – огромные, с пушками на борту. Иногда показывались британские катера. Проплывали, оставляя за собой пенный след и запах угля.

Виктория опускала голову ниже, прячась под шляпой каждый раз, когда слышала пыхтение паровой машины.

«Что, если остановят? Что, если узнают?»

Но катера проходили мимо.

Лян был рядом, но они почти не говорили. Только по делу, да и то шепотом, когда никто не слышал.

Ночью Виктория спала у борта. Лян – рядом, отгораживая ее собой от остальных пассажиров. Между их циновками он клал узел с одеждой, создавая границу. Барьер, который нельзя пересечь.

Они лежали, не касаясь друг друга. Но Виктория все равно остро ощущала его присутствие. Чувствовала исходящее от него тепло. Знала, когда он не спал – дыхание становилось другим, напряженным.

«Почему он кладет между нами одежду? Боится случайно коснуться меня во сне?»

Мысли не давали покоя.

«Я ему настолько противна? Это из-за запаха? Или он устал защищать меня, и даже ночью не может расслабиться, потому что я здесь?»

* * *

На рассвете пятого дня Викторию разбудил крик.

С колотящимся сердцем она села на циновке, огляделась.

Вокруг туман – белесый, как молоко.

Лян уже не спал, сидел рядом, прислушиваясь. Поймал ее взгляд, наклонился ближе, прошептал:

– Оставайтесь здесь. Не выходите.

И скользнул из-под навеса, прежде чем она успела ответить.

Крик повторился, громче, отчаяннее. Потом гонг – капитан колотил в него, что-то выкрикивая по-китайски. Виктория не понимала слов, но паника в голосе не требовала перевода.

Случилось что-то плохое.

Пассажиры вскакивали, сталкиваясь в полумраке. Женщины заголосили. Торговец трясущимися руками запихивал кошелек в щель между досками палубы.

Виктория выглянула из-под навеса. За бортом только туман. Видимость – несколько ярдов.

А потом – плеск. Весла. Сразу с разных сторон.

Из белесой мглы проступили силуэты.

Три остроносых сампана, тихо скользящие по воде. Справа. Слева. Сзади. Окружали джонку, как волки раненого оленя.

На каждом – по пять-шесть человек. Фигуры размытые, но оружие видно четко: сабли, копья, пара старых мушкетов.

Пираты!

На палубе воцарился хаос.

Капитан орал команды, размахивая руками. Матросы похватали топорики, весла, шесты. Несколько пассажиров-мужчин выскочили из-под навеса с палками и черпаками.

В этой неразберихе Виктория увидела Ляна.

Он стоял у борта, держа в руках бамбуковый шест, которым отталкивали джонку от берега. Смотрел на приближающиеся лодки словно шахматист оценивающий позицию на доске.

Первый абордажный крюк со свистом прорезал туман. Металл блеснул и с лязгом вонзился в борт. Веревка натянулась. Сампан справа начал подтягиваться ближе.

Еще один крюк. Еще. С трех сторон.

Матросы с топориками подбежали к бортам, стали рубить веревки.

Лян оттолкнул шестом ближайший сампан. Лодка качнулась, но тут же прилетели новые крюки. Еще и еще.

Грянул выстрел. Эхо раскатилось над рекой.

Виктория вздрогнула, вжалась в стойку навеса. Едкий порох ударил в нос.

Матрос с топориком рухнул на палубу. Под ним темной лужей растекалась кровь

Женщины под навесом завизжали. Дети цеплялись за матерей.

Еще выстрел – с левого сампана. Пассажир с черпаком схватился за грудь. Кровь хлынула сквозь пальцы. Он упал, дернулся и затих.

Остальные матросы отшатнулись от бортов, бросив топорики и шесты. Один закричал – протяжно, безумно. Другой попятился к мачте, вскинув руки вверх.

Мужчины-пассажиры тоже отступили – бросили свое жалкое импровизированное оружие. Один упал на колени, воздел руки в жесте капитуляции, что-то крича.

Сопротивление сломлено. Двое мертвы. Остальные запуганы до полусмерти.

Пираты начали подтягивать свои лодки к борту.

Все происходило так быстро, что Виктория даже не успела испугаться по-настоящему. Застыла, вжимаясь в стойку навеса. Казалось, что все это какой-то страшный сон.

Первый пират перемахнул через борт и бросился на Ляна.

Шест просвистел в воздухе, и не успела Виктория моргнуть, как сабля звякнула о палубу, а пират свалился за борт.

Второй полез справа – с копьем. Лян метнулся в его сторону. Взмах шеста, и пират полетел в воду.

Третий и четвертый атаковали разом. Лян двигался плавно, текуче – шест мелькал, отбивая удары. Один пират рухнул на палубу, с воем схватившись за живот. Второй – с позором ретировался на лодку.

Еще человек пять или шесть навалились толпой. Все смешалось – крики, топот, лязг.

Пираты теснили Ляна, окружали со всех сторон.

Виктория до боли стиснула пальцы. Не могла дышать – горло сжалось от страха. «Они убьют его. Прямо сейчас».

Лян вдруг вдавил конец шеста в доски палубы – так, что бамбук прогнулся, как лук. Тело взлетело вверх – не прыжок, а полет, подкрепленный упругой силой шеста.

Пираты задрали головы, ошарашенные: никто такого не ожидал.

Лян приземлился за спиной у двоих. Первый пират даже не успел развернуться – шест врезался ему в затылок. Хруст, тело осело мешком.

Второй повернулся – слишком медленно. Лян уже был в движении: шест описал низкую дугу, подсекая ноги. Пират взмахнул руками и свалился на спину, выронив саблю.

Остальные бросились с разных сторон. Но Лян двигался по палубе быстро, как тень. Коса мелькала за спиной, шест со свистом рассекал воздух, пираты разлетались как кегли.

Тут Виктория увидела, как коротышка с допотопным мушкетом прицелился в Ляна. Она застыла от ужаса. Хотела крикнуть, предупредить, но из горла вырвался лишь нечленораздельный звук.

В последний момент Лян увидел мушкет, и тут же перекатился по палубе, уходя из-под пули. Но вместо выстрела раздался взрыв. Пламя вырвалось из ствола – мушкет разорвало в руках.

Пират издал нечеловеческий вопль. Вместо кистей торчали кровавые культи. Он упал на колени и завыл, заливая палубу кровью.

Тишина наступила внезапно.

Пираты замерли – те немногие, что еще остались стоять на ногах. Оглядывались вокруг, видели трупы, кровь, своих товарищей, плавающих в воде.

Лян смотрел на них спокойно. Шест в руках чуть дрожал – не от страха, от напряжения мышц. Туман редел, Янцзы блестела под первыми лучами солнца.

Виктория прижималась к стойке навеса, не в силах оторвать взгляд. Вокруг Ляна – трупы, хаос, кровь. А он стоял посреди этого, как скала среди бурлящей воды.

Пираты дрогнули. Попятились. Главарь заорал:

– Цоу! Цоу! Чэ!

Они ринулись обратно в сампаны – толкаясь, спотыкаясь о тела. Весла забили по воде – панически, не в такт.

Туман поглотил их за секунды. Остался только плеск, который быстро затих.

Лян не преследовал их. Просто стоял, опираясь на шест. Грудь тяжело вздымалась и опускалась.

Виктория вышла из-под навеса на дрожащих ногах.

«Мы спасены».

Но в груди разливалось не только облегчение. Что-то теплое, опасное. Восхищение воином. Его мастерством. Спокойствием посреди смерти.

Лян повернулся к ней. В глазах – не триумф, а усталость.

– Все кончено, – тихо сказал он.

Капитан спустился с кормы, где прятался во время боя, и подбежал к Ляну. Поклонился в пояс. Бормотал быстро, благодарно. Кланялся снова и снова.

Матросы подошли следом. Тоже бормотали слова благодарности, один даже упал на колени.

Пассажиры боязливо выползли из-под навеса. Крестьяне отвешивали поклоны, сложив руки перед собой. Старуха что-то выкрикивала, показывая на небо. Женщина с младенцем плакала, вновь и вновь повторяя: «Зя-зя… зя-зя» – «спасибо», наверное.

Лян стоял посреди этого, явно не зная, куда деться от свалившейся славы. Кивнул – коротко, неловко – и отступил под навес.

Капитан отдал команду. Матросы начали скидывать тела за борт. Всплеск. Еще один. И еще. Трупы исчезали в мутной воде.

Раненого пирата – того, что истекал кровью из культей – тоже сбросили за борт. Его подняли, и Виктория услышала слабый стон, оборвавшийся, когда вода сомкнулась над ним.

Она отвернулась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Тела матроса и пассажира – тех, кто погиб, защищая джонку – осторожно завернули в циновки и отнесли на корму.

Выдраив палубу, матросы сели за весла. Судно качнулось, заскрипело и двинулось в путь.

Вечером пристали к берегу и похоронили погибших.

Тела вынесли на холм, выкопали две неглубокие могилы. Капитан зажег три палочки благовоний и воткнул их в землю. Затянул монотонную молитву.

Пассажиры бросали в могилы горсти земли – один за другим, молча, с опущенными головами.

Виктория тоже бросила. Ком был холодным и мокрым в руке.

Капитан затушил благовония, пробормотал последние слова и кивнул – все. Ямы быстро засыпали. Сверху выложили небольшие холмики из камней – чтобы духи знали: их похоронили по-человечески, как смогли.

Джонка отчалила в темноте.

* * *

Луна поднялась над рекой, звезды усеяли небо как россыпь драгоценных камней. Джонка стояла на якоре, покачиваясь на легких волнах. Тихо скрипели снасти.

Виктория лежала под навесом и не могла уснуть.

Мысли не давали покоя. Бой. Пираты. Лян посреди окровавленной палубы с шестом в руках. Его взгляд – спокойный, усталый. Что-то теплое разливалось в груди при мысли о нем. Не просто благодарность за спасение. Что-то еще. Что-то, от чего щеки горели в темноте.

Она встала, стараясь не разбудить соседей, и вышла на палубу.

Лян стоял у борта, глядя на реку. Будто почувствовав ее присутствие, он обернулся через плечо.

– Простите. Я не хотела мешать, – пробормотала Виктория.

– Вы не мешаете. Не спится?

Она покачала головой.

– Там душно. И дедушка храпит.

Лян чуть заметно улыбнулся.

– Да. Храпит он громко.

Она подошла, остановилась рядом с ним у борта.

Река под луной. Серебряная дорожка, мерцающая на темной воде. Тишина наполняющая пространство.

– Красиво, – протянула Виктория.

– Да, – ответил Лян.

Молчание. Но странное – будто слова не нужны. Будто присутствия рядом достаточно.

Виктория собралась с духом:

– Спасибо. За то, что спасли нас сегодня.

– Я делал, что должно, – ответил Лян.

– Где вы научились так сражаться?

– В монастыре. В горах Лофушань, недалеко от Кантона.

– В монастыре?

– Да. После смерти Мэйхуа я отправился в монастырь. Настоятель спросил, зачем я пришел. Я сказал: хочу быть сильным, чтобы защищать тех, кто не может себя защитить.

Он крепче стиснул борта.

– Четыре года я учился. Боевые искусства, владение посохом, мечом. Обычно этому обучаются с раннего детства, я же начал в шестнадцать. Слишком поздно, чтобы стать настоящим мастером.

– Но сегодня вы сражались как мастер, – возразила Виктория.

Лян промолчал.

Канаты поскрипывали, вода плескалась о борта. Он поднял голову и посмотрел на луну – круглую серебряную монету на черном бархате неба.

– В Англии такая же луна? – спросил он.

– Да, – улыбнулась Виктория.

– Скучаете по дому?

Она задумалась. Скучает ли?

По туманному Манчестеру, по воскресному звону колоколов, по зеленым холмам за городом, куда они ездили на пикники, когда отец еще был богат… Может быть, немного.

Но по той жизни – нет. Сплетни, чаепития, показная благопристойность...

– Соскучилась по маме, – наконец ответила она. – Интересно... что бы она сказала на то, что я сбежала от мужа?

Лян взглянул на нее.

– Она бы одобрила. Вы спасли свою жизнь.

– Не знаю, – вздохнула Виктория. – Она всегда говорила: женщина должна терпеть. Брак – это священный долг.

– Но ваш муж бил вас, – возразил Лян.

Виктория усмехнулась.

– Мать сказала бы: «Значит, ты дала повод»... Три года я так и думала. Что это я недостаточно хороша. Что если бы я старалась больше... – Осеклась. – Даже сейчас, когда знаю правду, этот голос все еще звучит в голове.

Лян резко выдохнул – короткий, гневный звук.

– Вы не виноваты. Никто не виноват в том, что другой человек слаб духом. Ваш муж бил вас не потому, что вы «дали повод». Он бил, потому что мог. Потому что он трус, который поднимает руку только на того, кто не может ответить. Это его вина. Не ваша.

Такие простые слова. А она три года доходила до той же мысли – медленно, в одиночку, через боль. Горло сжалось, слезы потекли по щекам. Виктория быстро вытерла их ладонью, но новые уже катились следом.

Лян замер. Протянул было руку – и остановился на полпути.

– Простите. Я не хотел вас обидеть.

Она покачала головой – резко, почти сердито.

– Нет… Вы сказали правду. Именно поэтому… больно.

Лян опустил руку. Снова повернулся к реке.

Внутри Виктории вдруг что-то проснулось – теплое, светлое, ослепляющее.

Не думая, она просто шагнула ближе. Накрыла ладонью его руку, лежащую на перилах борта.

– Спасибо, – тихо сказала она. – За все.

Лян взглянул на нее – долго, серьезно. Потом медленно перевернул ладонь под ее рукой. Их пальцы переплелись. Его – длинные смуглые, ее – тонкие бледные. Идеально совпали, будто ждали друг друга всю жизнь.

От кончиков пальцев побежала искра – вверх, к запястью, к локтю. Разлилась по груди горячей волной, ударила жаром в лицо.

Секунда. Две. Виктория не дышала – боялась, что любое движение разрушит момент. Слышала только стук собственного сердца. Лян смотрел на их переплетенные пальцы, будто не веря в происходящее. Его рука дрожала – едва заметно, но она это чувствовала.

А потом Лян разжал пальцы. Медленно, с явным усилием. Отнял руку. Отступил на шаг.

– Вам нужно отдохнуть, – сдавленно сказал он и отвернулся к реке.

Виктория смотрела на него, и все еще помнила – тепло его ладони, дрожь в пальцах, мгновение, когда они были переплетены.

– Спокойной ночи, Юньфэй.

Глава 25. Искушение

Глава 25. Искушение

Джонка приближалась к городу в час Петуха, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо оттенками меди и золота. Воздух над рекой был влажным, тяжелым, тянуло илом и рыбой.

Лян стоял у борта, вглядываясь вперед.

Чжэньцзян проступал из сумеречной дымки – огромный, израненный, упрямый. Каменные стены зияли пробоинами от пушечных ядер. Сколько раз город переходил из рук в руки – никто уже и не считал. Сейчас здесь хозяйничали тайпины, но их власть почти не ощущалась – ни патрулей на стенах, ни желтых знамен с иероглифами Небесного Царства. Только хаос и толпы беженцев вокруг.

Здесь им предстояло сойти на берег. Плыть дальше становилось слишком опасно: выше по течению тайпины перекрыли Янцзы пушками и цепями барж.

До Нанкина оставалось четыре дня пути. Пешком. Через земли, где каждый шаг может стать последним.

Лян оглянулся.

Виктория стояла у навеса, прижимая узелок с вещами к груди. Шляпа скрывала лицо, накидка запахнута до подбородка. Как воробушек, что нахохлился под дождем. Не двигалась, ждала, пока схлынет толпа.

Он подошел к ней, тихо сказал:

– Идем. Держитесь рядом.

Она кивнула, не поднимая головы.

Дождавшись, когда пассажиры сойдут, они двинулись к трапу. Лян ступил на берег первым, обернулся, протянул руку.

Виктория спустилась, и он придержал ее за локоть, когда она шагнула на причал. Толпа напирала со всех сторон. Кто-то прошел слишком близко – чужое плечо толкнуло Викторию, она пошатнулась.

Лян тут же притянул ее ближе, прикрывая от напора людей. Она оказалась прижатой к его груди. Он чувствовал, как она дышит – быстро, неровно. Тепло ее тела жгло сквозь ткань.

Внутри что-то сжалось, сладкое и мучительное одновременно.

Он заставил себя отпустить ее. Отступил на полшага, но остался рядом, готовый в любой момент снова закрыть собой.

Улицы Чжэньцзяна были узкими, извилистыми, запруженными людьми. Дома стояли вплотную друг к другу – целые перемежались с обгоревшими остовами, черными провалами окон. Воздух тяжелый, пропитанный кисло-сладким запахом перебродившего риса – знаменитый чжэньцзянский уксус, который бродит в глиняных чанах уже сотни лет.

Лян и Виктория обошли несколько постоялых дворов – хозяева лишь качали головами. Город переполнен – беженцы, солдаты, торговцы. Мест нет.

Наконец, за очередным поворотом, Лян увидел вывеску – «Счастливый дракон». Ворота были чуть приоткрыты, наружу лился желтый свет бумажных фонарей.

Лян толкнул тяжелую створку и шагнул во двор. В нос ударили запахи: соевый соус, жареный лук, горьковатый дым очага. Из кухни доносилось «тук-тук-тук» – кто-то рубил мясо тесаком.

Посреди двора высился каменный колодец. По периметру тянулись резные галереи второго этажа. Сверху доносились приглушенные голоса, кашель, детский плач.

Лян распахнул дверь общего зала. Постояльцы сидели тесно, но спокойно: кто-то ел лапшу, громко втягивая ее губами, кто-то, тихо переговариваясь, пил чай.

В Шанхае, даже в самых скромных харчевнях, уже к вечеру воздух густел от опиумного дыма, а столы дрожали от стука костей и криков: «Ставок больше нет!». Здесь же – тишина, дисциплина, почти как в казарме. Тайпины не шутят с запретами.

Круглолицый хозяин в фартуке, заляпанном маслом, подошел, вытирая руки.

– Ночлег?

– Да.

– Осталась одна комната. Две кровати.

Лян оглянулся на Викторию. Она стояла, опираясь плечом о дверной косяк. Под шляпой виднелась только линия подбородка, под накидкой – поникшие плечи. Шесть дней на джонке, шесть ночей почти без сна.

– Согласен, – кивнул он. – Принесите корыто горячей воды. И ужин на двоих. Рис с уткой, чай.

Хозяин назвал цену. Лян достал из-за пояса кошель, отсчитал серебро.

– Комната наверху. Вторая слева. Воду скоро принесут.

Комната оказалась небольшой, но чистой – половицы поскрипывали под ногами, циновки пахли свежей соломой. Два кана стояли у противоположных стен – кирпичные лежанки, накрытые тонкими одеялами. У окна – низкий столик. В углу – ширма с выцветшим рисунком бамбука и журавлей.

Лян снял заплечную раму, поставил на пол. Покрутил плечами, разминая затекшие мышцы. Виктория стащила шляпу и опустилась на циновку у столика. Откинула голову к стене, прикрыла глаза.

В дверь постучали. Служанка внесла поднос – рис, тушеная утка, маринованная редька, чай. Поставила на столик, поклонилась, ушла.

Они разместились за столиком. Виктория взяла палочки чуть неловко, но уже привычнее, чем неделю назад. Подцепила кусочек утки, прожевала. Глаза расширились.

– М-м, это... очень вкусно. – Взяла еще кусочек. – Правда вкусно. Совсем не то, что на джонке.

Лян попробовал. Утка была мягкой, таяла во рту, соус – густой, сладковатый, с острым послевкусием имбиря. Рис рассыпчатый, каждое зернышко отдельно. Он кивнул.

– Чжэньцзян славится уткой. И уксусом. – Указал палочками на редьку. – Попробуйте.

Виктория послушно попробовала. Поморщилась от кислоты, но одобрительно кивнула.

– Освежает.

Они ели быстро, с аппетитом – шесть дней на скудных харчах давали о себе знать. Напряжение понемногу отпускало. Тепло от желудка растекалось по всему телу. Накатила приятная усталость – твердый пол под ногами, крыша над головой, горячая еда. Хотя бы на одну ночь.

– Я и забыла, каково это – нормально поесть, – улыбнулась Виктория. – Спасибо.

Лян покачал головой.

– Не за что. – Помолчал, глядя в миску, потом добавил: – Отдохните сегодня. Завтра будет тяжело.

Виктория посмотрела на него серьезно.

– Сколько дней до Нанкина?

– Три или четыре.

Она кивнула, ожидая продолжения.

– Пойдем не по главной дороге. Будем держаться троп. Деревни обходить стороной.

– Почему?

– Дезертиры, бандиты, патрули. – Он посмотрел ей в глаза. – Если нас остановит патруль – вы немая, как на джонке. Моя сестра.

– Поняла.

Повисла тишина. Виктория задумчиво помешивала палочками рис. Лян смотрел на нее украдкой. На джонке она держалась хорошо. Не жаловалась, не плакала. Но сидеть под навесом это одно, а пробираться по непролазным тропам – совершенно другое.

– Боитесь? – осторожно спросил он.

Виктория замерла. Палочки застыли на полпути ко рту. Опустила их обратно в миску.

– Боюсь, – она подняла взгляд. – Но вернуться боюсь еще больше.

Лян стиснул челюсти так, что скрипнули зубы. Сколько же она вытерпела из-за этого рыжего дьявола!

– В Нанкине вы будете в безопасности, – твердо сказал он. – Там он вас не найдет.

– Расскажите мне про Нанкин, – она чуть подалась вперед. – Каково там?

Лян помолчал. Нанкин не был раем – он это знал. Но выхода у нее нет.

– Это город-крепость. Высокие стены, ворота закрываются на ночь. Вход только по пропускам. Внутри – строгий порядок.

Виктория слушала, стиснув палочки в руках.

– Опиум, алкоголь, азартные игры запрещены, – продолжал Лян. – За нарушения строго наказывают, могут даже казнить.

– Звучит... сурово.

– Да… Но есть справедливость. Никто не голодает – людям раздают рис. Мужчины и женщины равны – все братья и сестры перед Небом.

Виктория задумалась. Потом неуверенно спросила:

– Кажется, вы упоминали, что мужчины и женщины... живут раздельно?

– Да. Мужчины в своих лагерях. Женщины в своих. Даже супруги не могут жить вместе.

Она слегка побледнела.

– То есть… я буду там одна?

– В женском лагере. С другими женщинами. – Лян увидел страх в ее глазах и поспешил добавить: – Но, возможно, Робертс вам поможет. Я попрошу.

– Миссионер? – в ее голосе появилась слабая надежда.

– Он уважаемый человек – учит английскому некоторых командиров. Быть может, он возьмет вас под защиту.

Виктория выдохнула, ее плечи немного расслабились.

– А что я буду там делать? – тихо спросила она.

Лян задумался.

– Вы знаете английский. Можете учить других. Или помогать в женских бараках. Думаю, вам найдут работу по плечу.

– Хорошо. Я постараюсь быть полезной.

Лян посмотрел на нее – хрупкая, уставшая, в чужой одежде. Но в глазах горел огонек, который не погас.

«Выстояла. Не сломалась».

Они доедали молча. Напряжение отпускало, словно развязался узел, туго стягивающий грудь.

Виктория подцепила последний кусочек утки, поднесла ко рту. Откусила. Капля соуса осталась на нижней губе – маленькая, блестящая бусинка в свете фонаря.

Лян смотрел. Не мог оторваться.

Губы – нежные, чуть припухшие от горячей еды, розовые, как лепестки персика в утренней росе. Он представил, как протягивает руку – медленно стирает эту каплю, а потом… касается самих губ.

«Не смей!»

Виктория заметила его взгляд. Замерла. Посмотрела на него – вопросительно наклонив голову.

Лян отвел глаза, сделал глоток. Горячий чай обжег язык, но он даже не поморщился.

Она вытерла рот тыльной стороной ладони. Капля исчезла.

Повисла неловкая тишина. Оба смотрели в свои пиалы, не поднимая глаз.

В дверь постучали. Лян вздрогнул, обернулся.

– Войдите.

Двое слуг втащили большое деревянное корыто, поставили за ширму в углу. Потом начали приносить ведрами горячую воду. Выливали в лохань, и от нее поднимался густой, влажный пар. Запахло травами – мята, хризантема, полынь.

Когда слуги ушли, Лян повернулся к Виктории.

– Мойтесь. Я подожду внизу.

Она подняла глаза, и них мелькнуло что-то детское, почти счастливое: возможность помыться горячей водой после шести дней на реке.

– Спасибо.

Лян вышел на галерею, оперся на перила. Закрыл глаза, подставляя лицо прохладному ветерку. Снизу тянуло дымом и жареными лепешками.

Короткая передышка. Завтра снова в путь.

И она рядом. Каждый день. Каждую ночь.

Он открыл глаза, посмотрел на колодец, залитый лунным светом. Тихо выдохнул и спустился вниз.

* * *

Время тянулось. Лян сидел в общем зале, пил чай. Вокруг гудели голоса постояльцев, гремела посуда, кто-то громко спорил о ценах на рис.

Наконец он встал. Бросил несколько медяков на стол и поднялся на второй этаж.

Постучал в дверь:

– Это я.

– Входите.

Лян вошел и застыл на пороге.

Виктория переоделась в чистую одежду. Расчесывалась, сидя на кане у стены.

Волосы блестели золотом в свете фонаря, струились по плечам словно вода в горном ручье. Она чуть откинула голову, открывая длинную шею – розоватую от горячей воды, как нефрит, тронутый утренним солнцем.

Дыхание перехватило. Что-то просыпалось внутри – глубокое, темное. Ци устремилась к даньтяню – средоточию жизни между пупком и пахом, наполняя низ живота тягучим теплом.

– Вода еще не остыла, – застенчиво улыбнулась Виктория.

Лян с трудом нашел голос. Хрипло выдавил:

– Спасибо.

Он больше не смотрел на нее – боялся, что не сможет отвести взгляд. Прошел за ширму. Над корытом все еще поднимался легкий пар.

Руки дрожали, когда он развязывал пояс, пальцы путались в узлах. Торопливо снял рубаху. Бросил на край ширмы – промахнулся. Рубаха упала, он поднял, снова повесил. Судорожно стянул штаны.

Прохладный воздух коснулся обнаженного тела – мурашки пробежали по спине, но внутри уже пылал другой жар.

Лян сел в корыто – неуклюже, резко, брызги плеснулись через край. Тело обволокло мягким теплом. Он провел ладонью по воде – медленно, чувствуя, как она скользит между пальцами

Как могли бы скользить между пальцами пряди золотистых волос.

Он сглотнул. Поднял глаза и обомлел.

Свет фонаря пробивался сквозь полупрозрачную ширму, превращая в театр теней.

Виктория все еще расчесывалась. Она подняла руку, чтобы провести гребнем по волосам, и тень груди чуть дрогнула – мягко, плавно, словно лотос качнулся на воде.

Лян видел только силуэт, но воображение рисовало картины.

Видел, как она сидела в этой воде – обнаженная, влажная, омывая себя. Как откидывала голову, и золотистые пряди, тяжелые от воды, струились по спине словно шелк.

Видел капли на ее шее, прозрачные, как роса, стекающие в ложбинку между ключиц. Видел, как одна такая капля задержалась на соске – дрожала, не решаясь упасть, будто последняя капля дождя на кончике ивового листа.

Напряжение разлилось по телу – горячее, густое, как расплавленный металл. Ян рвалось наружу, требующее хоть какого-то облегчения, жаждущее соединиться с ее инь.

Член затвердел до боли – жесткий, пульсирующий под водой.

Силуэт за ширмой двинулся – Виктория встала. Подошла к столику, положила гребень. Повернулась. Села на кан – грациозно, как журавль складывает крылья.

Лян резко отвернулся. Схватил мочалку, начал тереть кожу – жестко, яростно, будто хотел смыть не только грязь, но и это желание. Скорее. Нужно скорее закончить. Пока не потерял последние крохи контроля.

Выбрался из корыта – резко, неуклюже, схватился за край ширмы, чуть не уронил. Сорвал полотенце, начал вытираться. Лицо, грудь, пах – там задержался, грубым трением пытаясь унять возбуждение. Не помогло.

Бросил полотенце, взял чистую одежду. Натянул штаны – промахнулся одной ногой, чуть не упал. Застегнул куртку, завязал пояс – пальцы путались в узлах.

Вышел из-за ширмы. Не смотрел на Викторию – не мог. Боялся, что она увидит в его глазах то, что бушевало внутри.

– Я… скоро вернусь.

Не дожидаясь ответа, шагнул к двери. Рывком открыл. Вышел.

Почти бежал по галерее – прочь от комнаты, от нее, от искушения, которое больше не мог выносить.

* * *

Ночь была прохладной, воздух свежим, пахло рекой и землей. Луна стояла высоко, бледная, окруженная тучами.

Лян сел на бортик колодца в позу лотоса. Закрыл глаза.

Дыхание. Глубокое, ровное. Вдох через нос – считай до четырех. Задержка. Выдох через рот – считай до восьми. Пустота разума, как учили монахи.

«Не думай. Отпусти».

Но мысли не слушались. Образ возвращался – Виктория с распущенными волосами, золотые пряди, мерцающие в свете фонаря.

Вдох. Выдох. Жар в даньтяне не угасал.

Лян открыл глаза. Заглянул в бездонную темноту колодца.

«Шесть лет я держал клятву. Почему сейчас? Почему она?»

Память потянула назад.

Нанкин. Шесть лет назад.

Ляну двадцать. Только из монастыря – четыре года в горах Лофушань, четыре года медитации и боевых искусств. Тело закаленное, сильное. Разум выжженный горем: родители мертвы, Мэйхуа мертва, все, что любил, превратилось в прах.

Пришел в Нанкин весной. Город огромный, шумный, полный верующих и солдат. Небесное царство строилось на руинах старого мира.

Пришел, потому что слышал: тайпины борются за справедливость.

«Здесь я найду цель. Отомщу за Мэйхуа».

Церемония – в большом молельном зале у восточных ворот. Десятки новобранцев, все на коленях, головы склонены.

Воздух тяжелый – волнение, свечная гарь, запах множества тел. Впереди алтарь – таблички с заповедями, знамена с иероглифами «Небесноецарство».

Голос священника гремел, отражаясь от стен:

– Братья! Вы пришли служить Небесному Отцу, Небесному Старшему Брату Иисусу Христу и Небесному Младшему Брату – нашему вождю на земле!

Эхо прокатилось по залу.

– Вы пришли строить Царство Небесное на земле! Вы – воины света против тьмы династии Цин!

Десятки голов склонились ниже.

– Но служение требует чистоты! – Священник воздел руки к потолку. – Отречения от плоти, от соблазнов старого мира!

Он начал читать клятву – медленно, чеканя каждое слово:

– Повторяйте за мной. Я, воин Небесного царства...

– Я, воин Небесного царства... – подхватили новобранцы.

– Отрекаюсь от плоти. От желаний тела ради чистоты служения Небесному Отцу. Не прелюбодействую ни в делах, ни в мыслях своих. Воздержание до победы.

Лян повторял вместе с остальными. Слова выжигались в разуме будто клеймо.

Священник поднял руки выше, глаза горели фанатичным огнем:

– Небесный Отец видит вас! Небесный Брат видит вас! Вы дали клятву перед Небом! Даже взгляд с вожделением – грех. Кто нарушит – сто ударов бамбуковой палкой! На второй раз – смерть!

Тишина абсолютная. Никто не дышал.

– Встаньте, братья. Вы очистились. Теперь вы воины Небесного царства. Идите и сражайтесь!

Лян поднялся на ноги. Он принял обет.

Тогда это казалось естественным.

Мэйхуа умерла в грязном притоне. Он держал ее тело – невесомое, разрушенное опиумом и болезнью. Видел, как она кашляла кровью. Слышал последний хрип.

Плотское желание казалось бессмысленным, ничтожным, пустым.

Важно было только дело. Только месть. Только справедливость для тех, кто страдал, как страдала Мэйхуа.