Текст книги "Лотос и роза (СИ)"
Автор книги: Марья Зеленая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)
Глава 32. Отчаяние и надежда
Глава 32. Отчаяние и надежда
Лян стоял посреди зала и смотрел на дверь, за которой исчезла Виктория. Шаги затихали – все тише, все дальше, эхом по камню.
Внутри – пустота. Провал. Как будто из груди вырвали сердце, оставив зияющую дыру.
– Юньфэй, – тихо позвал Робертс.
Лян не обернулся. Зал опустел – свита Хуна ушла за правителем. Остался лишь запах благовоний да шорох шелков, что еще слышался в голове.
– Юньфэй, пойдем. Нельзя здесь задерживаться.
Лян медленно разжал кулаки. Ногти красными полумесяцами впечатались в ладони. Заставил себя шагнуть – раз, второй. Тело двигалось как кукла на нитях.
Они вышли во внутренний двор. Лян зажмурился: солнце ударило в глаза. Воздух свежий, прохладный – весна третьей луны. Пахло рекой, молодыми листьями, нектаром цветущих деревьев. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.
Остановившись у балюстрады, Робертс тяжело оперся на нее. Пробормотал – тихо, себе под нос:
– Это моя вина.
Лян резко повернул голову:
– Что?
Миссионер провел рукой по лицу. Запавшие глаза, одутловатые щеки – человек, который когда-то верил, что изменит Поднебесную. Теперь – развалина собственных надежд.
– Моя вина, – повторил громче. – Это я... показывал ему гравюры. В Кантоне, помнишь? Златовласая Мадонна с младенцем на руках.
Замолчал. Сглотнул. Тише продолжил:
– Он смотрел... Господи, как он смотрел! Часами сидел, не отрываясь. Пальцем ее лицо обводил… А я-то думал… старый дурак... это приведет его к истине. Откроет сердце настоящей вере.
Он невесело рассмеялся:
– А что получилось? Я создал образ в его голове. Белокожая дева. Золотые волосы. Небесная царица. Он запомнил. Носил в сердце все эти годы. И когда увидел ее...
Миссионер замолчал, отвернулся. Его плечи поникли.
Лян стоял рядом, глядя на сгорбленную спину. Хотел что-то сказать, может, утешить. Но слова не шли. Он сам нуждался в утешении. Сам тонул.
Робертс с усилием выпрямился. Посмотрел на небо – синее, безоблачное, равнодушное:
– Помолимся, Юньфэй. Это все, что нам остается. Помолимся за нее. Господь милостив. Он услышит.
Лян смотрел на него – старик, уповающий на невидимого Бога, потому что больше ничего не осталось.
– Молитвы не помогут, – тихо сказал он.
Развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь.
* * *
Лян лежал на нарах.
Тело требовало отдыха, требовало забытья. Но разум не отключался. Мысли вращались по кругу, как водяное колесо. Вокруг храпели товарищи, а он лежал в темноте, одинокий в своей боли.
Рука нащупала под подушкой саше Мэйхуа. Вышивка под пальцами – неровные детские стежки. Последняя связь с прошлым, когда мир был простым и понятным. Сжал мешочек в кулаке – набивка из сухих лепестков зашуршала.
За что я сражался?
Шесть лет служил Небесному Царству. Верил в идеалы – равенство, справедливость, свободу. Думал, что строит новый мир. Мир, где Мэйхуа не умерла бы в опиумном притоне.
Но Хун Сюцюань оказался лишь еще одним тираном в новых одеждах.
Осознание было горьким, как полынь. Хун проповедует воздержание – а сам держит гарем из восьмидесяти жен. Проповедует скромность – и сидит на позолоченном троне. Издает законы, которые не касаются его самого.
Лян вспомнил церемонию. Шесть лет назад, когда деревья тоже были в цвету. Он стоял среди толпы новобранцев – молодой, полный веры жгучей, как огонь. Повторял клятвы с убеждением, что могло сдвинуть горы. «Я отдам жизнь за справедливость. Я буду защищать слабых. Я построю Небесное Царство на земле».
Слова были красивыми. Реальность оказалась гнилой.
Лян лежал в темноте, слушая храп окружающих, и чувствовал, как идеалы разваливаются на куски. Как те статуи Будды, что тайпины разбивали в храмах. Снаружи золото и благолепие, внутри – пустая глина. Один удар – и рассыпается в прах.
Пришла мысль – опасная, соблазнительная, как яд в медовом вине.
Убить Хуна.
Сцена развернулась в голове так четко, будто происходила наяву. Час Крысы – глубокая ночь. Пробраться во дворец. Найти покои Небесного царя. Руки на шею – и Хун умрет, не успев даже вскрикнуть.
Но реальность тут же обрушилась, как ледяная вода.
Дворец Хуна – неприступная крепость. Сотни телохранителей, стража на каждом углу. Пробраться невозможно – даже с навыками монастыря, даже с готовностью умереть. Один против целой армии – комар, бросающийся на пламя.
И даже если – чудом, волей Небес – получится? Что дальше?
Хун мертв. Трон опустел. Начнется борьба за власть – генералы против генералов, князья против князей. Хаос, резня, реки крови на улицах Нанкина.
А Виктория – иноземка с золотыми волосами, бывшая наложница мертвого царя – станет первой жертвой. Обвинят в смерти Хуна, в колдовстве, в чем угодно. Разъяренная толпа разорвет ее на куски.
Это не спасение. Это смерть. Ее смерть.
Мысль об убийстве Небесного Царя погасла как искра, упавшая в воду.
На ее место пришла новая. Проще. Темнее.
Способ, который знал каждый воин, когда плен хуже смерти. Лезвием по горлу. Вспышка боли, горячая кровь. Потом пустота.
Не надо больше терзаться виной, что жжет изнутри. Не надо мучиться, зная, что сам привел ее в ловушку.
Если я не могу ее спасти, зачем мне жить?
Вопрос был честным. Страшным в своей простоте.
Но тут перед внутренним взором встал учитель из монастыря. Лицо, изрезанное морщинами, как древняя кора. Глаза добрые, но строгие, видящие насквозь.
«Иногда самоубийство – это путь чести, Юньфэй. Когда нет другого выбора. Но чаще – это путь трусости. Бегство от боли. От ответственности. От долга».
Если я убью себя – что будет с ней?
Виктория останется одна. Среди чужих, не знающая обычаев, не понимающая языка. Будет ждать. Надеяться. Верить, что он ищет способ ее спасти.
А он сбежал в небытие, оставив ее наедине с безумцем.
Кулаки медленно разжались под одеялом.
Нет. Я не сдамся. Я найду способ. Должен найти.
Пока дышит – он будет искать.
Пока бьется сердце – будет сражаться.
* * *
К часу Кролика, когда первые проблески света пробились между досками барака, Лян все еще не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок. Глаза жгло от бессонницы, но закрыть их не мог.
Смятение ушло. Осталась только цель.
На рассвете барак заполнил звон дребезжащего гонга. Солдаты зашевелились на нарах. Застонали, потянулись, сонно выругались. Кто-то закашлялся, кто-то сплюнул на пол. Обычное утро – еще один день в бесконечной череде одинаковых дней.
Лян поднялся. От недосыпа закружилась голова, но разум был острым, как заточенный клинок.
Надел куртку, завязал пояс, нащупал мешочек Мэйхуа на привычном месте. Мягкая ткань под пальцами на мгновение успокоила. Вышел во двор вместе с остальными.
Построение. Молитва. Разминка.
Новобранцы путались в позициях, сбивались с ритма. Лян подходил к каждому, поправлял.
– Ноги шире. Ближе к земле. Дыши животом, а не грудью.
Показывал движение сам – медленно, четко, разбивая на элементы. Юнец пытался повторить, снова делал неправильно.
– Еще раз, – терпеливо говорил Лян.
Но мысли витали в другом месте.Где она сейчас? Что с ней делают? Испугана? Плачет?
В обеденный перерыв Лян подошел к командиру:
– Разрешите отлучиться. Личное дело.
– Иди.
Лян пошел ко дворцу. Стражники у ворот преградили путь копьями:
– Стой. Что надо?
Он достал из-за пояса клочок бумаги. Короткая записка на английском: «Преподобный, мне нужно срочно с вами поговорить. Юньфэй»
– У меня послание заморскому проповеднику. – Протянул листок. – Важное.
Стражник взял бумагу, посмотрел на иноземные закорючки, нахмурился:
– Я тебе не нанимался, бумажки носить.
Лян достал из кармана несколько медяков. Протянул.
– Брат, передай, пожалуйста. Очень важно.
Стражник посмотрел на монеты, потом на Ляна. Колебался. Его напарник хмыкнул:
– Бери уже. Чего тянешь?
Тот взял монеты, спрятал за пояс:
– Ладно. Передам.
– Спасибо, брат. Я приду завтра. Узнаю ответ.
Развернулся и пошел обратно. Теперь только ждать.
Следующее утро началось так же – гонг, молитва, разминка. В обеденный перерыв Лян снова отпросился у командира.
У дворцовых ворот стоял тот же стражник – узнал, кивнул:
– Проповедник велел пропустить. Западное крыло. Знаешь дорогу?
– Знаю.
Лян прошел через ворота – и остановился. Перед ним раскинулся лабиринт павильонов, внутренних двориков, галерей. Где-то здесь, за одной из этих стен,она .
Он осматривался, запоминая каждую деталь. Слева – высокие стены, окна с решетками. Там? Или дальше, за теми воротами с красными столбами?
– Эй! – окликнул стражник. – Что встал как истукан? К проповеднику иди, раз пришел.
Лян двинулся в боковую галерею. Остановился у нужной двери, постучал.
Открыл молодой слуга:
– Входите.
Робертс сидел за столом, склонившись над бумагами, что-то писал. Поднял голову:
– Юньфэй? – он отложил перо. – Получил твою записку. Что стряслось?
Лян переминался у двери. Слова застряли в горле. Как лучше начать?
Робертс нахмурился:
– Садись. Выглядишь паршиво. Не спишь?
– Мне нужно спросить. – Лян не сел. – О гареме. Вы что-нибудь знаете? Как там все устроено?
Робертс тяжело вздохнул, потер переносицу:
– Зачем тебе это?
– Хочу знать, где она.
Миссионер помолчал. Потом осторожно заговорил:
– Это бессмысленно, Юньфэй. Мужчинам вход закрыт. Совсем. Даже родственникам Хуна.
– А охрана?
– Женщины. Только женщины. Хун запретил евнухов – считает противными Небу. Поэтому и прислуга, и стража – женщины.
– Но служанки же выходят оттуда? Кто-то носит воду, еду...
– Выходят. Но молчат как могилы. Мне довелось учить одну. Старшая жена Хуна прислала ее год назад – хотела, чтобы выучила английский.
Лян вскинул голову. Служанка из гарема? Знает английский? Может говорить с Викторией? Может передать?..
– Вы ее учили? Долго? – спросил он.
Робертс удивился его внезапному оживлению:
– Около года. Приходила почти каждый день. Способная очень – схватывала все на лету.
– Она... – Лян сглотнул. – Можно через нее передать весточку? В гарем?
Миссионер покачал головой:
– Она не приходит уже с месяц, может, больше. – Пожал плечами. – Я и сам пытался расспрашивать о гареме, когда ее учил, из любопытства. Но она молчала как рыба. Ни слова из нее не вытащил за целый год.
Надежда, вспыхнувшая на мгновение, погасла. Лян уставился в пол. Служанка была – но исчезла. Тупик.
Робертс тяжело встал из-за стола, приблизился. Положил руку ему на плечо:
– Юньфэй, послушай меня. Даже не думай пробраться в гарем. Это невозможно. Попытаешься – схватят, казнят. И ей не поможешь, только хуже сделаешь.
Лян молчал.
– Оставь это. Молись. Это все, что мы можем...
– Нет. – Лян резко отстранился. – Я не собираюсь сидеть сложа руки. Не буду молиться и ждать милости от вашего Бога.
– Юньфэй...
– Я найду способ. Любой. Должен быть способ.
Робертс помолчал. Потом тяжело вздохнул:
– Я написал письмо... В британское консульство, в Шанхай.
Лян похолодел изнутри.
– Что?
– Письмо, официальный запрос. – Робертс говорил торопливо, скорее убеждая себя, а не Ляна. – Это единственный законный путь, единственный способ вытащить ее оттуда. Хун не посмеет отказать британцам. Он надеется на признание, на союз с королевой Викторией. Если официальное требование вернуть подданную...
– Что вы сделали?! – проревел Лян.
Робертс осекся, ошарашенно уставившись на него.
Лян шагнул вперед. Кулаки сжались. Ци вскипела в груди:
– Вы не понимаете! Ее муж – работорговец! Он похитил двадцать семь женщин! Запер на складе как скот! Хотел продать в Сингапур!
Миссионер побледнел.
– Она узнала. Помешала ему. И он избил ее! До полусмерти! Видели бы вы, что он с ней сделал!
Голос сорвался на крик:
– Если бы его не отвлекли – забил бы насмерть! Своими руками! Собственную жену! – Лян задыхался от ярости. – Она рисковала всем, чтобы сбежать от него! А вы... Вы хотите отправить ее обратно?! В руки человека, который хочет ее убить?!
Робертс стоял, выпучив глаза. Сглотнул с хрипом, тяжело:
– Я... я не знал... Господи... не знал.
– Когда?! – Лян схватил его за плечи, встряхнул. – Когда вы отправили письмо?!
– Позавчера... в тот же вечер... после того как... – заикался Робертс. – Я думал... думал, правильно делаю... законный путь... я...
– С кем отправили?! – Лян сильнее впился пальцами в рыхлые плечи. – Кто повез письмо?! Где его искать?!
Робертс моргал часто, быстро:
– Не знаю... слуга отнес... проверенному человеку... тот переправляет почту в Шанхай... я...
Лян повернулся к двери:
– Сюда! – крикнул по-китайски. – Немедленно!
Через мгновение дверь приоткрылась – молодой слуга испуганно заглянул:
– Господин?
– Войди! – Робертс махнул дрожащей рукой. – Быстро!
Слуга вошел, замер у порога.
– Письмо... то самое, что я дал тебе позавчера вечером... для Шанхая... ты отнес его... кому? Кому именно отдал?
Слуга моргнул:
– Господину Ма, как всегда. На пристани. У складов.
– Ма? – переспросил Лян. – Какой Ма?
– Ма Цзюнь. – Слуга сглотнул, испугавшись его напора. – Контрабандист... то есть... торговец... у него джонка ходит...
– Где его найти?! – Лян шагнул к нему. – Где?!
– На пристани! Восточная, у складов с рыбой! Там всегда! Джонка с красным парусом!
Лян кинулся к двери.
– Юньфэй! Подожди!
Но он не остановился. Рывком распахнул дверь, выбежал в галерею. Помчался к воротам.
Позавчера вечером.
Может, еще не поздно? Может, джонка еще не ушла? Может, получится ее догнать, выкупить письмо, уничтожить?
* * *
Лян сидел на крыше барака, обхватив руками колени. Смотрел на освещенную громаду дворца на фоне черного неба.
Перехватить письмо Робертса не удалось – джонка контрабандиста ушла на день раньше, унося послание вниз по Янцзы. Оставалось лишь надеяться, что оно не дойдет – нападут пираты, шторм потопит джонку, или Кэрроу уже уехал из Шанхая куда-то далеко.
Прошло уже десять дней и десять ночей с тех пор, как увели Викторию. Каждый день – новая попытка хоть что-то узнать. Каждая ночь – новое поражение.
Он расспрашивал стражников у дворцовых ворот – намеками, обходными путями. Получал лишь настороженные взгляды да короткие ответы: «не наше дело», «не знаем», «не лезь».
Говорил с поставщиками, которые возили продовольствие во дворец, – те наотрез отказались помогать, испугались.
Ночами забирался на пожарную вышку, наблюдал за дворцом. Смотрел на павильоны, извилистые дорожки, сады. Считал караул, запоминал смену стражи. Но где именно держат Викторию понять так и не смог.
Глухая стена со всех сторон. Тупик.
– Юнфэй? – звонкий голосок прорезал ночную тишину.
Лян вздрогнул, посмотрел вниз. У стены виднелся девичий силуэт.
Сян.
Она поманила рукой:
– Слезай. Быстрее. Надо поговорить.
Лян поморщился. Этого еще не хватало. Зачем она пришла?
– Да спускайся же! – настойчивее позвала Сян.
Он спрыгнул с крыши, колени согнулись, погасили удар. Выпрямился. Сян уже юркнула в знакомый закуток между бараком и стеной. Он последовал за ней.
Остановилась, обернулась. Лицо едва видно – только глаза поблескивали, ловя свет далекого фонаря.
Молчание. Долгое. Тягучее. Сян смотрела на него странным взглядом. Хитрым и грустным одновременно.
Лян не выдержал:
– Что стряслось?
Девчонка усмехнулась:
– Думаешь о ней?
Прямо. Без обиняков. Лян почувствовал укол раздражения – не ее дело.
– О ком?
– Да брось ты, не притворяйся. Об иноземке. Которую Небесный царь в гарем свой забрал. Все только об этом судачат. «Божественное знамение», «златовласая с Запада»… и все в таком духе
Лян молчал. Не понимал, куда она клонит.
Сян шагнула ближе. Остановилась почти вплотную. Посмотрела прямо в глаза:
– Я кое-что знаю. Про нее.
Лян дернулся вперед – тело среагировало раньше разума. Кулаки сжались.
– Что? Что ты знаешь?
Девчонка хихикнула, глаза блеснули озорством:
– Ага, попался, братец Лян!
Он выдохнул, медленно разжал кулаки.
– Если что-то знаешь – говори прямо. Не морочь голову.
– Ну-ну, – прищурилась Сян. – Не торопись так. Сведения дорого стоят. Особенно такие.
Лян сердито хмыкнул. Чего она хочет? Денег? У него почти ничего нет. Какую-то услугу? Зачем вся эта игра?
Сян помолчала. Потом заговорила – совсем другим тоном, серьезным.
– Может и помогу. Но сначала скажи, только честно. Любишь ее?
Лян смотрел на девочку с лицом Мэйхуа. Которую спас от рабства. Которая его полюбила. Которую он отверг. Стоит сейчас перед ним, требует правду. Хочет услышать слова, что разобьют ей сердце.
– Скажи мне прямо, что любишь ее, – севшим голосом повторила она. – Тогда расскажу то, что знаю.
Ловушка. Скажет правду – сделает ей больно. Она разозлится и уйдет. Но если солжет – она ничего не расскажет.
Честность или обман?
Учитель как-то сказал ему: «Ложь – это ржавчина на мече, Юньфэй. Правда может ранить – но рана от чистого клинка заживает. Рана от ржавого – гниет».
Лян глубоко вдохнул. Выдохнул. Посмотрел Сян в глаза:
– Да. Люблю.
Она вздрогнула, как от удара кулаком. Отвернулась. Острые плечи вздернулись, застыли.
Молчание растянулось. Лян стоял, слушая, как ветер шуршит листвой, как вдалеке глухо лает собака.
Наконец Сян медленно обернулась. Лицо спокойное, но глаза подозрительно блестят.
– Даже если и подскажу, как с ней связаться... все равно ведь ее не спасешь. Стены высокие. Повсюду стража. Никак туда не попасть.
Помолчала. Добавила тише:
– Может... лучше забыть? Другую найти? Ты сильный. Умный. Красивый. Любая...
– Не смогу, – перебил Лян. – Не смогу забыть. Даже если совсем нет надежды.
Сян долго изучала его лицо. Потом тихо спросила:
– Почему?
Лян сглотнул. Горло першило, словно набитое сухим песком.
– Потому что... – Рука нащупала саше Мэйхуа. – Обещал защитить. Дал слово. Привел сюда – думал, спасение. Думал, здесь справедливость, новый мир. – Он горько усмехнулся. – А привел из одной клетки в другую.
Внутри словно что-то прорвало, и слова полились, как вода из треснувшей дамбы:
– Она доверилась мне. Все бросила. Рискнула. А я... Предал. Если сдамся теперь – второе предательство выйдет. Хуже первого. – Он сжал кулаки. – Я не смогу просто жить дальше, зная, что она там одна. Ждет. Верит, что я приду...
Лян осекся, в горле застрял ком.
Сян смотрела на него, не отрывая взгляд. И что-то менялось в ее лице, словно лед таял на солнце. Наконец вздохнула:
– Ты просто невыносим.
Еще немного помолчала. Потом деловито заговорила:
– Есть у нас в бараке старуха одна. Бабушка Чжоу. Добрая. Помогала иноземке твоей. Другие на нее косились – чужая, странная, ничего не понимает. А бабушка заступалась.
Лян слушал, затаив дыхание.
– Дочка у нее есть. Гуйлань зовут. В гареме Небесного Царя служит. Стирает белье, комнаты убирает.
– В гареме? – встрепенулся Лян.
– Да, – кивнула Сян.
– И видит ее? Викторию?
Девчонка пожала плечами.
– Не знаю. Но работает там, среди женщин гарема. Может, и видела… Может весточку ей передать. Наверное. Если согласится.
Лян дернулся к ней:
– Ты попросишь?! Договоришься?!
Сян вскинула руку:
– Погоди. Опасно это. Узнают, что послания от мужчины наложнице передает – казнят.
Лян замер. Холод обжег изнутри. У него нет права просить незнакомую женщину рисковать жизнью.
Но шанс. Первый настоящий шанс...
– Я... – Он задохнулся от волнения: – Если она откажется – я пойму. Но если... если согласится... Благодарен буду. Всю жизнь.
Сян отвела взгляд. Посмотрела на обшарпанную стену барака:
– Не думай, будто из доброты это делаю. Я не такая дура, чтобы помогать тому, кто любит другую. – Помолчала и добавила тише: – Долг отдаю, только и всего. Спасла нас твоя иноземка из того склада. – Сян коротко взглянула на Ляна. – И не хочу... видеть, как ты по ней убиваешься. Неприятно это.
Лян смотрел на девочку с лицом Мэйхуа. Слова комом застряли в горле.
– Не знаю... как и благодарить, – хрипло выдавил он.
– Не надо, – отрезала как ножом. – Просто жди. Поговорю с бабушкой Чжоу. Она сама решит – просить дочь или нет. Не мне за нее решать.
Она развернулась, пошла к выходу из закутка. Но остановилась и бросила через плечо:
– И еще, братец Лян. Не дури, слышишь? Не лезь во дворец, не геройствуй. Живым ты ей нужен. Не мертвым.
Она шагнула вперед и растворилась во тьме.
Глава 33. Павильон Небесной Гостьи
Глава 33. Павильон Небесной Гостьи
Дверь не открывалась.
Виктория толкнула ее снова – бесполезно. Знала, что бесполезно, но все равно попыталась. Створка не поддавалось. Засов снаружи. Заперта.
Отшатнулась, заламывая руки. Вдохнула – коротко, рвано. Воздуха не хватало, сердце колотилось так сильно, что выпрыгивало из груди.
Обернулась, огляделась – ища выход, зная, что его нет.
Небольшая комната. Кровать в алькове с круглым проемом. Резной столик, стул с подлокотниками. Ширма с птицами и цветами в углу.
Красивое. Чистое. Чужое.
Виктория бросилась к окну. Вцепилась пальцами в край бумаги, рванула. Та порвалась – кусок упал к ногам. Рвала дальше, полосу за полосой, отдирала, швыряла на пол, пока не открылась решетка.
Резная, деревянная, со сложным узором. Виктория обхватила решетку руками, потрясла. Дерево скрипнуло, но не поддалось. Дернула сильнее. Бесполезно.
За решеткой раскинулся сад – пруд, заросший лотосами, красный выгнутый мостик, деревья, роняющие на дорожки розовые лепестки. Красиво, спокойно, безмятежно. А она здесь, в тюрьме.
Отпустив прутья, Виктория отступила, развернулась к двери. Подошла, приложила ухо к створке, прислушалась.
Тишина, потом кашель. Женский, сдержанный. Стук древка о камень – кто-то переставил копье. Стражница. Одна из тех, в красных одеждах, что стояли повсюду, когда ее вели сюда.
– Помогите! – крикнула Виктория. – Пожалуйста! Откройте!
Тишина.
– Это ошибка! Я не должна быть здесь! Пожалуйста!
Ни звука в ответ. Ударила кулаком в дверь – боль полоснула по костяшкам, но не остановила. Колотила в дерево, пока пальцы не онемели, пока в горле не пересохло от криков.
– Откройте! Слышите?! Откройте!
Дверь молчала. Снаружи ни звука – стражница не откликнулась. Виктория прислонилась лбом к створке, руки повисли плетьми.
Бесполезно.
Он отшатнулась, заметалась по комнате. Ноги сами несли по кругу, мысли бились в голове, как птицы о прутья клетки.
Богородица Небесного Царства.
Виктория остановилась посреди комнаты, обхватила себя руками, впиваясь ногтями в плечи.Родишь ему сына. Желудок свело судорогой. Она согнулась, прижала ладонь ко рту. Тошнота поднялась волной. Виктория удержалась силой воли, сглотнула, заставила себя дышать.
«Хун придет ко мне», – пронзила безжалостная мысль.
Он придет в эту комнату – сегодня, завтра, когда? Дверь откроется, и он войдет – Небесный царь с горящими глазами, что видят не человека, а символ. Златовласую деву, сосуд для божественного семени.
Что она сможет сделать? Кричать? Кто услышит за этими стенами, в гареме, где все служат ему? Бороться? Он царь, его воля – закон.
Ноги больше не держали. Виктория опустилась на пол у кровати, обхватила колени руками.
Из дома Ричарда – в гарем Хуна.
Сбежала от одного тирана, попала к другому. Ричард бил ее, оскорблял, держал в страхе, но хотя бы он был... человеком. Злым, жестоким, но живущим в реальном мире. А Хун…
Хун безумен. Живет в мире собственных видений, где он младший брат Христа, где Бог посылает ему знамения. Никакие слова, никакие доводы не достучатся до него.
А она – часть этого безумия. Пленница чужого бреда.
Виктория закрыла глаза и откинула голову к кровати, заставляя себя дышать. Вдох, досчитать до четырех, медленный выдох. Как учил Юньфэй.
Юньфэй.
Его лицо всплыло перед внутренним взором – в зале аудиенций, когда стражники уводили ее. Он не мог ничего сделать. Только смотрел, и в глазах была боль. Просто бессилие и боль. Да и что он может поделать против воли Небесного царя, который считает себя избранником Бога? Ничего.
Робертс тоже вряд ли поможет. Хун не слушает никого, живет в собственных иллюзиях, слышит только голоса, которых нет.
Я одна.
Одна в чужой стране, в чужом городе, за стенами дворца безумца. Не знает языка, не знает обычаев, не знает, что будет завтра, через час, через минуту.
Виктория заставила себя встать – ноги дрожали. Прошла к окну, посмотрела на решетку, на сад за ней. Выхода нет. Даже если бы сломала прутья – куда бежать? Повсюду стражницы. Поймают за секунду.
Отошла, опустилась на край кровати. Жесткая циновка под ладонью, мягкое шелковое одеяло. Все красиво. Все чужое.
За окном темнело, день клонился к вечеру. Сколько времени прошло с аудиенции – час, два? Она не знала.
Хун придет.
Мысль вернулась – острая, режущая. Сегодня? Сейчас? Дверь откроется, он войдет…
Виктория легла на кровать, свернулась на боку, прижала колени к груди. За окном пели птицы, плескались рыбы в пруду, где-то далеко звенел колокольчик – тонко, печально.
А она лежала в темнеющей комнате и ждала.
Чего – не знала.
Конца. Или чуда.
* * *
Почти стемнело, когда снаружи послышались шаги.
Виктория замерла на кровати. Слушала, как они приближаются – мерные, неторопливые, по камню дорожки. Все ближе. Ближе. Сердце забилось так, что зашумело в ушах. Ее бросило в жар.
Он идет.
Шаги остановились у двери. Засов лязгнул в тишине. Виктория села, прижалась спиной к стене. В горле пересохло.
Дверь открылась.
На пороге стояла девушка. Молодая служанка с подносом в руках. Робкое лицо, опущенные глаза.
Не Хун.
Облегчение обрушилось так резко, что Виктория задохнулась – выдохнула воздух, что держала в легких, вдохнула снова, судорожно, жадно. В висках застучало.
Служанка вошла, поставила поднос на столик – миска с рисом, овощи, чашка чая. Поклонилась, не поднимая взгляда, развернулась к выходу.
– Постойте! – Виктория вскочила с кровати. – Пожалуйста!
Служанка остановилась, испуганно оглянулась через плечо.
– Вы говорите по-английски? – Виктория протянула руку, голос сорвался. – Понимаете меня?
Девушка таращилась на нее широко раскрытыми глазами. Попятилась на шаг.
– Пожалуйста, мне нужно с кем-то поговорить! Скажите хоть что-то!
Служанка отшатнулась, бросилась к двери. Выскользнула так быстро, что платье мелькнуло серым пятном. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.
Виктория осталась посреди комнаты с протянутой рукой. Медленно опустила. Смотрела на закрытую дверь. Горло сжалось так, что больно было сглотнуть.
Никого. Совсем никого.
Подошла к столику, опустилась на стул. Миска с рисом слабо дымилась, овощи лежали аккуратной горкой. Взяла палочки – руки дрожали так, что едва смогла удержать. Поднесла рис ко рту, попыталась проглотить. Ком встал в горле, не прошел. Отложила палочки, отодвинула миску.
Вернулась к кровати, легла, натянула одеяло до подбородка. Смотрела в темноту под потолком. Прислушивалась к каждому звуку. Шаги снаружи. Прошли мимо, затихли. Скрип двери где-то – не здесь, дальше. Голоса – женские, тихие, китайские слова. Шелест ветра.
Ждала. Вслушивалась. Каждый шаг снаружи заставлял сердце биться быстрее. Каждый звук – напрягаться, замирать.
Он придет сегодня? Сейчас?
Но звуки постепенно затихали. Голоса смолкли. Свеча догорала на столике, отбрасывая дрожащие тени.
Виктория лежала в темноте, вцепившись в край одеяла. Сон не приходил. Только усталость давила на веки, тянула в забытье, но страх не давал уснуть.
Лежала так, пока не начало рассветать. Лишь тогда глаза закрылись, и тело просело в тяжелый, тревожный сон.
* * *
Виктория не слышала, как открылась дверь.
Очнулась от прикосновения – чья-то рука легла на плечо, осторожно потрясла. Вздрогнула, открыла глаза. Над кроватью склонились фигуры – три женщины в серых платьях, лица неразличимы в полумраке.
Одна взяла ее за руку, помогая подняться. Виктория встала, пошатнулась – голова кружилась от недосыпа. Ее подхватили под локти, повели. Не грубо. Просто вели, как больного.
Зачем? Куда?
Остановились у резной деревянной панели. Виктория видела ее вчера – думала, просто украшение стены. Служанка положила ладони на панель, толкнула. Та поддалась – скользнула в сторону, открывая черный прямоугольник проема.
Дверь?
За ней оказалась комната для омовений. Таз с водой на низкой скамье, легкий пар – горячая, только что принесли. Чистые полотенца сложены стопкой. На деревянной стойке висела одежда – светло-зеленый шелк. Пахло чем-то травяным – незнакомым, но не неприятным.
«Готовят меня. К чему? – Желудок сжался судорогой. – Может быть... к нему? К Хуну?»
Служанки сняли с нее платье: она уснула не раздеваясь. Виктория не сопротивляясь. Нагота перед чужими женщинами – стыдно, но что толку стыдиться? Как в доме Ричарда, когда Ли Мэй помогала одеваться. Как вчера в женском бараке. Подчиняться, не показывая своих чувств.
Одна из женщин смочила ткань в теплой воде, обтерла лицо Виктории, шею, плечи. Другая принялась за спину. Работали молча, старательно – все тело, сверху донизу.
«Готовят как товар перед продажей», – мелькнула горькая мысль.
Вытерли полотенцем. Надели чистое белье, потом платье с широкими рукавами. Светло-зеленый шелк – гладкий, приятный к телу, но чужой.
Волосы собрали в высокий узел – так туго, что кожа натянулась на висках. Украсили нефритовым гребнем, несколько тонких прядей выпустили по бокам лица.
Все заняло, может, с четверть часа. Служанки отступили, осмотрели результат. Переглянулись. Кивнули друг другу. Работа сделана.
Приготовили.
Викторию вывели из павильона и повели по дорожкам к большому зданию в центре сада.
Двери были распахнуты настежь. Внутри – красные колонны, свитки с иероглифами на стенах. Пахло благовониями – густо, приторно, душно. Впереди, на небольшом возвышении – резной трон, а рядом – красная, расшитая золотом подушка.
И женщины. Множество женщин.
Виктория остановилась на пороге, и все головы разом обернулись к ней. Шепот побежал по залу – тихий, шелестящий, как ветер в сухой листве. Несколько десятков женщин стояли рядами – разного возраста, в платьях разных цветов. Все смотрели на нее.
Некоторые поклонились – неуверенно, неохотно, словно не знали, нужно ли кланяться ей или нет. Другие смотрели, враждебно поджав губы. Третьи просто таращились – любопытно, бесцеремонно, как на диковинное животное в зверинце.
Служанка повела Викторию не к рядам женщин, а мимо них, к возвышению. Остановила сбоку – отдельно от всех, на виду.
Виктория потупилась, сложила руки перед собой. Чувствовала на себе взгляды – липкие, как паутина на лице.
Шепот не стихал, пока у входа не появилась служанка. Нараспев объявила что-то по-китайски.
Зашелестели шелковые платья: женщины опускались на колени. Виктория – тоже, повторяя за остальными. Грубый камень вдавился в коленные чашечки.
В зал вплыла дама.
Невысокая, плотная, лет сорока пяти, в темном-фиолетовом платье с красной отделкой. За ней бесшумно, опустив глаза, следовала свита из пяти женщин.
Кто она?
Виктория не знала, но понимала – важная особа. Очень важная. По тому, как все замерли на коленях. По тому, как воздух в зале сгустился, стал тяжелым от почтения и страха.
