Текст книги "Лотос и роза (СИ)"
Автор книги: Марья Зеленая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)
Глава 39. Без свидетелей
Глава 39. Без свидетелей
Колеса стучали по булыжнику, и этот стук шел не в уши, а в ребра, в основание черепа, сливался с биением крови так плотно, что непонятно было: карета качается или сама Виктория.
Ричард сидел напротив. Воздух в карете горчил от его одеколона – кедр и бергамот, въедливый, как табачный дым.
Виктория смотрела в щель между занавесками, стараясь дышать ртом. Набережная плыла мимо – широкая, людная, залитая утренним солнцем. Британские офицеры в алых мундирах, купец, что-то объясняющий компаньону, дама под розовым зонтом… Виктория могла бы ударить в стекло, закричать – и дама под зонтиком разве что обернулась бы на секунду, прежде чем отвернуться обратно.
История Ричарда была безупречной: похищенная жена, спасенная из рук дикарей. Кто усомнится?
Карету тряхнуло на выбоине. Горло перехватило – не от толчка, а от запаха: кожа сиденья нагрелась, смешалась с бергамотом, и от этой приторной смеси подкатила тошнота. Виктория задержала дыхание, сосчитала до четырех.
Прошло.
С самой пристани Ричард не промолвил ни слова. Смотрел на улицу со спокойным, задумчивым лицом. Только пальцы с такой силой сжимали серебряный набалдашник трости, что поскрипывали перчатки.
Набережная свернула вправо вслед за излучиной Хуанпу. Виктория узнала этот поворот – до дома оставалось несколько минут. Ладони стали влажными от пота.
Господи!
Она закрыла глаза и не стала молиться – слов не было, только это тупое:господи, господи, господи! – пока карета не замедлилась и не остановилась совсем.
Ричард поднялся первым, не взглянув на Викторию, вышел.
Она смотрела на ступеньку. На открытую дверцу. Муж не протянул ей руки, но, когда она спустила ногу на мостовую, взял ее под локоть. Пальцы сомкнулись крепко, не вырвешься.
За двое суток почти без еды ноги стали чужими, и Виктория покачнулась, Ричард удержал ее от падения – уверенно, привычно. Со стороны это выглядело заботой.
Дом ничуть не изменился: кремовый фасад, красная черепица, латунная дверная ручка, начищенная до блеска. Все на месте. Все как два месяца назад, будто ничего и не было – ни Нанкина, ни гарема, ни заброшенного храма, ни рапсовых полей.
Ричард вел ее на крыльцо, крепко держа под локоть. Виктория считала ступени – одна, вторая, третья. Дверь отворилась. В проеме стоял Ван Лао – выглаженный халат застегнут на все пуговицы, седые волосы убраны в аккуратную косу. Безупречен, как всегда.
Виктория встретилась с ним взглядом. Старик смотрел на нее секунду, не больше – глаза чуть расширились, брови дрогнули, будто хотел что-то сказать. Но тут его взгляд метнулся к Ричарду – и лицо снова стало непроницаемым.
– Масса Кэрроу, – поклонился он. – Слава Небу, вы вернуться благополучный.
В прихожей было прохладно, пахло воском для натирки полов. Виктория остановилась на пороге, но Ричард потянул ее за локоть вперед. Ван Лао закрыл за ними дверь.
У стены стояли повар и Сяо Ли. Служанки, Ли Мэй, не было.
– Все свободны до послезавтра, – бросил Ричард. – Уходите сейчас.
Слуги удивленно переглянулись.
– До послезавтрашнего утра, – повторил он.
Повар и мальчик ушли – молча, не поднимая глаз. Ван Лао не двигался с места. Стоял у двери, переводя встревоженный взгляд с Ричарда на Викторию.
– Я должен повторять? – процедил Ричард.
Старик поклонился. Вышел, тихо притворил за собой дверь.
Ричард неспешно повернул ключ в замке и опустил его в карман.
Снаружи протяжно загудел пароход – и замолчал. Тишина стала такой плотной, что заложило уши. Только часы тикали в гостиной – тик-так, тик-так – отмеряя секунды.
Сердце билось в том же ритме. Тик-так. Тик-так.
Ричард неторопливо поправил манжету, затем поднял глаза.
– Ты знаешь, что сейчас будет? – тихо спросил он.
Виктория не ответила. Горло сжалось, не пропуская слова. Знала. Конечно, знала.
Он сорвал с нее плащ и бросил на тумбу. Виктория осталась в шелковом платье из гарема – грязном, измятом, с пятнами глины на подоле.
Муж схватил ее под локоть и повел через гостиную – мимо кресел, мимо столика с вазой цветов. У камина он остановился, протянул руку к стене – и пошел дальше.
В руке был хлыст.
Виктория вздрогнула, чувствуя, как сводит мышцы спины. Тело вспомнило все: резкий свист и огонь, жгучими полосами вспарывающий плоть.
– Помнишь? – спросил Ричард, не оборачиваясь. – Хорошо. Сегодня будет новый урок.
Он повел ее дальше, на кухню. Печь была погашена, в воздухе висел запах остывающего угля. Ричард распахнул узкую дверь с железной ручкой – подвал.
Виктория вцепилась в дверной косяк, но Ричард толкнул ее на ступени. Она едва не покатилась кубарем вниз, едва успев ухватиться за перила. Ричард снова ткнул ее в спину, заставляя спускаться.
Ступень, еще ступень, еще. Холод поднимался навстречу – могильный, сырой. Темнота густела. Пахло плесенью и землей.
Оказавшись внизу Виктория отпрянула к стене, вжалась в угол. Подвал был невысоким: балки нависали над головой. Вдоль стен – стеллажи с ящиками и мешками, бочонок в углу. Под потолком – крохотное зарешеченное оконце, через которое едва пробивался свет.
Щелкнул замок – Ричард запер его изнутри.
Чиркнул спичкой. Поднес к фитилю лампы, подождал, пока разгорится. Желтый свет задрожал на каменном полу, на его руках, на хлысте.
Повернулся к ней.
– Ты помнишь Симпсонов? – спросил он. – Тот ужин в Калькутте, в первый год как мы поженились. Ты перебила Симпсона на середине фразы. Просто взяла и перебила. Он потом, когда уходил, похлопал меня по плечу. И посмотрел с таким видом… Держись, мол, старина.
Виктория не помнила ни ужина, ни Симпсонов. Первый год в Калькутте был размытым пятном – десятки приемов, сотни лиц.
– Я тогда не придал этому значения, – продолжал Ричард. – Думал: молодая, не понимает. Научится.
Он прошелся вдоль стеллажа, провел пальцем по ряду бутылок.
– Ты так и не научилась.
Хлыст покачивался в его руке вдоль бедра.
– Они все так смотрели. На приемах, в клубе. Думаешь, я не замечал? Кэрроу – тряпка. Не может справиться с собственной женой. – Он остановился. – А теперь вот это.
Повернулся к ней.
– Я сказал им: похитили. Дикари, мятежники, бедная женщина ничего не могла поделать. Я защитил твое имя, Виктория. Твою репутацию. А мог бы сказать правду. Что ты сбежала. Что бросила мужа, как последняя... – Ричард осекся, тяжело вздохнул. – Но не сказал.
Он смотрел на нее – внимательно, почти с интересом, будто ждал, что она ответит. Виктория молчала, не отрывая взгляд от хлыста.
– Шлюха, – сказал Ричард с легкой улыбкой, словно предвкушая нечто приятное.
И шагнул к ней.
Свернутый хлыст лениво постукивал по бедру. Раз. Два. Три.
– Каждый человек совершает ошибки, – произнес Ричард. – Моя ошибка – что я слишком долго пытался быть добрым. Сегодня исправлю.
Виктория смотрела на хлыст – как он качается у его ноги, как желтый свет лампы скользит по туго свернутой коже.
Рука сама легла на живот – пальцы прижались к гладкому шелку.
Нет! Не дам!
Хлыст свистнул в воздухе – она не отступила, рука взметнулась вверх. Ладонь и предплечье полоснуло болью – жгучей, как от раскаленного прута, но ей удалось ухватиться за кончик хлыста. Она дернула его на себя – резко, всем весом.
Ричард явно такого не ожидал. Хлыст выскользнул из его руки, шлепнулся на пол. Он посмотрел на свою пустую ладонь. Моргнул. Потом медленно поднял белые от ярости глаза.
– Ах так! – прошипел он.
Кинулся к ней, схватил за запястья, припечатал к стене.
– Я сломаю тебя, – выдохнул он ей в лицо. – По косточке.
Весь его вес навалился на нее, придавил к камню – тяжелый, горячий, пахнущий бергамотом.
Тело сделало все само. Виктория дернула головой – лбом в переносицу.
Хрясь!
Сухой отчетливый звук сломанного хряща. Ричард взвыл как животное. Отшатнулся, схватившись за нос. Из-под ладоней по подбородку заструилась кровь.
– Бой дос! – прогнусавил он. – Сука! Ты сдомада мде дос. Как я теперь... – Он сглотнул кровь, поперхнулся. – В клубе все увидят... Тварь!
Он попятился к лестнице – шаг, второй. Поднялся по ступеням, пошатываясь, цепляясь за перила. Скрылся за дверью. В замке провернулся ключ.
Виктория стояла у стены, глядя ему вслед. Из горла вырвался звук – сначала она не поняла, что это смех. Короткий, надломленный, похожий на всхлип. Она зажала ладонью рот, но смех прорывался сквозь пальцы.
Я сломала ему нос. Сломала – и он побежал, визжа о клубе. Об этом чертовом клубе!
Смех оборвался – резко, на полувдохе. Виктория медленно сползла спиной по стене, села, обхватив колени руками.
Наверху скрипели половицы, хлопали двери. Что-то грохнуло о пол. Затем распахнулась и захлопнулась входная дверь – так сильно, что дрогнули стены.
Тишина.
Виктория попыталась встать – колени подогнулись, и она осела обратно.
Попробовала еще раз – медленнее, хватаясь за стеллаж. Поднялась. Ноги дрожали непрерывной дрожью, как после долгой верховой езды.
В тусклом свете лампы увидела кровь. Лужица у подножия лестницы. Капли на ступенях – темные, почти черные. След от руки Ричарда на перилах.
Впервые. Впервые за три с половиной года она посмела дать ему отпор.
Он мог убить ее на месте. Должен был. Но не убил. Сбежал как шавка с поджатым хвостом.
Но он вернется.
Виктория обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь.
Вернется – и убьет.
Ее замутило от металлического запаха крови. Она шагнула к углу и согнулась пополам. Ее вырвало – быстро, почти ничем, одной желчью.
Вытерла рот тыльной стороной ладони, выдохнула. Рука легла на живот.
Юньфэя больше нет. Но это – последнее, что от него осталось.
Я не дам Ричарду его убить!
Она поднялась по ступеням, толкнула плечом дверь. Не поддалась. Толкнула сильнее – бесполезно. Ухватилась за ручку обеими руками, дернула изо всех сил.
Дверь даже не дрогнула. Без топора не выломать. А топора нет.
Виктория спустилась обратно.
Окно. Под самым потолком, маленькое, зарешеченное. Виктория подтащила пустой ящик, забралась на него. Прижалась к стеклу – толстому, зеленоватому, со старыми подтеками и пузырями внутри.
За окном – сад. Точнее, дальний угол сада, куда никто не ходил: густые заросли, стена, покрытая плющом. Ни души.
Можно кричать – никто не услышит. Дом стоял на самом краю Бунда, соседи далеко, улица с другой стороны. А с этой – только стена, плющ, пустота.
Виктория слезла с ящика. Посмотрела на подвал – на припасы на стеллажах, на питьевую воду в бочонке.
Желудок снова скрутило, на этот раз от голода. Она толком не ела с Нанкина – на пароходе ничего не лезло, а теперь тело требовало свое.
Она подошла к стеллажам. Ноги все еще были ватными, но держали.
Приподняла крышку одной из бочек. Оттуда ударил запах – густой, мясной, с едкой солью. Заглянула внутрь: солонина, куски мяса в рассоле, покрытые белым налетом. Слишком соленая. Есть невозможно – горло обожжет, потом пить захочется так, что воды в бочонке не хватит.
Закрыла крышку.
Дальше – мешки. Развязала первый: рис, сырой, бесполезный без варки. Следующий – мука, белая пыль взметнулась облаком, когда Виктория сунула туда руку. Тоже бесполезно.
В третьем мешке оказались сухари.
Виктория вытащила один – размером с ладонь, серо-коричневый, твердый как камень. Постучала им о край стеллажа. Попробовала откусить – зубы даже не оставили следа.
Но можно размочить в кружке.
За мешком с сухарями нашелся узелок из холста. Там были сухофрукты: темные кольца яблок, сморщенные половинки груш. Виктория взяла одно яблочное кольцо, поднесла к носу: кислый запах, чуть затхлый. На краю – белесый налет плесени. Отбросила. Перебирала дальше – большинство были испорчены, но нашла несколько чистых. Сунула в рот, пожевала: жесткие, но съедобные.
Дальше – ящик с консервными банками. Виктория попыталась поддеть крышку ногтем – бесполезно. Нужен нож, или штопор, или хотя бы гвоздь. Отложила банки в сторону – на потом, если найдет чем вскрыть.
В углу, за мешками, обнаружился круг сыра, завернутый в грубую ткань. Виктория поддела край воска, сняла кусок. Под ним оказался плотный желтый сыр с кисловатым запахом.
Она откусила прямо с головки – зубами, как животное. Сыр был твердым, соленым, крошился во рту. Прожевала, проглотила. Еще кусок. Голод отступал – медленно, неохотно, но отступал.
Запила водой из бочонка. Вода была теплой, несвежей, с привкусом дерева, но жажду утоляла.
Вытерев рот ладонью, Виктория снова оглядела подвал.
Он вернется. Сильнее ее, выше, тяжелее – у нее нет шансов голыми руками. Но сегодня она сломала ему нос, и он побежал. Значит, можно сопротивляться. Значит, надо.
Страх никуда не делся – сжимал горло, живот, не давал дышать полной грудью. Но под страхом появилось что-то другое. Решимость. Она дала отпор один раз. Даст снова.
Виктория начала искать, чем защититься.
Стеллаж с бутылками: толстое зеленое стекло, вино внутри почти черное в тусклом свете лампы. Она взяла одну бутылку, взвесила в руке. Тяжелая. Можно разбить о стену, использовать зазубренное горлышко. Но разбивать страшно: порежется сама, и стекло на полу помешает двигаться: на ней ведь всего лишь матерчатые туфли из гарема.
Поставила бутылку обратно.
У противоположной стены стоял ящик угля. Рядом – железный совок с длинной ручкой. Не слишком тяжелый, но лучше, чем ничего. Виктория отнесла его к месту, где собиралась сидеть. Положила рядом – так, чтобы рука дотянулась сразу, не глядя.
Холод поднимался от каменного пола – лез через тонкий шелк халата, въедался в ступни, в голени, в бедра. Сырость висела в воздухе, оседая на коже влажной пеленой.
Виктория снова оглядела подвал – теперь искала чем бы согреться.
В углу, за бочкой, нашла свернутый ковер – старый, пыльный, когда-то, наверное, лежал в гостиной. Потащила его к стене, развернула, расстелила на полу. Пыль взметнулась облаком, осела обратно.
Рядом со стеллажом валялся пустой мешок. Виктория подняла его, встряхнула, накинула на плечи как шаль. Жесткая колючая ткань царапала кожу сквозь тонкий шелк. Почти не грела, но хоть что-то.
Села на ковер. Ворс слежался, продавился до основания, – но теплее, чем на голом камне. Поджала ноги, обхватила колени руками, прижала их к груди. Мешковина сползла с плеча – поправила, натянула выше.
Огонек в лампе дернулся, стал крошечным, меньше ногтя.
Виктория сидела и смотрела, как гаснет свет.
* * *
Шаги.
Виктория услышала их раньше, чем проснулась – тело дернулось, вырывая ее изо сна. Она открыла глаза: темнота, холод, серый квадрат окна под потолком.
Шаги сверху. Тяжелые, медленные, по половицам прихожей.
Стиснув в руке совок, Виктория попыталась встать – ноги затекли за ночь, не слушались. Схватилась за стеллаж, выпрямилась. Мешковина сползла с плеч, упала на пол. Она не стала ее поднимать.
Шаги остановились у двери в кухню.
Сердце заколотилось. Виктория прижалась спиной к стене, сжимая совок.
Скрипнул замок. Дверь отворилась.
Серый утренний свет из кухни упал на лестницу. В проеме чернел силуэт.
Ричард спускался медленно, ступенька за ступенькой, держась за перила. Свет падал на него сзади, сперва была видна только тень – широкоплечая, большая. Потом он сошел ниже, и Виктория увидела лицо. Заплывшее, наполовину скрытое под бинтами. Красные, налитые кровью глаза.
Но самым страшным было не это.
В правой руке – револьвер. Ричард держал его небрежно – дуло вниз, вдоль бедра, – но указательный палец уже лежал на спусковом крючке.
Он пришел не напугать. Убить.
Дойдя до последней ступени, Ричард остановился. Посмотрел на Викторию – долго, молча, не моргая.
Она стояла, вжимаясь в холодный камень, словно он мог ее защитить.
Не мог.
Ричард поднял револьвер – медленно, не торопясь. Дуло остановилось на уровне ее лба. Взвел курок – щелчок четким эхом отдался в подвале.
Виктория, не дыша, смотрела в черное дуло. Рука невольно легла на живот.
– Прощай, шлюха, – тихо произнес Ричард.
Глава 40. Смерть миссис Кэрроу
Глава 40. Смерть миссис Кэрроу
Виктория смотрела в дуло револьвера. В черный, ничего не отражающий зрачок, в котором сходился весь подвал, весь серый свет из дверного проема и рука Ричарда, держащая оружие так спокойно, словно то, что он собирался сделать не имело для него никакого значения.
Спина вжималась в холодный камень стены. Дышать не получалось – воздух застрял где-то под ребрами и не шел ни наружу, ни внутрь.
Бежать было некуда, и Виктория это уже знала – успела ощупать взглядом весь подвал, каждый угол, каждый стеллаж, и взгляд больше не искал. Она просто смотрела в дуло, и в дуле не было ничего, кроме темноты.
– Прощай, шлюха.
Голос вышел гнусавым, сдавленным – сломанный нос мешал ему говорить, и от этого слова прозвучали не страшно, а почти жалко. Но глаза были не жалкими. Ричард смотрел на нее так, как всегда смотрел перед тем как ударить – с тихим, сытым удовольствием. Он не торопился. Ему нравилось это растягивать.
Палец лег на спусковой крючок.
И тогда сверху, из дверного проема, прозвучал голос:
– Брось оружие!
Виктория не сразу поняла, что слышит его. Что он настоящий. Она уже ничего не ждала, и голос прошел сквозь нее как что-то нереальное, как звук из другого времени, из другого мира.
Ричард рывком развернулся. Выстрел в каменном мешке прогремел так, что у Виктории заложило уши. И в тот же миг сверху обрушился человек. Сквозь звон, сквозь пелену порохового дыма она увидела лицо нападавшего.
Юньфэй?!
Из его руки выпал меч, зазвенел о ступени, свалился куда-то вниз. Юньфэй врезался в Ричарда плечом, и они покатились по полу, по-звериному вцепившись друг в друга. Замелькали руки, локти, спины. Виктория вжималась в стену и не могла сдвинуться с места. Слышно было только дыхание – рваное, с хрипом – и возню тел по камню.
Ричард был крупнее, плотнее, и каждое его движение весило вдвое больше, чем у Юньфэя. Тот бил левой – в бок, под ребра, – но удары выходили короткими, без замаха. Правая рука не работала. Висела. Виктория видела, как по рукаву расползается мокрое пятно, как камень под ним покрывается кровью.
Ричард подмял его под себя.
Всем весом сел сверху, придавил. И впечатал колено в простреленную руку. Юньфэй выгнулся и издал не крик, а что-то сдавленное сквозь стиснутые зубы.
Пальцы Ричарда сомкнулись на его горле. Юньфэй рванулся – левая рука вцепилась Ричарду в запястье, ногти драли кожу, – но хватка не подавалась.
– Сдохни, желтая тварь! – просипел Ричард, склонившись над ним.
Лицо Юньфэя налилось темным, вены вздулись на висках. Губы разошлись, но воздух не шел – Виктория видела, как мелко вздрагивает его грудь, как впустую, без толку колотит левая рука по боку Ричарда.
И когда он повернул голову, и его глаза – выпученные, с налитыми кровью белками, нашли Викторию – ее будто толкнуло.
Он умрет! Если я ничего не сделаю – он умрет!
Пальцы свело – и лишь тогда она осознала, что все еще держит совок. Усилием воли заставила себя оторваться от стены. Ноги почти не слушались, но шли.
Она накинулась на Ричарда сзади. Замолотила совком – по спине, по шее, по голове – наотмашь, наугад, со всей силы, какая была.
Ричард даже не вздрогнул. Удары уходили впустую, как в мешок с песком, – он словно не чувствовал их вовсе, весь поглощенный горлом Юньфэя под своими пальцами. Виктория ударила еще раз, и совок, выскользнув из вспотевших ладоней, звякнул о пол.
Юньфэй хрипел. Его рука все слабее колотила Ричарда в бок.
Взгляд заметался по подвалу – стеллажи, бочонок, мешки – и зацепился. Меч. У самой лестницы, куда его отбросило, тускло поблескивал клинок.
Виктория бросилась к нему. Упала на колени, схватила обеими руками.
В ладони легла рукоять, обмотанная вытертой кожей. Виктория поднялась, подошла сзади – Ричард не заметил ее, склоненный над своей жертвой.
Подняла меч над головой. Руки дрожали, лезвие ходило ходуном.
– Прости, Господи!
Опустила.
Клинок вонзился в спину Ричарда – прорвал сукно мундира, потом что-то хрустнуло, чавкнуло. Вошло глубоко. Руки Виктории дошли почти до его лопаток и остановились.
Ричард замер.
Его пальцы разжались – Лян под ним кашлянул, втянул воздух с долгим хрипом. Ричард медленно повернул голову через плечо. Посмотрел на Викторию. В его глазах было удивление – простое, почти детское, – он будто не понимал, как это вышло, кто посмел. Рот приоткрылся, но из него вырвался лишь мокрый, булькающий звук.
– Ты...
Он завалился набок. Тяжело, неловко, и меч, торчащий из спины, качнулся вместе с ним. По камню потекла кровь. Темная, она расползалась широким пятном, и в подвале запахло железом.
Тело дернулось. Еще раз. Сапоги проскребли по полу. Потом он затих.
Виктория стояла над ним.
Ее руки все еще были вытянуты вперед – ладони сложены, пальцы сжаты, будто держали рукоять, хотя рукоять была там, в спине Ричарда, в двух шагах от нее. Она не опускала рук. Не могла вспомнить, как это делается.
В подвале стало оглушительно тихо. Где-то капала вода – ровно, по капле.
Я убила его.
Мысль пришла и не вызвала отклика. Пронеслась, как сквозняк через пустую комнату – ничего не задев. Виктория смотрела на тело мужа, на меч, на лужу, подползающую к ее туфле, – и не двигалась. Руки теперь висели вдоль тела. Она не помнила, когда опустила их. Не чувствовала совсем – ни ладоней, ни пальцев, будто они принадлежали кому-то другому.
– Виктория.
Она не обернулась.
– Виктория.
Второй раз – и лишь тогда звук собрался в слово, в имя, в ее имя. Она повернула голову.
Юньфэй сидел на полу, привалившись к стеллажу. Левой рукой держался за горло. Дышал тяжело, со свистом, и каждый вдох давался ему с трудом.
Виктория рухнула рядом с ним на колени.
– Живой!
Руки сами потянулись к его лицу. Она всхлипнула, прижалась лбом к его лбу, начала целовать – торопливо, куда придется, в скулу, в краешек рта. Он был теплый. Он дышал. Голос Ричарда, его «мертв, дорогая» – рассыпалось под ее ладонями, потому что вот он, живой, перед ней.
Юньфэй дернулся, втянул воздух сквозь зубы.
Виктория замерла. Опустила глаза.
Рукав на его правом плече набух, почернел, и чернота расползалась вниз, к локтю. На пол капала кровь.
– Ты ранен! – ужаснулась она. – Дай посмотреть.
Он взялся за ворот куртки – но одной здоровой рукой снять ее было трудно, а правая висела плетью. Виктория молча помогла: придержала, осторожно высвободила раненое плечо из рукава.
Под курткой – рубаха, тоже мокрая от крови. Виктория осторожно ее сняла.
В плече чернела небольшая дыра – круглая, с ровными темными краями. Кровь не била толчками, но шла ровно, не останавливаясь.
– Сзади, – хрипло выговорил Юньфэй, его горло было все в багровых пятнах от пальцев Ричарда. – Посмотри... есть ли сзади.
Виктория заглянула ему за плечо. Там тоже была рана – больше этой, с рваными краями, и кровь из нее шла обильнее.
– Есть. С другой стороны тоже.
Что-то отпустило в его лице.
– Хорошо. Значит, прошла насквозь.
Он перевел дыхание. Левой рукой ощупал простреленное плечо – осторожно, придавливая, прислушиваясь. Покачал головой.
– Кость цела. Не задело. – Поднял глаза: – Это хорошо, Виктория. Это очень хорошо. Нужно только остановить кровь.
Кровь. Перевязать. Виктория огляделась – стеллажи, бочонок, мешки. Ничего. Посмотрела на себя – шелковое платье из гарема – грязное, помятое, измазанное в чужой крови. Им рану не перевязать.
Но под платьем была хлопковая нижняя юбка. Это годилось.
Виктория отвернулась – нелепый, въевшийся стыд не отпускал даже сейчас – и стянула юбку. Надорвала край зубами. Хлопок поддавался туго, она тянула обеими руками, и ткань расходилась с сухим треском – полоса, другая, третья.
– В котомке, – сказал Юньфэй. – Маленький мешочек. Серый порошок.
Она поискала глазами котомку. Та валялась в углу – улетела туда во время борьбы. Виктория подошла, нащупала мешочек, развязала. Там оказался порошок с горьким травяным запахом.
– Засыпь в раны. Не жалей.
Она засыпала. Порошок темнел, впитывая кровь.
– Теперь потуже забинтуй.
Виктория обматывала плечо, виток за витком, не поднимая глаз. Слова шли с трудом.
– Он сказал, ты мертв. – Бинт дрогнул в ее руках. – Там, на пристани. Сказал – «твой китаец мертв, дорогая». И я… Я поверила…
Юньфэй секунду молчал.
– Они пытались, – произнес он. – В тот вечер. Возле твоего павильона меня поджидали стражницы. Гуйлань на нас донесла.
– Гуйлань? – Виктория вскинула голову. – Но она же... носила записки. Она...
– Я знаю. – Юньфэй чуть качнул головой. – Знаю.
Виктория опустила взгляд обратно к повязке. Руки сами нашли потерянный виток, повели дальше.
– Но как тебе удалось…
– Меня связали. Крепко. Они старались. – В голосе мелькнуло что-то почти веселое, тут же приглушенное болью. – Но узлы – это ремесло, Виктория. Ему тоже учатся. Их учили вязать, меня – развязывать. Я освободился, допросил стражницу... Она и сказала, что тебя увез муж. Посадил на пароход и везет вниз по реке. – Он перевел дыхание. – Я украл сампан на пристани и поплыл следом.
– Сампан? – Она удивленно посмотрела на него. – Ты добрался на сампане за три дня?
– Семь. На сампане до Шанхая самое малое – семь. – Он коротко усмехнулся. – А Кэрроу вез тебя пароходом. Два дня. Я знал, что не успею. Но все равно плыл.
Что-то горячее поднялось к горлу Виктории.
– Но как же ты сумел…
– Удача мне улыбнулась. В Чжэньцзяне у причала стояла британская канонерка – уходила вниз, в Шанхай. Я пробрался на борт и спрятался среди груза.
– Господи! – вырвалось у нее. – А если бы тебя нашли?
– Не нашли. – Он привалился затылком к стене, закрыл глаза. – Приплыл сегодня утром. Пробрался в дом, услышал его голос внизу…
Он открыл глаза, посмотрел на нее.
– Остальное ты видела.
Виктория сидела перед ним на коленях, на холодном камне, с окровавленными бинтами в руках. Юньфэй – раненый, с багровыми следами на горле, с лопнувшими сосудиками в глазах – он успел. Плыл за ней, рискуя жизнью, и успел ровно настолько, чтобы не опоздать.
Три дня она считала его мертвым, и сейчас эти три дня оседали, рушились куда-то, и на их место не приходило ничего, кроме одного, простого, оглушительного:он жив!
А потом она увидела кровь.
Тонкая струйка добралась до нее по неровному полу – обогнула трещину, нашла уклон и вползла в поле зрения сбоку. Темная, почти черная. Виктория смотрела на нее и не оборачивалась к тому, откуда она шла, – но и так знала, где именноон лежит.
И тогда на нее накатило.
Не мыслью – толчком под ребра, изнутри. Она убила человека. Своими руками подняла меч и опустила. Меч вошел в спину, и она почувствовала – рукой, всей собой, – как лезвие входит в плоть.
Тошнота подкатила к горлу. Виктория закрыла рот ладонью и сидела так, дыша через нос через зажатые пальцы, не разрешая себе этого вдоха, который рванул бы наружу все.
– Виктория.
Голос доносился словно издалека, хотя Юньфэй сидел в полушаге.
– Виктория, посмотри на меня.
Она не могла. Взгляд держался за пол, по которому растекалась темная лужа.
– Дыши, – сказал Юньфэй. – Не думай сейчас. Только дыши. Я с тобой.
Виктория втянула воздух через нос. Раз. Еще. Тошнота отступила.
– Что нам делать? – Голос вышел тонким, чужим. – Юньфэй, что нам делать? Слуги вернутся и увидят... – Она наконец подняла голову, посмотрела на него. – Меня повесят?
– Не повесят, – сказал он.
– Куда мы денем... – Она не смогла произнести «труп». – В реку?
– Река не могила, – покачал головой Юньфэй. – Что в нее бросают, она отдает назад. День, два – и его найдут ниже по течению. А не найдут – все равно. Завтра не явится на службу – за ним пошлют. Слуги скажут: капитан отпустил всех, остался с женой. Кровь в подвале скажет им остальное.
– Значит, найдут. – Виктория обхватила себя руками. Ее колотила дрожь. – Значит, все.
– Пускай находят. Но не убитым. Сгоревшим.
Она непонимающе посмотрела на него.
– Пожар, Виктория. – Юньфэй сглотнул, поморщился от боли. – Деревянные перекрытия. Опрокинутая лампа. В Шанхае такое случается каждый день. Дом сгорит, балки рухнут, тело обгорит до того, что никто не разберет, от меча там рана или нет.
– Но я... – начала Виктория и осеклась. – А я?
Лян посмотрел ей в глаза.
– И ты.
– Что – я?
– Капитан Кэрроу и его жена сгорели в собственном доме, – сказал Лян. – Оба. Его найдут. Тебя – нет. Кровля обрушится, огонь не оставит костей. Так бывает.
Виктория долго молчала.
– Поверят? – выговорила она наконец. – В то, что от меня ничего не осталось – поверят?
– Не знаю, – Юньфэй покачал головой. – Не могу ничего обещать. Но ставлю на то, что так им будет проще. Капитан-герой сгорел в своем доме с женой. Несчастный случай – о нем напишут в газете, помолятся в церкви, и все. А убийство английского офицера – это позор для колонии, потеря лица. Придется проводить расследование, искать виновных. Никому это не нужно. Найдут какую-нибудь твою вещицу – кольцо, заколку – и этого хватит.
– Кольцо, – повторила Виктория.
Она опустила взгляд на свою левую руку. На безымянном пальце не осталось даже следа. Кольцо она сняла давно – наутро после побега, в комнате над лапшичной. Когда Юньфэй принес ей китайское белье, Виктория, переодеваясь, спрятала кольцо в пояс юбки – золото с бриллиантом, единственное, что можно будет продать, если не останется совсем ничего.
Но в Нанкине, когда ее омывали перед аудиенцией, с нее сняли все. Белье, в котором она бежала, забрали. Кольцо пропало вместе с ним.
Она стала перебирать в уме – что осталось от прежней миссис Кэрроу, что в этом доме принадлежало ей одной и могло уцелеть в огне настолько, чтобы быть узнанным.
– Гребень!
Юньфэй поднял на нее глаза.
– Серебряный гребень с гравировкой. Ричард подарил его мне на годовщину свадьбы. На нем мое имя: «Виктория Кэрроу».
Она помолчала.
– Гребень остался в спальне, в шкатулке, если Ричард никуда его не дел. Если гребень найдут там, в спальне, рядом с... – Она запнулась. – Рядом с ним. Этого, наверное, хватит…
– Хватит, – кивнул Юньфэй.
«Пусть, – подумала Виктория. – Пусть сгорит вместе с именем. «Виктория Кэрроу» – имя, которое он мне дал, пусть и оно останется здесь, в огне».
Она замолчала. Холод от камня уже добрался до груди, она вдруг ощутила все разом – и колени, и спину, и плечи. И руки. Руки тоже вернулись. Виктория посмотрела на свои ладони – в чужой крови – и снова отвела взгляд.
– Когда мы это сделаем?
– Ночью, – сказал Юньфэй. – Раньше нельзя. Днем слишком людно. Поднимут тревогу и потушат прежде, чем огонь возьмет свое. Ночью меньше глаз.
– А что будем делать до ночи?
– Придется сидеть здесь. – Он чуть поморщился, устраиваясь у стеллажа. – Наверх лучше не подниматься без нужды – кто-нибудь может пройти мимо, заглянуть в окно.
Виктория кивнула.
– Тогда давай ждать, – сказала она.
* * *
Они сидели у задней стены, как можно дальше от того, что лежало под мешковиной у основания лестницы. Тело накрыли не сразу – Виктория не могла заставить себя к нему подойти, и Юньфэй поднялся сам. Морщась, он расправил здоровой рукой мешковину и накрыл.
