Текст книги "Лотос и роза (СИ)"
Автор книги: Марья Зеленая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)
Она ощущала его желание. Твердое, притиснутое к ее животу, горячее, даже сквозь мокрую ткань.
Его рука скользнула вниз по талии, к бедру. Пальцы коснулись кожи.
И в тот же миг – вспышка.
Ричард нависает сверху. Тяжелый, смердящий перегаром. Руки сжимают бедра до синяков. «Лежи смирно. Это твой долг».
Она смотрит на трещины в потолке, пока он берет то, что считает своим по праву.
Виктория вздрогнула.
Лян тут же замер. Убрал руку. Отстранился, давая пространство.
Она лежала, глотая воздух короткими вдохами, и смотрела ему в лицо. Видела его.Не Ричарда . Сжатые губы. Темные, полные беспокойства глаза.
– Он причинял тебе боль, – произнес Лян. Это был не вопрос.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Он смотрел на нее долго, не заполняя тишину пустыми словами. Потом медленно взял ее руку. Поднес к губам.
Поцеловал запястье там, где когда-то багровели следы чужих пальцев.
– Я не обижу тебя, – прошептал он в кожу, и вибрация его голоса проникла до самого сердца. – Никогда. Слышишь?
Лян целовал ее запястье, потом ладонь – каждый палец, каждый сустав. Трепетно, словно пытаясь стереть память о чужих грубых руках.
Виктория закрыла глаза, отдаваясь моменту. Что-то ломалось внутри – стены, которые она возводила, чтобы не чувствовать боль.
Трещины расходились по этим стенам, и через них прорывался свет.
Его руки дрожали – она ощущала эту мелкую дрожь в кончиках его пальцев. Неопытность, смешанная с диким желанием.
– Я... никогда раньше... – признался он, уткнувшись в изгиб ее шеи. – Я не знаю, как... правильно.
Сердце сжалось от нежности, но внизу живота пульсировало нечто иное.
– Я тоже, – выдохнула Виктория, проводя пальцами по его вспотевшей спине. – Не так. У меня никогда не было... так.
Она крепче прижала его к себе.
– Мы научимся. Вместе.
Его ладони заскользили по коже – горячие, изучающие, оставляя за собой след из мурашек. Виктория поцеловала его – с жаром, что обжигал изнутри.
Последняя преграда рухнула. Белье полетело в темноту.
Лян замер, нависая над ней. Его глаза сверкали в отблесках углей.
– Ты уверена? – голос сорвался на хрип.
– Не останавливайся, – простонала Виктория. – Пожалуйста. Не смей останавливаться.
Сначала он двигался осторожно – как входят в воду, не зная глубины. Но именно эта осторожность, эта мучительная деликатность заставляла ее раскрываться, изгибаться навстречу – впервые не против воли, а потому что иначе стало невыносимо.
Робкий первый импульс встретил ее жаркий ответ, и неуверенность исчезла. Остался только ритм – глубокий, нарастающий, как прибой, который подхватил их обоих и понес в открытое море.
Виктория и не подозревала, что тело способно так чувствовать. Что можно наслаждаться, а не только терпеть. Не считать трещины на потолке, а смотреть в глаза человеку, который видит тебя. Не уноситься мыслями вдаль, а быть здесь и сейчас – без остатка.
Гром разорвал тишину – раскатистый, долгий.
– Юньфэй…
Глава 28. Небесная столица
Глава 28. Небесная столица
Лян проснулся от тишины.
Не вскинулся резко, как привык за годы войны, а медленно всплыл изо сна, теплого, обволакивающего, какого не помнил с детства.
Первое, что почувствовал, – ее тяжесть. Голова Виктории покоилась на изгибе его плеча. Раскрытая ладонь – на груди, там, где сердце.
Дождь прошел, только редкие капли лениво срывались с карниза. Угли погасли, оставив лишь пепел и струйку дымка. Где-то за стеной, в зарослях бамбука, заливался дрозд – мелодичные трели наполняли утренний воздух.
Лян не мог отвести взгляд от Виктории.
Приоткрытые губы, нежно-розовые, как лепесток. Волосы, золотистыми прядями рассыпавшиеся по плечу. Рука на его груди – пальцы чуть согнутые, расслабленные, доверчивые, как у ребенка.
Осторожно, едва касаясь, Лян убрал прядь с ее лба. Волосы скользнули под рукой – немного влажные, мягкие, словно шелк.
За двадцать шесть лет он ни разу не делал этого простого движения. Ни разу не просыпался вот так – с чьей-то ладонью на сердце. Не было никого – и он не замечал пустоты, потому что не знал, чего лишен.
Теперь знал.
И от этого знания все переворачивалось внутри.
Шесть лет назад, в Нанкине, он дал клятву перед Небом и теми, кто верил и умирал с этой верой. Держал клятву легко – потому что не было искушения. Его тело было орудием восстания. Принадлежало мечу, долгу, пути.
До нее.
До этой ночи, когда орудие обрело плоть и кровь.
Он ждал, что стыд ударит следом, как гром после молнии, – и не дождался.
Только тишина – и тепло ее дыхания на его ключице.
Лян закрыл глаза.
Он сбился с пути. Но был ли этот путь верным? Или это была дорога, ведущая в никуда?
Виктория пошевелилась. Пальцы на его груди слегка сжались. Ресницы дрогнули, веки приоткрылись.
Мгновение она смотрела на него – затуманенная сном, еще не вернувшаяся оттуда, откуда не хочется возвращаться. Узнала. И по ее щекам разлился румянец – нежный, как утренняя заря.
Она не отстранилась. Глядела на него долго, серьезно, будто читала что-то важное в его лице – и на губах появилась улыбка. Застенчивая, счастливая. Немного испуганная своим собственным счастьем.
– Доброе утро, – прошептала она.
– Доброе утро, Виктория, – тихо отозвался он.
– Мне не хочется вставать.
Лян почувствовал, как что-то сжалось внутри – сладко и мучительно одновременно. Остановить бы время, чтобы зола не остыла, чтобы солнце не взошло выше, чтобы ее ладонь так и осталась у него на груди.
– Мне тоже не хочется, – вздохнул он. – Но нужно идти. Пока дорога пуста.
Она не ответила – только зарылась лицом в его плечо. Он поцеловал ее в макушку – мягко, без слов. Вдохнул запах ее волос. На мгновение закрыл глаза, позволяя себе эту слабость.
Хочу остаться здесь. Навсегда.
Но знал – невозможно.
Они поднялись. Торопливо оделись, повернувшись друг к другу спиной. Когда Лян обернулся, Виктория уже убирала волосы под платок, укрывая золото от чужих глаз.
Оба молчали. Но в их молчании больше не было той осторожной дистанции, что держалась между ними до этой ночи. Было что-то другое. Новое. Еще хрупкое, как бутон сливы в последний день зимы, – но уже настоящее.
* * *
Уложив вещи, Лян выпрямился и привычно провел рукой по затылку. Пальцы нащупали косу.
Маньчжурская узда. Символ покорности, который он ненавидел, но каждое утро заплетал – туго, аккуратно, смазывая маслом.
Теперь она могла стоить ему жизни.
Стража у ворот увидит косу раньше, чем он успеет раскрыть рот. И тогда никакая охранная грамота не поможет.
Лян потянулся к узлу, достал нож.
– Что ты делаешь? – спросила Виктория.
– Коса, – сказал он. – Нужно отрезать до того, как войдем в город. Тайпины носят длинные волосы. Коса для них – знак врага. Если увидят раньше, чем я успею объяснить...
Она шагнула ближе, протянула руку.
– Позволь мне помочь.
Лян посмотрел на ее ладонь. Потом на нож в своей руке.
– Хорошо, – он протянул ей нож и повернулся спиной.
Ее пальцы коснулись косы.
Лян непроизвольно напрягся. Никто не трогал его волосы прежде. Только он сам, каждое утро, один. По коже затылка что-то прошло – не холод, не жар – нечто среднее, от чего перехватило дыхание.
– Держи крепко, – сказал он, и голос вышел чуть хриплым. – Режь у основания.
Первое касание ножа – тихий шелест, почти неслышный. Потом еще. Волосы поддавались медленно, прядь за прядью, и с каждым движением Лян чувствовал, как уходит тяжесть, которую он перестал замечать, потому что носил ее слишком давно.
Последнее движение.
И вдруг – пустота. Странная легкость. Воздух, непривычно холодящий затылок.
Лян выдохнул, повернулся к Виктории.
Она держала косу в обеих руках, и в ее глазах было что-то теплое и немного печальное. Протянула ему.
Он взял.
Тяжелая. Черная. Мертвая – отрезанная, она была просто пучком волос. Он поднес ее к лицу, вдохнул: масло, дорожная пыль, чужая жизнь. Три года притворства. Три года человека, которым он не был.
Рука поднялась – швырнуть ее в угол. Пусть лежит в пыли, пусть истлеет в прах.
Но он остановился. Всякое может случиться. Коса пригодится, если нужно будет снова надеть чужое лицо.
Он бережно свернул косу и спрятал в узел с вещами.
Виктория подошла к нему, потянулась к его затылку. Остановилась, спрашивая взглядом. Лян кивнул.
Ее пальцы слегка взъерошили короткие волосы.
– Тебе идет, – тихо сказала она. – Ты выглядишь... иначе.
– Иначе? – переспросил он.
Виктория посмотрела на него – внимательно, серьезно.
– Как будто стал сам собой.
Лян накрыл ее руку своей – на мгновение, только почувствовать. Потом притянул Викторию к себе и поцеловал. Долго, неторопливо. В последний раз в этих стенах, где они были одни, и реальность еще не вторглась в их мир.
* * *
После ливня дорога превратилась в грязное месиво. Ноги вязли, скользили, приходилось обходить лужи. Солнце выбилось из-за туч и теперь припекало спину, поднимая пар с размокшей земли.
По сторонам тянулись рисовые поля. Крестьяне трудились, стоя по колено в воде, и их протяжные песни смешивались с кваканьем лягушек.
Но через ли-другой картина менялась. Почерневшие развалины сожженной деревни. Брошенные поля, где сорняки уже поднялись выше колен. Обочина, усыпанная тем, что бросают на бегу, – разбитая повозка, детский башмак, медный светильник без крышки.
Потом снова – засеянное поле, крестьянская песня, вода, отражающая облака. Война и мир чередовались здесь как полосы на шкуре тигра.
Иногда встречались патрули. Лян показывал охранную грамоту, коротко объяснял, шел дальше.
Три года он не был в Небесной столице – ушел, когда город еще не отмыл кровь с улиц после резни. Когда Ши Дакай уводил армию на юг, и никто не знал, вернется ли вновь.
С тех пор до Ляна доходили различные слухи. Он не знал, чему верить, чему нет, но город, который он помнил фанатичным, но живым, судя по всему, превратился в нечто иное. Во что именно – он скоро узнает.
И еще – разделение женщин и мужчин. До прошлой ночи это было просто правилом, одним из многих, которые нужно соблюдать. Сейчас же, идя рядом с Викторией, чувствуя, как ее рукав иногда касается его рукава на узкой тропе, – он с удивлением обнаружил, что уже скучает по ней. Она шла рядом – а он уже скучал. Вот что натворила одна ночь.
А ведь в Нанкине им не позволят даже видеть друг друга.
День клонился к закату, когда они поднялись на очередной холм. Лян взобрался на вершину первым – и остановился.
Серые стены, местами почерневшие от копоти и разрушений, поднимались из долины Янцзы. На башнях реяли желто-красные флаги. За стенами – море черепицы, дым от множества очагов, сливающийся в сизую пелену.
А в центре, над всем этим – золото дворцовых крыш в свете заходящего солнца. Слепящее. Роскошное. Почти непристойное на фоне серых улиц и обшарпанных стен.
Виктория встала рядом. Долго молчала.
– Сколько там людей? – спросила она наконец.
– С полмиллиона.
Она медленно выдохнула.
– И я буду там одна?
Лян взял ее за плечи, повернул к себе.
– Не одна, – сказал он.
Она прижалась к его груди. Лян обнял ее, и так стоял – глядя поверх ее головы на золото дворцовых крыш. И уже не знал, правильно ли поступил, что привел ее сюда.
Солнце закатилось за холмы. Стены потемнели, крыши перестали полыхать.
Лян и Виктория спускались по склону, рука в руке, стараясь не думать о том, что ждет их внизу.
* * *
Очередь у ворот растянулась шагов на сто – беженцы с узлами, крестьяне с повозками, солдаты после патруля.
Стражник в красной косынке, с рябым от оспы лицом, строго спросил:
– Кто такие? Откуда?
Лян достал из-за пазухи письмо. Стражник скользнул глазами по иероглифам – и вдруг поднял голову.
Посмотрел на Викторию. Потом на письмо. Потом опять на Викторию.
– Погоди-ка. Это она из Страны рыжих?
– Она, брат, – спокойно ответил Лян. – Перебежчица. Бежала от мужа-офицера, принесла сведения о войсках в Шанхае.
– Хм. – Стражник уставился на Викторию, как на диковинку с ярмарки. – Лицо покажи.
Лян наклонился к ней, тихо сказал по-английски:
– Подними голову. Посмотри на него.
Виктория подняла голову.
Стражник тихо присвистнул. Долго молчал, потом сложил письмо, вернул.
– С возвращением, брат Лян. Доложи начальнику гарнизона у Восточных ворот. Да хранит Небесный Отец.
– Да хранит Небесный Отец, брат.
Они прошли под аркой ворот в темноту переулков. Небесная столица встретила их непривычной тишиной.
Лян помнил этот город другим. Шесть лет назад улицы гудели, как растревоженный улей – солдаты маршировали, женщины пели гимны, дети носились под ногами взрослых. Энергия людей, строящих новый мир, – слепая, опасная, но живая.
Сейчас улицы были не пустыми – но странно тихими для города с сотнями тысяч жителей. Большинство лавок закрыты. Прохожие скользили как тени, опустив глаза.
И запахи совершенно другие.
Не рис, специи и нечистоты – как в Шанхае, где жизнь лезла из каждой щели. Здесь – сырость Янцзы, плесень старого дерева, горький дым, намертво въевшийся в стены. Что-то застойное, тяжелое, как воздух в комнате, где забыли открыть окно. Не город – военный лагерь. Осажденная крепость, живущая на последних запасах собственной веры.
Виктория украдкой оглядывалась по сторонам. Она молчала, но о чем она думает – Лян понимал без слов. Кэрроу держал ее взаперти в особняке. Он же привез ее в город, где весь уклад одна большая тюрьма. Разница есть – но достаточна ли она?
За поворотом открылись руины.
Буддийский храм – то, что от него осталось. Провалившаяся крыша, двор, заросший сорняком сквозь битый кирпич. Посреди двора лежала статуя Будды – в грязи, на боку. Голова отбита, один угол рта ушел в землю. И лицо. Спокойное, безмятежное, как будто весь этот мир с его войнами и разрухой не имеет значения.
Виктория замедлила шаг. Посмотрела на Ляна. Явно хотела задать вопрос, но проглотила.
Память сама подсунула ответ. Не этот храм – другой.Цзюцзянь, четыре года назад.
Другие стены, другая статуя, треск горящего дерева, тяжесть молота в руках. Он бил тогда вместе со всеми – уверенно, без колебаний, потому что так нужно, потому что идолы должны пасть.
Статуя рухнула медленно, подняв облако пыли – и ее лицо было таким же. Спокойным. Обращенным к небу.
– Пойдем, – негромко сказал Лян.
Виктория пошла за ним – но оглянулась.
Лян не оглядывался.
Он уже видел это много раз. И больше смотреть не хотел.
* * *
Женский квартал был обнесен высоким забором – плотные доски, сверху железные штыри. У ворот стояли две копейщицы в красных платках.
Лян протянул письмо. Одна взглянула на печать, молча кивнула другой. Та скрылась внутри. Вскоре появилась надзирательница – коренастая, лет сорока, с белесым шрамом над глазом и бамбуковой палкой за поясом, отполированной до тусклого блеска.
Взяла письмо, медленно водила взглядом по иероглифам, чуть заметно шевеля губами.
– Иноземка, – произнесла она наконец.
– Да, сестра.
Надзирательница сложила письмо, вернула. Кивнула на ворота.
– Оставляй. Позаботимся.
Позаботимся . Так говорят о лошади, которую ставят на постой.
Лян кивнул, держа невозмутимое лицо.
Ворота стояли приоткрытыми – охранница так и не закрыла их за собой. В щели был виден двор: ведра, лохани, женщины, развешивающие белье. Несколько голов повернулись к воротам. Взгляды скользнули по Виктории, задержались на Ляне. Кто-то толкнул соседку локтем, прикрыл рот рукой.
И вдруг маленькая фигурка в сером платье бросилась к воротам, выронив корзину с бельем.
– Лян! Лян Юньфэй!
Он вздрогнул.
Девушка, очень юная, – круглое лицо, глаза, сияющие так, будто она увидела чудо.
Вторая надзирательница бросилась наперерез, схватила ее за плечо. Девушка дернулась, но не вырвалась, замерев в нескольких шагах от ворот.
– Ты не помнишь? Я – Чэнь Сян. Склад у реки в Шанхае! Ты спас нас!
Память ударила вспышкой: склад Кэрроу, ночь, девушка, похожая на Мэйхуа. У воды она спросила его имя, и он ответил – против всех правил осторожности. «Я не забуду», – сказала она тогда.
Не забыла.
– Помню тебя, Сян, – сказал он. – Рад, что с тобой все в порядке.
Ее лицо засияло еще ярче – если это вообще было возможно.
– Я пришла сюда к тайпинам! Из-за тебя! Бороться. Я хотела быть как ты! – тараторила она, захлебываясь словами. – Каждый день молилась, чтобы мы встретились! И вот – ты здесь! Это же судьба, правда? Само Небо привело тебя сюда, я знала, я чувствовала...
Лян слушал – и видел то, чего не хотел видеть.
Не просто благодарность – обожание. Слепое, горячее – она сделала из него идола в ту ночь, когда он спас женщин, и с тех пор молилась на него, как на божество.
«Только не это», – устало подумал он.
Сян осеклась.
Взгляд упал на Викторию.
Улыбка погасла, как гаснет свет, когда задувают свечу. Виктория стояла в двух шагах – не касаясь, не глядя на Ляна, ничем не выдавая себя. И все же Сян что-то почувствовала своим женским чутьем.
Виктория не понимала слов. Зато поняла все остальное – краем глаза Лян увидел, как она слегка вздернула подбородок.
Он вдруг ощутил себя стоящим меж двух огней.
Надзирательница потянула Сян за плечо.
– Нельзя с мужчинами разговаривать! Марш в барак!
Сян не сопротивлялась – только бросила взгляд на Ляна – быстрый, отчаянный. Потом – на Викторию. Этот взгляд был другим. Холодным. Режущим.Почему она?
Дверь захлопнулась.
Старшая надзирательница кашлянула, мол, побыстрее.
Лян наклонился к Виктории – близко, но не касаясь, – и вполголоса по-английски сказал:
– Держись скромно. Не привлекай к себе внимания. Наблюдай и молчи. Робертс должен помочь, но не доверяй ему до конца.
Виктория слушала, не перебивая. Она старалась выглядеть спокойной, но пальцы сжимали узелок так крепко, что побелели костяшки.
В горле встал ком. Лян сглотнул – не помогло.
– Я приду, – сказал он. – Не знаю когда. Но приду.
Надзирательница кашлянула снова – нетерпеливее, громче.
Виктория смотрела на него. Глаза блестели, но она не плакала – держалась изо всех сил.
– Я буду ждать, – прошептала она.
Надзирательница взяла ее за плечо – не грубо, но властно. Повела к воротам. Виктория шла, медленно, ноги заплетались.
На пороге барака обернулась последний раз.
Что-то в груди сжалось так, что Лян на мгновение перестал дышать.
Ворота закрылись.
Глава 29. По ту сторону ворот
Глава 29. По ту сторону ворот
Засов опустился в скобы с тяжелым лязгом. Эхо прокатилось по двору и замерло у дальней стены.
Виктория стояла, не двигаясь. За воротами остался Юньфэй. Его голос, тепло его рук. Его «Я приду», повисшее в воздухе, как дым.
Она обвела взглядом двор. Серое небо, серые стены, бараки, похожие на гробы.
Женщины в одинаковых серых платьях стирали, переговаривались, развешивали белье. И бросали любопытные взгляды.
Надзирательница мотнула головой, приказывая следовать за собой. Виктория пошла, прижимая узелок к груди, словно ребенка. Это было все, что у нее осталось.
Шепот шелестел по двору как ветер в сухой листве. Виктория не понимала слов, лишь интонацию. Удивление, смешанное с жадным интересом. И что-то, похожее на насмешку.
В бараке пахло телами, гнилыми досками, чем-то кисловатым. Вдоль стен тянулись нары, покрытые истертыми циновками. Женщины сидели и лежали – кто штопал одежду, кто расчесывался, кто просто смотрел в пустоту. Когда Виктория вошла, разговоры притихли, и на нее уставились десятки глаз.
Надзирательница ткнула пальцем в угол. Виктория опустилась на край нар, положила рядом узелок.
И тут же почувствовала взгляд.
В соседнем ряду сидела девушка. Та самая, что бежала к Ляну через двор. Кажется, он назвал ее Сян. Тогда ее глаза сияли надеждой. Сейчас в них застыл лед.
Виктория выдержала взгляд. Секунду. Две. Потом отвернулась первой. Исходящая от девушки волна неприкрытой злобы давила как кулак на грудь.
Кто она ему?
Подруга? Возлюбленная? Невеста?
Нет. Он бы сказал…
Или не сказал бы?
Сян не отводила глаз. Ее взгляд был неприятным, липким как паутина. Виктория старалась не смотреть на нее, делала вид, что устраивается: разглаживала жесткую циновку, проверяла узелок. Пальцы дрожали.
«Я ведь никогда не спрашивала, свободен ли он», – холодное осознание ударило под дых.
Она знала про его родителей, про сестру. Но про это – нет. Не подумала спросить. Или не решилась.
Разговоры возобновились. Виктория не понимала ни слова, но кожей чувствовала: говорят о ней. Косые взгляды, кивки в ее сторону, смешки – язык мог быть чужим, но это читалось без перевода.
К ней подошла старуха с лицом, похожим на печеное яблоко. Уставилась, плямкая беззубым ртом. Потом протянула руку – костлявую, сухую – и коснулась ее волос.
Виктория вздрогнула и вежливо отстранилась.
Старуха что-то прошамкала, повернувшись к остальным. Те захихикали, закивали.
Следом поднялась молодая женщина. Лисье лицо, узкие глаза. Она приблизилась вплотную и ущипнула Викторию за нос. Виктория окаменела от такой бесцеремонности, а по бараку пронесся смех.
Женщина с лисьим лицом показала жестом огромный нос, скорчила гримасу. Грянул новый взрыв смеха – визгливый, злой.
Затем она схватила узелок с вещами Виктории. Спокойно, будто он принадлежал ей по праву.
Виктория вцепилась в ткань.
– Нет, – она замотала головой. – Это мое.
Началась тихая борьба. Женщина тянула, Виктория держала. Узелок ходил ходуном. Другие смотрели, подзадоривали, смеялись. Для них это было развлечением. Для Виктории – вопросом достоинства.
Неизвестно, чем бы все закончилось, но тут раздался резкий окрик. Надзирательница, стоя в дверях, обводила всех суровым взглядом. Воровка тут же бросила узелок и юркнула на свое место.
Надзирательница посмотрела на Викторию – и коротко кивнула. Без сочувствия. Просто подтверждение порядка. Развернулась и ушла, лязгнув дверью.
Шепотки возобновились – тихо, по углам, как змеиное шипение. Виктория сидела на жестких нарах, судорожно прижимая узелок к груди. Ее всю трясло – от унижения, от страха, от понимания, насколько она здесь беззащитна.
Она украдкой взглянула на Сян. Девушка все еще таращилась на нее, и в ее глазах плескалось удовлетворение и злорадство.
«Она рада. Рада, что меня унизили. Рада, что мне страшно».
Виктория отвела взгляд. Крепче обхватила узелок, будто он мог ее защитить.
«Юньфэй...» – имя встало в горле комом слез.
Но он был далеко. За забором, за воротами, в другом мире.
Она здесь совсем одна.
* * *
Лампы погасли. Голоса стихали, растворяясь в тяжелом дыхании спящего барака.
Виктория лежала на жесткой циновке, свернувшись калачиком под серой накидкой. Сян – в соседнем ряду. Виктория чувствовала ее присутствие даже в темноте.
Кто она ему?
Сон не приходил. Зато мысли – шли, одна за другой.
Виктория закрыла глаза и попыталась вспомнить прошлую ночь. Искала в ней что-то, что могла пропустить. Что-то, что объясняло бы неприязнь этой девчонки.
И нашла.
Он пытался остановиться. Когда они целовались – Лян замер, хотел отстраниться, как человек, которому нельзя.Она тогда решила, что это смущение. Но что, если дело было в другом? Что, если он думал о Сян – и пытался отступить, а она, Виктория, не дала?
Потому что она сама потянулась к нему. Сама прижала его к себе. Прошептала:не отпускай.
Щеки обожгло стыдом.
Вела себя как падшая женщина.
По закону – она жена капитана Кэрроу, и не перестала ею быть только потому, что сбежала. Но в душе она перестала считать его мужем в тот день, когда он чуть ее не убил.
Падшая женщина. Пусть так. Но сначала – правда о Юньфэе.
Прошлая ночь… Это было так сбивчиво, неумело – и при этом так пылко, так болезненно честно, что, казалось, подобное невозможно сыграть.
Но ведь он шпион. Умеет притворяться, надевать чужие лица. Могло ли это тоже быть игрой – неопытность, трепет, осторожность до дрожи в руках?
– Нет, – отвечало что-то внутри.
Она вспомнила его лицо – открытое, растерянное, без тени расчета. Он не пер напролом, как Ричард, он ждал. Ждал, когда ее пальцы сильнее сожмутся на его плечах, ждал, когда она сама потянется к нему. Не знал, как правильно, – но всем существом хотел, чтобы ей было хорошо.
И ей было хорошо.
Внутри нее словно что-то раскрылось – туго, болезненно-сладко, как бутон, что слишком долго ждал солнца. А потом – вспышка. Ослепительная вспышка, за которой последовала блаженная, звенящая пустота.
Юньфэй сорвался следом – хрипло выдохнув в шею ее имя. И сжал в объятиях так, словно никогда не хотел отпускать.
А после…
После не отодвинулся. Не отвернулся, не захрапел, как делал Ричард. Он лежал, согревая ее своим теплом, и его пальцы все еще чуть дрожали, когда гладили ее по спине. Говорил что-то – тихо, по-китайски. Что-то нежное. Что-то, не требующее перевода.
Так не притворяются. Она знала, как выглядит ложь – Ричард лгал красиво, не моргнув глазом. Лян был другим. Весь на виду, весь из этой растерянности и дрожи, которую не сыграть.
Виктория плотнее закуталась в накидку. Ткань была грубой, но ей чудился слабый след его запаха – дым, степные травы и что-то неуловимо мужское.
– Я буду ждать, – прошептала она в темноту.
* * *
Оглушительный гонг вибрацией прошелся по костям, вырывая Викторию изо сна. Она резко села на нарах.
Все вокруг пришло в движение. Женщины вскакивали, натягивали платья, заплетали косы – быстро, но без лишней суеты. Надзирательница, возникла в дверях, что-то рявкнула. Толпа ринулась к выходу.
Виктория схватила накидку, сунула ноги в туфли и побежала за остальными.
Небо было затянуто тучами – ровно, без просветов, как застиранная серая ткань. У забора стояли деревянные чаны с водой. Женщины молча выстраивались в очередь на умывание.
Когда пришел черед Виктории, она шагнула к чану, протянула руки…
И тут кто-то толкнул ее в спину.
Виктория шмякнулась на колени. Ладони погрузились в липкую грязь.
Сзади засмеялись.
Она обернулась. В шаге позади стояла Сян. Невинное личико, руки благопристойно сложены перед собой. Только глаза... В них плескалось холодное торжество. Рядом хихикали две ее тени-подружки.
Виктория поднялась. Медленно. С достоинством, которого вовсе не ощущала. Вытерла руки о подол, отряхнула колени. Молча подошла к чану. Зачерпнула пригоршню воды. Плеснула в лицо – ледяные иголки пронзили кожу, дыхание перехватило. Вытерлась рукавом, как делали все.
Отошла от чана.
Сян шагнула к нему. Прошла от Виктории нарочито близко, почти задевая плечом.
Виктория не отвела глаз. Не отступила. Смотрела прямо в эту черную глубину.
«Первая битва, – подумала она, чувствуя, как стучит кровь в висках. – Но не последняя».
После умывания всех шеренгами выстроили во дворе. Надзирательница вышла вперед, воздела руки к небу и затянула молитву.
Хор подхватил – десятки женских голосов слились в монотонный гул.
Виктория молчала.
Краем глаза она ловила на себе косые взгляды. Молчащий человек заметен, как белая ворона в стае грачей. Она чуть приоткрыла рот. Начала шевелить губами, но не чужие китайские слова, а родное:
– Отче наш, сущий на небесах... Да святится имя Твое... Да придет Царствие Твое...
Вокруг гудел чужой хор. Внутри была тишина – ее собственная, святая тишина. Единственный клочок знакомого мира, который она смогла пронести через стены. Ее личная крепость.
– …Ибо Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.
Молитва закончилась. Надзирательница хлопнула в ладоши, и толпа двинулась к приземистому бараку, откуда тянуло запахами еды.
Виктория вошла в длинный зал с грубыми столами и скамьями, затертыми до блеска сотнями тел. У дальней стены клубился пар над двумя огромными котлами. Две женщины в засаленных фартуках раздавали еду.
Когда подошла очередь Виктории, подавальщица зачерпнула ковшом кашу, шлепнула в миску. Сверху кинула кусочек маринованной редьки – и уже смотрела на следующую женщину.
Виктория примостилась на свободное место за столом.
Каша не лезла в горло. Пресная, жидкая – вода с разваренным рисом. Желудок сводило от голода, но каждый глоток давался с трудом. Только редька спасала – соленая, с кислинкой, она придавала еде хоть какой-то вкус.
Ощутив на себе чей-то взгляд, Виктория подняла глаза. Напротив сидела старушка – лицо в глубоких морщинах, тонкие лучики разбегались от уголков глаз.
Она держала палочками свой кусок редьки – единственное, что делало кашу хоть немного съедобной. Взглянула на кусочек, потом на Викторию. А затем вдруг протянула руку через стол и положила редьку в ее миску. Кивнула коротко – без улыбки: «Ешь. Тебе нужнее».
Горло перехватило. Слезы подступили к глазам от первого проблеска доброты в этом аду.
– Зя-зя, – пробормотала Виктория. Китайское «спасибо», которое она успела выучить на джонке.
Произношение наверняка было ужасным, но старушка все равно поняла. Кивнула. Приложила сухую ладонь к груди и сказала:
– Чжоу Найнай.
Жест был понятен – она назвала свое имя. Виктория тоже представилась:
– Виктория.
Старушка сощурилась. Пожевала беззубыми деснами, пробуя имя на вкус.
– Ви-ко-ли-я... – Махнула рукой – мол, «в жизни не выговорю», – и склонилась над своей миской.
Что-то теплое шевельнулось в груди. Не все здесь желают ей зла, и от этого стало чуточку легче.
После завтрака надзирательница встала у выхода из столовой, словно Цербер у адских врат. Она называла имена или указывала пальцем, распределяя судьбы на этот день. Женщины опускали глаза и расходились: кто на кухню, кто к стиральным чанам, кто к грядкам у стены.
Виктория стояла в стороне, сжимая ладони. Надзирательница скользнула по ней взглядом, бросила короткую фразу, куда-то махнула рукой. Куда именно – Виктория не поняла. Она растерянно оглядывалась, чувствуя, как раздражение надзирательницы растет.
Внезапно ее локтя коснулась чья-то ладонь. Бабушка Чжоу. Кивнула: иди за мной.
Она привела Викторию к лоханям, заполненным мутной водой. Показала, как стирать: намочить, тереть о ребристую доску, полоскать. Выжать до последней капли и повесить на бамбуковую жердь.
Виктория взялась за первую вещь. Солдатская куртка. Жесткая, пропитанная потом и грязью, намертво въевшейся в ткань.
Через минуту пальцы онемели от холодной воды. Через час ладони покраснели, кожа на костяшках треснула. Каждое движение о доску отзывалось вспышкой боли.
Сян работала неподалеку – чистила овощи, сидя на низкой скамейке в тени навеса. Время от времени она бросала взгляд в сторону Виктории и что-то шептала подружкам, прикрывая рот рукавом. Те хихикали, не поднимая голов.
Виктория скребла пятно на рукаве куртки, когда что-то шлепнулось о плечо. Она не сразу поняла – только когда увидела у ног скрученный хвостик редьки. Потом прилетел второй очисток – в спину, между лопаток. Из-под навеса донесся ехидный смех.
Виктория стиснула зубы. Продолжала тереть.
Третий очисток угодил в затылок.
Она не обернулась.
Тереть. Полоскать. Выжимать. Не смотреть в их сторону. Не давать им радости видеть твою боль.
