Текст книги "Лотос и роза (СИ)"
Автор книги: Марья Зеленая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)
Глава 37. Вниз по течению
Глава 37. Вниз по течению
Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке.
Виктория стояла посреди каюты. Низкий потолок, узкая койка, потемневшая деревянная обшивка. Иллюминатор – мутный круглый глаз, за которым плыло молочно-белое марево: небо или туман, не разобрать.
Снизу, сквозь пол и ребра шпангоутов, шел мерный удар паровой машины. Тук-тук-тук. Он отдавался не в ушах – в подошвах ног, в костях. Словно чужое сердце.
Виктория подошла к койке и села. Она не чувствовала усталости. Не чувствовала страха – того острого, животного страха, что гнал ее через подземный ход, через темноту, через холодный предрассветный воздух над рекой. Страх ушел. Осталось что-то другое – плотная тишина, которая заполнила место, где раньше было все остальное.
Твой китаец мертв.
Слова Ричарда всплыли сами – с той же небрежной интонацией, как будто он говорил о сломанной вещи – и погасли. Не отозвались ничем. Она ждала боли, как ждут удара, зная, что он неизбежен. Но боли не было. Было только это молчание внутри – холодное, окончательное, как промерзшая могильная земля.
«Тук-тук-тук», – стучала паровая машина. Лопасти гребных колес шлепали о воду снаружи. Где-то над головой прошли шаги, остановились, двинулись дальше. Голоса – неразборчивые, деловитые. Смех.
Виктория попыталась вспомнить лицо Юньфэя.
Оно пришло сразу – спокойное, сосредоточенное, с родинкой у левого глаза. Его руки – сильные, но осторожные, как будто он боялся причинить боль. Она и не знала, что прикосновение может быть таким – не требовательным, берущим, а просто нежным.
Образ постоял – и тихо ушел в темноту.
Мертв .
Виктория посмотрела на свои руки.
Шелк был испачкан землей, рукав надорван у запястья. Она не помнила, где его порвала. Должно быть, в подземном ходе, когда стражницы вели ее со связанными глазами – она тогда почти ничего не замечала, только думала: быстро или медленно? – и ждала конца.
Конец оказался Ричардом.
Виктория поднялась с койки – и мир покачнулся. Пол поехал, деревянные панели поплыли. Она оперлась на переборку, дожидаясь, пока головокружение утихнет. Потом выпрямилась и открыла глаза.
За иллюминатором все так же тянулся белесый туман – утро не торопилось проясняться. Пароход шел ровно, машина гнала его вниз по течению – к Шанхаю, к особняку с желтым фасадом, к комнате на втором этаже, где Виктория знала каждую трещину в потолке.
Она снова села на койку. Мысли вернулись к тому, что случилось на палубе четверть часа назад. К ней подошел капитан. Немолодой, краснолицый, с пышными бакенбардами – лицо доброго дядюшки из святочных рассказов. Галантно приподнял фуражку. Голос был мягким, с теплой хрипотцой:
– Бедная миссис Кэрроу. Какое испытание, боже мой! Но все позади. Хвала Всевышнему, Ричард вас нашел.
Виктория молча смотрела на него. Слова казались приглушенными, будто в уши набили вату.Бедная. Испытание. Все позади. Правильные, участливые слова человека, который рад, что история закончилась хорошо.
Скажи ему! Сейчас! Попроси о помощи. Скажи, что Ричард убьет меня. Что он не тот, за кого себя выдает.
Рот открылся сам – она не успела решить, что именно скажет, просто почувствовала, что если не сейчас, то уже никогда:
– Он...
Рука Ричарда тут же легла на ее плечо. Осторожно, мягко, словно он опасался, что его хрупкая жена упадет в обморок.
– Дорогая, – произнес он с такой убедительной заботой, что у Виктории на мгновение помутилось в голове: не путает ли она сама? не сошла ли с ума? – Тебе нужно отдохнуть. После всего, что ты пережила...
Он взглянул на капитана с выражением:видите? видите, в каком она состоянии?
– Прошу прощения. Ей нужен покой.
Капитан понимающе кивнул.
– Конечно, конечно. Моя каюта в вашем распоряжении.
Ричард повел ее к трапу. Ни давления, ни рывка – просто рядом, как подобает любящему супругу.
Виктория шла по скрипучей палубе, а внутри твердело что-то холодное, как застывающий воск.
Даже если бы крикнула. Если бы договорила. Сказала бы все – он меня бьет, меня не похитили, я сбежала сама. Капитан посмотрел бы на Ричарда. Тот бы покачал головой. И капитан бы кивнул. «Бедная женщина. Что с ней сделали эти дикари».
Виктория сидела на краю койки уставившись в стену перед собой. Темные панели, облупившаяся краска. Вот и все. Никто не поможет. Не потому что не захотят – потому что не поверят. Ричард слишком тщательно выстроил эту историю, слишком хорошо. А единственный человек, который знал правду...
Его больше нет.
* * *
Свет появился раньше, чем она услышала шаги.
Желтая полоска под дверью, и следом звук ключа. Виктория не шелохнулась. Сидела на краю койки и смотрела на дверь.
Ричард вошел с керосиновой лампой в руке. Поставил ее на стол, привернул фитиль. Огонек поднялся, осветил стены, его лицо – и Виктория увидела то, что умела читать лучше любой книги: он в отличном настроении.
Он снял фуражку, положил рядом с лампой. Расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Опустился на стул, вытянул ноги и посмотрел на нее – долго, в упор, не отводя глаз. Виктория не шевелилась, чувствуя как под одеждой взмокли подмышки.
– Должно быть, ты вообразила, что хорошо спряталась, – насмешливо бросил Ричард. – Нанкин. Гарем сумасшедшего царька. Изобретательно, надо признать. Для тебя.
Он достал портсигар, вынул сигару. Откусил кончик, сплюнул на пол. Чиркнул спичкой, поднес к кончику – неторопливо, давая разгореться. Выдохнул дым в сторону Виктории, не глядя на нее – как выдыхают в пустоту.
– Гадаешь, как я тебя нашел? – Поднял глаза, взглянул ей в лицо. – Робертс. Помнишь его? Добрая душа. Написал в британское консульство, сообщил, где тебя искать. – Он слегка качнул головой, как будто сам находил это забавным. – Хороший человек, Виктория. Богобоязненный. В отличие от некоторых.
Она не шелохнулась. Только пальцы на коленях сжались сильнее.
Ричард увидел. Усмехнулся, затянулся вновь.
– Я явился с военным пароходом. С солдатами. Встал под стенами дворца и дал понять, что уйду не один. – Сигара описала в воздухе ленивый полукруг. – Эти мятежники воюют на три фронта, четвертый им ни к чему. К самому главарю меня не пустили – безумец возомнил себя Богом. Но его супруга, к счастью, оказалась весьма разумной. Мы с ее людьми быстро договорились: она выдает тебя, а я убираю пушки.
Он помолчал, глядя на нее с тем выражением, которое Виктория знала наизусть – то самое, что всегда предшествовало самому худшему.
– Твой китаец, кстати, тоже не сидел сложа руки. Готовил побег. Веревочная лестница, одежда, подпиленная решетка. Как трогательно. – Он стряхнул пепел на пол. – Жаль, только, что напрасно. Жена царя знала о каждом его шаге с самого первого дня. Просто ждала – смотрела, как далеко он зайдет.
Ричард не спеша затянулся.
– Он казнен, Виктория. Как удобно – мне не пришлось даже просить.
Она услышала. Приняла. Тело не дрогнуло – только где-то в горле что-то сжалось и осталось стоять поперек, словно кость.
Ричард поднялся.
Виктория тоже вскочила с койки раньше, чем успела подумать. Отступила на шаг, другой, пока не уперлась спиной в переборку.
Он шел к ней медленно, не торопясь – давая ей время почувствовать каждый шаг. Она всегда забывала, какой он большой, пока снова не оказывалась вот так: спиной к стене, и некуда отступать.
Остановился в двух футах. Тлеющий кончик сигары оказался у ее лица – жаркий, опасно близкий. Сладковато-горький дым заполнил легкие. Виктория непроизвольно подняла руку – отогнать – но не отважилась. Опустила, сжав пальцы в кулак.
– В Шанхае, – тихо сказал Ричард, – мы с тобой поговорим. Обстоятельно. – Нагнулся чуть ближе. – Без свидетелей.
Виктория вжалась в переборку.
– Ты опозорила мое имя. Офицера британской армии. Сбежала с каким-то узкоглазым дикарем. – Он затянулся сигарой. – Чем ты ему заплатила, Виктория? За то, что тащил тебя через пол-Китая? – Он ждал, глядя на нее в упор. – Молчишь. Правильно молчишь. – Наклонился к самому ее лицу. – Шлюха!
И вот тогда что-то произошло.
Она почувствовала это прежде, чем осознала. Подбородок вздернулся сам. Виктория посмотрела на мужа – прямо, в эти светлые пустые глаза – и услышала собственный голос:
– Я любила его.
Тишина.
Слова повисли между ними – и Виктория ощутила, как что-то сдвинулось внутри. Не стало легче. Но иначе. Как будто произнесенное вслух перестало быть только ее – стало настоящим, тем, чего уже не отнять никакими «разговорами» в Шанхае.
Он был. Это было.
Юньфэй существовал.
Скулы Ричарда побелели. Белизна разлилась от скул к вискам, желваки вздулись, пальцы сжались в кулак. Он поднял сигару.
Виктория зажмурилась.
Тлеющий кончик был у самого ее лица – она чувствовала жар кожей, не открывая глаз. Секунда. Другая. Его дыхание – тяжелое, сквозь стиснутые зубы.
Потом – резкий шипящий звук, запах горелого дерева и жженого табака. Она открыла глаза.
В двух дюймах от ее виска в переборке дымилось пятно.
Ричард смотрел на нее. Несколько секунд – просто смотрел. Потом резко отвернулся, шагнул к двери. Не глядя схватил фуражку со стола.
– Послезавтра прибудем в Шанхай, – бросил через плечо. – Готовься.
Вышел. Щелкнул замок.
Виктория осталась стоять у переборки. Дрожала – мелко, неостановимо, от плеч до кончиков пальцев. Ноги подкашивались, по спине катился холодный пот. Но она не села. Не сползла на пол. Стояла, прижавшись спиной к твердому дереву, и дышала – осторожно, неглубоко, словно глубокий вдох мог что-то сломать.
Я сказала это вслух.
* * *
Она провалилась в сон под самое утро – тяжелый, без сновидений, как будто кто-то задул свечу и наступила темнота.
Стук в дверь вырвал ее обратно.
Виктория открыла глаза. Потолок. Деревянные панели в сером свете утра. Пароход.
– Войдите, – сказала она и не узнала собственный надтреснутый голос.
Дверь распахнулась. Юнга – веснушчатый, с рыжими вихрами – вошел, не глядя на нее, поставил на стол поднос и вышел. Даже не взглянул.
Щелкнул замок.
Виктория села на койке и на секунду зажмурилась. Голова была тяжелой, будто набитой камнями. Все ныло – две бессонные ночи подряд давали о себе знать.
Она посмотрела на поднос.
Яичница с беконом – желтая, блестящая от жира, с темными поджаристыми краями. Хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Кружка с чаем, от которой поднимался пар. Обычный завтрак, сытный и плотный – такой, от которого в другое время у нее бы потекли слюнки.
Виктория встала. Сделала шаг к столу.
Она любила бекон – любила этот запах дымка и соли, хрустящей корочки, воскресного утра. Но сейчас из-под этой привычной теплоты лезло что-то другое – прогорклое, приторно-жирное, тошнотворное.
Желудок взбунтовался. Виктория едва успела опуститься на колени и вытащить из-под койки ночной горшок.
Ее вырвало быстро и жестко, до слез, до дрожи в ногах. Она стояла на четвереньках, опираясь на койку, и дышала открытым ртом, пока все не прошло.
Потом поднялась, добралась до умывальника. Прополоскала рот. Плеснула воды в лицо – холодная, почти ледяная. Полегчало.
Села на койку. Смотрела на поднос – на эту дымящуюся яичницу, которую не могла заставить себя съесть, хотя от голода кружилась голова.
«Качка, – подумала она. – Просто качка. Морская болезнь».
Но пароход шел ровно. Янцзы была спокойной, почти неподвижной в это утро – ни ряби, но волн. Машина работала размеренно, без перебоев. Качки не было никакой.
Позапрошлой ночью в гареме она точно так же едва успела добежать до ночного горшка. И тем утром, еще в павильоне – то же самое. Она тогда решила: нервы, страх.
Но три дня подряд…
Виктория сидела неподвижно, и что-то холодное, тихое начало подниматься внутри – медленно, как вода, прибывающая в трюм. Она попробовала остановить эту мысль. Не смогла.
«Когда у меня последний раз были месячные?»
Память потянулась назад – через недели в гареме, через Нанкин, через плавание на джонке…
Слишком давно.
Последний раз – еще в Шанхае, когда Ричард вернулся из похода. Еще до побега.
До той ночи в заброшенном храме…
Нет, это просто нервное расстройство. Доктор как-то говорил ей, что женская природа хрупка – любое потрясение может нарушить естественный ход вещей.
Но рука уже лежала на животе.
Она не заметила, как это вышло. Просто обнаружила – ладонь прижата к шелку, пальцы бережно согнуты.
Виктория замерла.
Не может быть. Она бесплодна. Ричард твердил это три года подряд. Три года – нет детей, значит, она пустая, значит, ее вина, значит, в ее теле какой-то дефект. Три года она в это верила.
А если он просто лгал? Как лгал обо всем остальном?
По спине пробежал холодок. Виктория отдернула руку от живота. Встала. Пересекла каюту и прижалась лбом к иллюминатору.
За мутным стеклом плыли берега Янцзы – зеленые, высокие и совершенно равнодушные к тому, что происходит в тесной каюте военного парохода.
Нет. Не сейчас. Сначала – выжить. Потом.
* * *
Оставшийся день прошел в полузабытьи.
Ричард не приходил. После завтрака, который Виктория так и не смогла съесть, – только чай, маленькими глотками, – она легла на койку и больше не вставала. Тело само приняло решение: все, больше не могу. Она лежала, смотрела в потолок, слушала стук машины и голоса наверху. Мысли приходили и уходили сами, как облака: Юньфэй, храм, дождь, лицо Ричарда в желтом свете керосиновой лампы, снова Юньфэй.
Иногда проваливалась в сон – тяжелый, без отдыха. Просыпалась через час, через два, не зная, сколько времени прошло. Свет за иллюминатором менялся – из белого в золотой, из золотого в серый, потом в черноту. Юнга приносил ей еду – она не притрагивалась.
Ночью лежала в темноте, слушала, как за бортом плещется вода, и чувствовала только одно: огромную усталость от всего – от страха, от горя, от самой себя. Думать не было сил. Бояться – тоже.
Заснула по-настоящему уже глубокой ночью – без снов.
Наутро она проснулась сама.
Что-то изменилось. Машина. Два дня Виктория слушала этот стук, не замечая, – и теперь именно его изменение разбудило ее. Ритм сбился, стал редким, прерывистым, с хрипом выпускаемого пара. Потом – глухой удар о причал, скрип дерева, звон цепей. По палубе затопали сапоги.
Виктория встала и подошла к иллюминатору.
Пристань. Мокрые доски причала. У складов копошились кули – тащили тюки, перекрикивались, не поднимая голов. Дальше белели фасады торговых домов. На флагштоке у консульства развевался британский флаг.
Шанхай.
Она сбежала отсюда два месяца назад, думала – навсегда. А круг замкнулся, и город стоит как стоял, не зная, что она побывала в самом сердце тайпинского восстания, и что любила человека, которого больше нет.
За дверью раздались шаги. Она узнала их – не задумываясь, на уровне тела, которое за три года научилось их узнавать.
Вошел Ричард с темным плащом на руке. Окинул Викторию оценивающим взглядом, протянул плащ:
– Надень. Голову закрой капюшоном.
Виктория подчинилась. Накинула на плечи, запахнула на груди, набросила капюшон – тяжелая ткань упала на лицо, отгораживая от мира. Пальцы не дрожали. Она сама удивилась тому, что они не дрожали.
Ричард взял ее под руку и вывел на палубу.
После каюты воздух ударил в лицо неожиданно резко – влажный, речной, с привкусом дыма и рыбы. Виктория невольно зажмурилась. Она слишком долго была заперта – сначала гаремный павильон, теперь эта каюта – и мир снаружи навалился разом: слишком много неба, слишком много воды, слишком много людей.
– Кэрроу, старина, – навстречу шагнул капитан. – Счастливо добраться. Береги жену.
– Непременно. – Голос Ричарда прозвучал чуть устало, как у человека, которому пришлось нелегко, но он справился. Рука легла на ее плечо. – Ей нужно время. Покой.
Сквозь капюшон Виктория чувствовала на себе взгляды матросов – сочувственные, неловкие.Бедная женщина. Что с ней сделали эти дикари.
Просто идти. Просто переставлять ноги. Не думать о том, что будет в конце.
Трап скрипел под ногами – шаткий, крутой. Виктория спускалась сама, держась за поручень, не подавая Ричарду руки.
Карета ждала у причала – черная, пахнущая кожей и лакированным деревом. Лошади фыркали, перебирая копытами. Виктория забралась внутрь, не дожидаясь, пока Ричард откроет дверцу, – просто открыла сама и села. Он опустился рядом. Дверца захлопнулась, и стало темно.
Шанхай поплыл за окном.
Глава 38. Дай связать пустоту
Глава 38. Дай связать пустоту
Лян висел, вслушиваясь в собственное дыхание. Руки заломлены за спину, грудь стянута крест-накрест, ноги связаны ниже колен. Вес тела приходился на плечи, на веревку, перекинутую через балку под потолком.
Стражницы ушли вместе с Лай Сийинь. В камере царил мрак, лишь свет факела пробивался сквозь решетку в двери, отбрасывая мерцающее пятно на противоположную стену.
Лян смотрел в темноту и размышлял. Лай Сийинь не дала прямого ответа. Но он этого и не ждал.
Поможет ли она им сбежать? Для Лай это значило бы рискнуть всем. Если Небесный Царь узнает, что она тайно выпустила из гарема иноземку, которую он объявил знамением Небесного Отца, – ей конец. Нет, Лай слишком умна, чтобы так рисковать.
А вот тихо убрать их двоих – это другое дело.
Его – просто. Шпион, пойманный в гареме. Никто и не спросит. Никто не станет искать.
С Викторией сложнее – но тоже решаемо. Иноземка умерла от болезни. Или сошла с ума в заточении и бросилась в пруд. Небесный Царь поскорбит, помолится и найдет другое знамение. А Лай снова окажется на вершине. Без соперниц. Без помех.
Выходит, что страх и выгода тянут ее в одну сторону. И лишь милосердие – в другую. Лян не знал, есть ли в ней это милосердие, и насколько оно глубоко. В любом случае, ждать ее решения было бы глупо.
Нужно действовать. Сейчас.
Учитель говорил: «Веревка связывает не тело – веревка связывает волю. Освободи волю, и тело последует за ней».
Когда стражницы вязали его – грубо, торопливо, с силой затягивая узлы – Лян напрягал мышцы. Расширил грудь, набрав воздуха до отказа, расправил плечи, расставил локти. Учитель называл это «дай связать пустоту».
Теперь Лян выдохнул.
Долго. До конца. Грудная клетка опала, плечи просели, тело обмякло на веревке. Боль вспыхнула в ушибленных ребрах, прокатилась от запястий до лопаток, но он не дал себе дернуться. Терпел, пока она не улеглась. И тогда почувствовал то, ради чего терпел: веревки чуть отошли от тела. Самую малость. Почти ничего.
Но зазор был.
Он начал с запястий. Стал вращать кисти – влево, вправо, крошечными, почти невидимыми движениями. Пенька жгла кожу, терлась, оставляла ссадины. Лян не останавливался.
Учитель говорил: «Пеньковая веревка крепка на разрыв, но не терпит постоянного трения. Не рви – изматывай». Каждое движение запястья чуть распушивало волокна, чуть размягчало узел. Вода точит камень не силой – временем.
Плечи горели. Суставы ныли под весом тела – тупо, настойчиво, не давая забыть о себе ни на миг. Лян продолжал. Боль не имела значения. Имела значение только веревка.
Наконец, петля на запястьях поддалась. Лян осторожно, без рывка, вытянул сначала правую руку, потом левую. Кровь хлынула в затекшие мышцы, рассыпалась иголочками от локтей до ключиц.
Онемевшие пальцы нащупали узел на ногах. Стражницы торопились, когда связывали его, – петля разошлась быстро. Освободив голени, Лян набросив веревку обратно, чтобы они казались все еще связанными.
Теперь – все остальное. Он начал раскачиваться, заставляя веревку тереться о потолочную балку. Вдох – вперед, выдох – назад.
На третьем десятке качаний ощутил: еще рывок – и веревка лопнет.
Остановился. Теперь он может освободиться от веревок в любой момент.
Только момент еще не пришел. Из камеры ему не выбраться – толстая дверь заперта на засов.
Лян остался висеть – руки за спиной, петли ослаблены, но не сброшены. Для чужого глаза – все тот же пленник, сдавшийся, обмякший. Но в темноте он работал: напрягал и расслаблял мышцы, разгоняя ци по рукам и ногам, не давая телу задеревенеть.
Ждал.
Время шло – он не считал его, только чувствовал. Знал: скоро рассвет.
Наконец раздались шаги.
Два человека. Лян сразу понял – так идут, когда не хотят быть услышанными раньше времени. Когда собираются сделать нечто без лишнего шума.
За дверью раздался негромкий стук: что-то прислонили к стене. Должно быть копье: в тесной камере от него мало толку. Потом тишина, в которой было слышно, как они переводят дыхание.
Собираются с духом.
Лян подобрался.Лай приняла решение. Сомнений больше нет.
Качнулся, проверяя веревку. Та скрипнула – еще чуть, и оборвется. Хорошо.
Лязгнул засов, тихо открылась дверь. В проеме показались стражницы. Первая – высокая, жилистая, та самая, что била Ляна палкой по ребрам. В одной руке факел, в другой – короткий меч. Вторая – моложе, ниже – несла веревку, держа ее обеими руками.
Лян понял сразу.
Старшая встанет перед ним с клинком, чтобы давать дергаться. Младшая зайдет сзади, накинет на шею петлю. Утром найдут пленника, который задохнулся в веревках. Чисто. Просто. Без крови.
Они вошли и закрыли за собой дверь. Старшая вставила факел в кольцо на стене и остановилась в шаге от Ляна. Смотрела как он висит с опущенной головой.
– Госпожа приняла решение, – сказала она. – Ты умрешь.
Лян не поднял головы. Дышал ровно, почти сонно. Все внимание – в пространство за собой, куда шагнула младшая с веревкой.
Старшая чуть повела клинком – не замах, просто угроза, чтобы смотрел на лезвие, чтобы не думал о том, что происходит сзади.
Младшая приготовилась душить. Лян почувствовал движение воздуха у затылка – едва уловимое, как крыло мотылька.
Сейчас.
Рывок – веревка под потолком лопнула с треском. Лян падал уже свободным: выдернул из петель запястья, ноги коснулись пола – путы слетели сами, он их просто стряхнул.
Старшая не успела понять, куда делась цель. Меч просвистел мимо – клинок лязгнул о стену.
Лян поймал ее запястье – жестко, не давая отдернуть. Короткий удар под ребра. Стражница согнулась, хватая ртом темноту. Потом дернул ее на себя, подставил колено, и она полетела вперед. Голова со стуком врезалась в стену, тело сползло вниз.
Тишина.
Обернулся к младшей. Та стояла с веревкой в руках – глаза навыкате, рот изумленно открыт. Лян шагнул к ней – она опомнилась, метнулась к двери.
Он оказался быстрее.
Схватил за шею, развернул ее к себе, впечатал в стену. Она вся дрожала, глаза метались по сторонам.
Лян наклонился ближе.
– Не кричи.
Она закивала. Горло дергалось под его ладонью при каждом глотке.
Лян смотрел на нее, не убирая руки. Молодая – моложе, чем показалось сначала. Свежая ссадина на подбородке. Глаза не убийцы, а человека, которому не оставили выбора.
– Где она? – тихо спросил Лян. – Светловолосая иноземка. Где?
Стражница стиснула зубы. Взгляд ушел в сторону – в стену, в темноту, куда угодно, только не на него.
Лян мог бы выбить из нее ответ. Но на это нужно время, которого у него не было. Нужен рычаг покороче.
Он отпустил ее горло, наклонился, не спуская с нее глаз, и поднял с пола меч. Выпрямился и нарочито медленно повертел клинок в руке. Голос остался ровным:
– Твоя госпожа приказала меня убить. Значит, она первой объявила войну. – Он повернул клинок, поймав на лезвии отражение факела. – Если ты ничего не скажешь, я найду ее. И убью.
Стражница вскинула глаза – в них вспыхнуло что-то острое, живое. Страх. Не за себя. За нее.
– Не трогай госпожу! – пролепетала она.
– Тогда говори.
Она колебалась. Смотрела на меч, на лицо Ляна, снова на меч. Ломалась изнутри, решая, что страшнее – выдать секрет или допустить хоть малейшую возможность, что Лян причинит вред ее госпоже. Наконец сдалась:
– Чужеземку отдали, – прошептала она.
– Кому?
– Ее мужу. Заморскому дьяволу
Лян дернулся, словно ему врезали под дых.
– Что?! – хрипло выдавил он. – Повтори!
Стражница затараторила, захлебываясь словами:
– Он приплыл на большом корабле... С пушками... Требовал ее назад, грозил войной. Небесного царя беспокоить не стали. Пришли к Щитоносному Князю, а он велел сообщить госпоже. – Стражница нервно сглотнула. – И госпожа согласилась отдать иноземку варварам, лишь бы ушли… Они уплыли только что, на рассвете.
Лян слушал и не слышал. Меч выскользнул из пальцев, звякнул о пол – он не заметил.
В голове билось одно:
Он нашел ее.
Лян знал, что Кэрроу сделает с ней. Видел синяки на ее теле. Слышал, как она говорила о муже – тихим, мертвым голосом, как о демоне в человеческом обличье.
И теперь она снова в его руках.
Лян закрыл глаза. Один удар сердца. Второй. Потом открыл – и начал действовать.
Связал обеих стражниц обрывками веревок, тряпками заткнул рты. Подобрал меч с пола, сунул за пояс. В углу камеры валялся его мешок с вещами, приготовленными для побега. Лян быстро перебрал содержимое. Лишнее выбросил, оставив лишь то, что могло пригодиться в пути.
Подошел к двери, прислушался. Никого.
Дворец он знал наизусть – каждый угол, каждый закуток. Выбрался из подземелья, вышел в сад – в туман, в тишину, в запах мокрой земли и шелест бамбука.
У стены рос старый вяз – толстый, узловатый, с раскидистыми ветвями. Лян ухватился за сучок, подтянулся. Суставы вспыхнули болью – веревки не прошли даром – но он лез дальше, ветка за веткой, пока не оказался вровень с гребнем стены. Прыжок – и он уже на верхнем краю.
С той стороны – хозяйственные дворы, склады и кухонные пристройки. Лян побежал по крышам – бесшумно, огибая участки, где сыпалась черепица. Замер, когда внизу прошли двое с ведрами, – переждал, двинулся дальше. Наконец перед ним выросла внешняя стена дворца.
У калитки для выноса мусора дремал старик, опираясь на копье. Похрапывал, голова свалилась на грудь. Лян спустился с крыши, прокрался мимо него и потянул засов. Тот поддался без скрипа. Старик даже не шелохнулся.
Лян выскользнул наружу.
Нанкин лежал перед ним – тихий, еще спящий, улицы пусты, лишь собаки рылись в помойках, да где-то далеко кукарекал петух. Лян побежал, не оглядываясь.
Огибал дома, перепрыгивал канавы, нырял в проходы между заборами. Ребра ныли, в боку кололо, но он не обращал на это внимания. Каждый миг промедления все дальше уносил Викторию от него.
Впереди показалась Янцзы – широкая, мутная, несущая по течению пену и мусор. У причалов покачивались рыбацкие лодки. Лян остановился на берегу, тяжело дыша.
Расчет был прост и беспощаден. Пароход идет втрое быстрее сампана. И без препятствий: британский флаг открывает любой заслон.
Для него же, Ляна, река будет другой. Тайпинские цепи у Чжэньцзяна, а ниже по течению – цинские патрули. Каждый из них может остановить, арестовать. Не говоря уже о пиратах…
Кэрроу будет в Шанхае через два дня. Лян – в лучшем случае через семь.
Пять дней разницы.
«Что Кэрроу сделает с Викторией за эти пять дней?»– Холодная волна прокатилась от горла до живота.
Лян глубоко вдохнул. Выдохнул.
Прошелся вдоль берега, осматривая лодки. Причалы были почти пусты – большинство рыбаков уплыли на утренний лов, остались лишь потрепанные сампаны, что ждали ремонта. Лян придирчиво осматривал каждый – этот со сломанной мачтой, тот с дыркой в борту...
Наконец нашел небольшое суденышко у дальнего причала, старое, но целое. Парус аккуратно свернут, мачта крепкая, днище без пробоин.
Лян не стал ждать владельца, чтобы договориться, заплатить. Прыгнул в лодку, отвязал канат, оттолкнулся шестом. Течение подхватило и понесло на восток.
Парус наполнился ветром – слабым, но попутным. Сампан пошел быстрее. Лян взялся за рулевое весло, выправил курс, направил нос вниз по реке туда, где Янцзы катила свои воды к Шанхаю.
Стены Небесной Столицы уходили в туман. Когда-то он верил, что за этими стенами – другой Китай. Свободный, справедливый, без рабов и господ. Но за стенами оказались другие цепи – просто перекованные заново.
Лян сидел у руля, подставляя лицо влажному ветру. На поясе висела маленькая вышитая котомка – облако и веточка сливы. Он стиснул ее в руках.
Впереди была река – и семь дней, за которые может случиться все.
