Текст книги "Лотос и роза (СИ)"
Автор книги: Марья Зеленая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)
Глава 21. Час Быка
Глава 21. Час Быка
Лян шел по переулку с коромыслом на плечах. Согнутая спина, шаркающая походка – еще один кули, на которого никто не смотрел.
Но под маской покорности кипели мысли.
Что я наделал?
Нарушил все правила. Все наставления, которые ему дали, отправляя в Шанхай.
«Никогда не привязывайся. Никогда не позволяй чувствам управлять твоими решениями. Твоя жизнь принадлежит не тебе. Она принадлежит делу. Помни это, брат Лян. Помни, или умрешь».
Он помнил. Три года держал эту истину в сердце. Не привязывался. Не сближался. Держал дистанцию со всеми – с торговцами, с которыми работал, с британцами, для которых переводил, даже с тайпинами, которые были частью сети. Призрак, тень, облако на ветру. Сегодня здесь, завтра исчез, не оставив следа.
А сейчас?
«Сейчас у меня в комнате англичанка. Женщина, которую разыскивают по всему городу».
Лапшичная – тайное убежище. Дядя Вэнь прячет здесь агентов, передает сообщения, хранит оружие. Если придет патруль, то найдут не только беглянку.
Найдут все.
Один неосторожный шаг, и вся шанхайская сеть тайпинов рухнет.
Из-за меня.
Лян дошел до перекрестка, остановился в тени, изображая отдыхающего работягу. Мимо проехала телега, запряженная буйволом. Два британских солдата прошли по противоположной стороне. Лян не шевельнулся, не поднял головы, ждал, пока они скроются за углом.
Сегодня утром, покупая лапшу у дяди Вэня, он оставил сигнал. Среди медяков, которыми расплачивался, была монета с почти незаметной царапиной – знак, понятный только своим.
«Нужна встреча. Срочно».
Старик взял деньги, не глядя на Ляна. Никакой реакции. Но сигнал был принят. Ответ придет позже.
Лян знал, что лучше доложить о Виктории самому, не ждать, пока это сделают другие. Объяснить ситуацию.
«Объяснить, – губы скривились в усмешке. – Что именно объяснить? Что я из-за своей слабости поставил под угрозу всю сеть?»
Возможно, это будут последние объяснения в его жизни.
Но сначала нужно было понять размеры опасности. Насколько далеко протянулась рука капитана Кэрроу. Где границы клетки, в которую попала Виктория.
В которую попал он сам.
Лян свернул на улицу, ведущую к европейскому кварталу. Впереди, на границе двух миров, маячили красные мундиры.
Больше, чем обычно.
Патруль остановил телегу на перекрестке. Два солдата осматривали груз, третий расспрашивал возницу. Лян замедлился, сделал вид, что поправляет коромысло, прислушался.
– ...европейская женщина... пропала... награда...
Сердце забилось быстрее, но Лян заставил себя дышать медленно, глубоко. Он двинулся дальше.
У доски объявлений собралась небольшая толпа. Люди разглядывали что-то, переговаривались. Лян протиснулся ближе.
Плакат на двух языках. Английский и китайский.
«РАЗЫСКИВАЕТСЯ
Миссис Виктория Кэрроу
22 года, средний рост, светлые волосы, голубые глаза.
Последний раз видели в районе Бунда
Находится в состоянии сильного душевного расстройства
ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ: 30 таэлей серебром
Обращаться в резиденцию капитана Кэрроу (Бунд № 47)
или в Британское Консульство»
Внизу – портрет. Грубый, но узнаваемый.
Тридцать таэлей.
Целое состояние для бедняка. Год работы, может, два. За такие деньги сдадут кого угодно.
Лян продолжил путь. Дом Кэрроу стоял в ряду других европейских особняков. На первый взгляд все спокойно. Никаких часовых у входа. Никаких красных мундиров, марширующих взад-вперед.
Обманчиво тихо.
Но Лян умел подмечать детали.
На скамейке сидел европеец в сером костюме, читал газету. Но страницы не переворачивал. Взгляд – поверх газеты, на дом.
Первый.
У причала курил трубку матрос. Но кожа слишком светлая. Руки чистые. Не матрос – переодетый солдат.
Второй.
В палисаднике соседнего дома садовник подстригал живую изгородь. Но изгородь уже и так была подстрижена идеально ровно.
Третий.
Кэрроу ждет. Раскинул сети и ждет.
Лян посмотрел на дом последний раз. Позолоченная тюрьма. Обманчиво спокойная снаружи, смертельно опасная внутри.
Он двинулся к товарным причалам. Здесь швартовались небольшие суда – речные пароходы варваров, баржи, торговые джонки. Большие заморские корабли – трехмачтовые чудовища с черными корпусами – стояли на середине реки. Запах дыма смешивался с запахами рыбы и смолы.
Лян остановился у складских сараев. Сделал вид, что отдыхает, опустив коромысло.
Но глаза смотрели внимательно.
У трапа европейского судна стоял британский офицер. Разговаривал с капитаном корабля, показывая бумагу.
– ...если любая белая женщина попытается попасть на борт – немедленно задержать. Доложить в консульство. Пропала жена офицера, возможно, сошла с ума.
Капитан поскреб бакенбарды.
– Понял, сэр. Ни одна дамочка не поднимется на мой корабль.
Офицер переместился к следующему судну. Повторил разговор. Потом к третьему.
Порт закрыт. На корабль ей не попасть.
Лян поднял коромысло на плечи и побрел прочь.
Что делать?
Первый путь, самый простой: убить Кэрроу. Устранить источник опасности. Лян знал дом, знал распорядок капитана. Проникнуть через сад, пробраться в спальню...
Но.
Один удар порождает тысячу волн.
Убийство британского офицера всколыхнет весь Шанхай. Красномундирные дьяволы придут в ярость. Потребуют действий. Цинские чиновники, всегда готовые прогнуться перед варварами, начнут хватать китайцев десятками. Аресты, обыски, пытки...
Кто-то сломается. Под бамбуковыми палками, под раскаленным железом.
Шанхайская сеть тайпинов рухнет.
Нет. Цена слишком высока.
Второй путь: переправить ее в другой договорный порт. Нинбо. Фучжоу. Гуанчжоу. Оттуда – на корабль в Гонконг, дальше за море, в ее страну.
Но.
У британцев есть почтовые пароходы. Быстрые, как драконы, летящие по воде. Наверняка Кэрроу уже разослал письма во все порты. Консулы получат предупреждение. Капитаны будут настороже.
Эта дорога закрыта.
Третий путь: спрятать в Шанхае. Найти безопасный дом где-нибудь в недрах Нанши. Переждать. Месяц, два, три. Рано или поздно поиски ослабнут. Кэрроу решит, что она умерла.
Но.
Шанхай – тесный мир. Сосед знает соседа. Торговец знает покупателей. Старуха у колодца видит все, что происходит в переулке.
Европейку невозможно спрятать надолго. Рано или поздно кто-то увидит и донесет. Тридцать таэлей серебра – два года работы, приданое для дочери, рис для всей семьи.
За такие деньги сдадут родную мать.
Лян остановился в тени навеса. Смотрел на движение толпы, но видел другое.
Все пути закрыты. Все дороги ведут в ловушку.
Что делать? Куда бежать?
И тут, как молния, пронзающая ночное небо:
Нанкин.
Небесная Столица. Сердце Тайпинского Царства.
Там не хозяйничают красномундирные варвары. Там не правят маньчжурские псы. Там – братья. Свои.
План складывался.
Переправить Викторию в Нанкин. Не как пленницу – как союзницу. Информатора. Жена капитана знает многое. Она уже доказала готовность помогать – двадцать семь женщин свободны благодаря ей.
В Небесной Столице она будет в безопасности. Британцы туда не дотянутся. Да и ему, Ляну, тоже нужно исчезнуть. Наверняка Кэрроу уже начал искать «китайского переводчика».
Это практичное решение. Холодный расчет. Польза для дела Небесного Царства. Виктория может быть полезна. Ее знания, ее положение, ее готовность помогать…
Ты лжешь себе, Юньфэй.
Ты хочешь быть рядом с ней. Вот правда.
Лян сделал глубокий вдох и заставил себя двигаться дальше.
* * *
Рынок в Нанши кипел жизнью. Лавочники расхваливали товары, покупатели торговались, дети носились между лотками. Лян вдыхал знакомые запахи – жареная свинина, острый имбирь, сладковатый дым благовоний.
Нужна была женская одежда. Простая, неприметная. Такая, в которой европейка сойдет за китайскую крестьянку.
Лян остановился у навеса на отшибе рынка. Под ним висела одежда – поношенная, но чистая. За прилавком сидела пожилая торговка, перебирая связки монет.
Он подошел, опустив голову. Остановился, переминаясь с ноги на ногу. Все еще кули – неуверенный, жалкий.
– Нужна одежда. Для сестры. В доме был пожар, вещи сгорели.
Старуха прищурила глаза.
– Сестра? Где она сама? Почему не пришла?
– Стыдится, – Лян опустил голову еще ниже. – Лицо обгорело. Не хочет, чтобы люди видели. Просила меня купить. Что-то недорогое.
Старуха тяжело поднялась. Крошечные стопы несли ее неуверенно – покачивалась, как лодка на волнах. Она начала снимать одежду с веревок, бросать на прилавок.
Синяя куртка – простая, потертая, с застежкой на тканевые узлы. Широкие черные штаны с поясом на завязках. Две рубашки – хлопок выцветший, но чистый.
Торговка сгребла все в кучу, посмотрела на Ляна.
– Что еще?
Лян сделал глубокий вдох, собираясь. Самое трудное впереди.
– Еще нужно... – жар подступил к лицу. – Белье.
Старуха фыркнула, но полезла в ящик под прилавком. Достала дудоу – ромбовидный кусок ткани с завязками. Бросила рядом с курткой.
Лян смотрел на эту интимную вещь и чувствовал, как горят уши. Представил, как Виктория наденет это, завяжет тонкие тесемки…
Быстро отвел взгляд.
– Два, – выдавил он. – Нужно два. Для смены.
Старуха захихикала. Достала второй дудоу, швырнула на прилавок. Смущение покупателя явно ее забавляло. Мужчина, покупающий женское белье – редкое зрелище.
– И штаны, – добавил Лян. – Тонкие, нательные. Две пары.
Быстрее. Быстрее с этим закончить.
Старуха хмыкнула, полезла обратно в ящик. Достала две пары светлых хлопковых штанов.
– Триста вэней за все.
Лян кивнул, не глядя на нее. Уши все еще горели.
Она будет носить это на голом теле. Этот дудоу, эти штаны.
Он заставил себя думать о практичном.
– Еще шляпа. С широкими полями, от солнца. И платок, чтобы лицо закрывать.
Старуха, все еще посмеиваясь, сняла с крюка грубо сплетенную шляпу – такие носили работницы на рисовых полях. Достала из корзины выцветшую хлопковую ткань.
– Еще нужна обувь.
Торговка оживилась. Повернулась к лотку, где рядами стояли туфельки. Маленькие, изящные – для перевязанных ног.
Она взяла пару – не больше детской ладони, украшенные цветочным узором.
– Вот, – с гордостью поставила на прилавок. – Лучше на всем рынке на найдешь. Четыреста вэней.
Лян посмотрел на туфельки. В них поместилась бы стопа пятилетнего ребенка, но не европейской женщины с большими, не перевязанными ногами.
– Нет, – извиняющимся тоном сказал он. – Нужно... для больших ног.
Тишина.
Долгая, тяжелая тишина.
Старуха медленно подняла взгляд от туфелек. Смотрела на Ляна сначала с непониманием, потом с нарастающим отвращением.
– Для больших ног? – переспросила она. В голосе – презрение, густое, как грязь.
– Моя сестра... – Лян опустил голову так низко, что подбородок почти касался груди. – Мы из деревни. Бедная семья. Ей пришлось работать в поле…
Торговка скривилась, будто он сказал что-то непристойное. Посмотрела на свои крошечные ножки в расшитых туфельках. Потом снова на Ляна.
– Большеногая, – процедила она. – Как мужик.
Она порылась под прилавком, ворча себе под нос. Достала пару туфель. Черные, простые, без единого украшения. Толстая подошва, грубая ткань. Обувь для тех, кому приходится работать.
– Вот. Для большеногих. Двадцать вэней.
– Беру.
Старуха сложила покупки в узел – быстро, брезгливо, не глядя на него.
Лян расплатился, взял сверток и быстро вышел из лавки.
* * *
Лапшичная дяди Вэня встретила его запахом кипящего бульона и жареного лука. Полупустая в это время дня – только старик в углу цедил чай сквозь редкие зубы, да двое мужчин тихо переговаривались у окна.
Лян подошел к стойке.
– Две порции лапши, дядя Вэнь. И пирожки с мясом и луком. Шесть штук на вынос.
Старик кивнул, не поднимая глаз. Повернулся к котлу.
Лян подошел к столику в самом темном углу. Сел спиной к стене – привычка шпиона.
Дядя Вэнь взял тряпку, начал вытирать столы. Прошел мимо Ляна. Что-то упало на стол – маленький кусочек бумаги, сложенный до размера ногтя.
Лян как бы невзначай накрыл бумажку ладонью. Когда старик двинулся дальше, развернул под столом.
«Час Быка. Старая пагода у канала Су».
Он зажал записку между пальцами и растирал, пока бумага не превратилась в мелкую крошку.
Взгляд на Вэня. Едва заметный кивок. Принято.
Когда старик принес еду, Лян подхватив свертки и направился к лестнице на второй этаж. У двери комнаты он остановился, невольно прислушался. Тишина.
Она там одна. Беспомощная. Полностью зависящая от меня.
Чувство ответственности навалилось как мешок риса на плечах.
Ты взял ее под защиту. Теперь она твоя ноша. Твоя судьба.
Лян толкнул дверь.
Виктория сидела у стены, обхватив колени руками. Вскинула голову при звуке. В глазах мелькнуло облегчение.
– Вы вернулись.
Он шагнул внутрь, закрыл за собой дверь. Встал, держа свертки, не в силах двинуться дальше.
Свет из окна падал на ее лицо, беспощадно высвечивая каждую деталь. Синяк на скуле, налившийся, цвета спелой сливы. Рассеченная бровь – запекшаяся кровь, воспаленные края. Губа, треснувшая посередине.
Она выглядела ужасно. Избитая. Измученная.
И все же.
Красивая.
Момент тишины растянулся между ними. Один удар сердца. Второй.
Виктория покраснела под его взглядом. Смущенно опустила глаза.
Она почувствовала. Поняла.
Лян встряхнулся, прогоняя опасные мысли. Заставил себя двигаться. Прошел к столику, положил на него свертки.
– Принес еду, и одежду.
Виктория взглянула на вещи, кивнула.
– Спасибо, – тихо сказала она. – За все.
Лян отвернулся к окну, избегая смотреть на нее.
– Поиски начались, – сказал он, глядя на закатное небо. – Объявления расклеены по всему городу. Награда – тридцать таэлей серебром. Целое состояние для бедняка. Порт под контролем – проверяют каждый корабль.
Услышал, как Виктория вздохнула.
– Что... что мне делать? Куда идти?
Что тебе делать?
Сегодня ночью – встреча с командиром. Он решит твою судьбу. Может, прикажет убить тебя – устранить проблему. Может, прикажет убить меня – за предательство клятв. Может, прикажет убить нас обоих…
Но вслух он сказал другое. Повернулся к ней, встретил испуганный взгляд.
– Я что-нибудь придумаю.
Ее глаза – цвета зимнего неба – светились надеждой. Доверием. Детским, беззащитным.
– Я верю вам, – сказала она.
Три слова. Три простых слова на чужом языке.
И почему-то они весили больше, чем клятвы, данные перед алтарем Небесного Царства.
* * *
Лян покинул комнату, когда Виктория уже спала. Постоял в дверях, глядя на нее – на растрепанные светлые волосы, на руку под щекой, на синяки, темневшие в полумраке. Потом тихо вышел.
Час Быка – самое глухое время, когда инь достигает наибольшей силы. Время, когда по земле бродят духи, а живые прячутся за закрытыми дверьми.
Лян шел извилистыми переулками. Облака закрыли луну, превращая небо в сплошное черное полотно.
Внутри кипели мысли.
Что я скажу Чжану? Как объясню ему то, что сам себе не могу объяснить?
Лян свернул к каналу Су. Запах ударил в лицо – стоячая вода, гниющие водоросли, что-то мертвое, разлагающееся в грязи. Он поморщился, но не замедлил шаг.
Впереди показался силуэт старой пагоды – разрушенные стены на фоне черного неба, окруженные зарослями бамбука. Говорили, там блуждают неупокоенные души тех, кого убили во время восстания Малых Мечей.
Хорошее место для тайной встречи. Или для казни.
Лян остановился в нескольких шагах от входа. Прислушался. Ночь была полна звуков – плеск воды в канале, крик ночной птицы, шелест бамбука. Ничего подозрительного.
Он сделал глубокий вдох, собираясь. Коснулся саше Мэйхуа.
«Спасай тех, кого еще можно спасти».
Я спасаю, сестренка. Спасаю. Даже если это будет стоить мне жизни.
Лян шагнул ко входу. Пол был усыпан обломками камня, крыша провалилась, оставив зияющую дыру. Сквозь облака пробивался слабый свет луны.
В самом темном углу тлел красный огонек. Табачный дым смешивался с запахом сырости.
Табак был запрещен в Небесном Царстве – как опиум, как вино, как все, что отравляет тело и ослабляет дух. Наказание – тридцать ударов бамбуковой палкой. Для командира – позор, потеря лица.
Но Чжан Вэньбо курил. Единственное нарушение, которое позволял себе суровый воин. Единственная слабость. Все знали, но никто не говорил вслух.
Внутри шевельнулась надежда.
Если он нарушает правила... может, и мне простит?
В темноте, рядом с командиром, замерла еще одна фигура. Охранник – преданный, молчаливый, готовый выполнить любой приказ. Лян знал его – Ху, бывший солдат, убивший восемнадцать человек собственными руками. Не моргнет, если велят перерезать горло.
Лян вошел, остановился на почтительном расстоянии. Поклонился.
Командир не двигался. Просто стоял, ждал. Затягивался трубкой – красный огонек вспыхивал, освещая худое лицо, потом гас. Дым струился в лунном свете как призрак.
Лян держал дыхание ровным, как учили в монастыре. Не показывать страх. Страх – это слабость. Слабость – это смерть.
Но сердце билось быстрее, чем хотелось. Ладони вспотели. Рубаха прилипла к спине.
Он знает. Конечно, знает. Дядя Вэнь доложил. Или кто-то еще. Глаза и уши повсюду.
Наконец, Чжан заговорил:
– Ты вызвал меня на встречу, брат Лян. В неподходящее время. После операции следовало затаиться как мышь в норе. А ты посылаешь сигнал. – Он вновь затянулся. Красный огонек осветил лицо снизу, тени легли странно, превратив его в маску демона. – Надеюсь, причина достойная.
Лян заставил голос звучать твердо:
– В моей комнате находится англичанка. Жена капитана Кэрроу. Я спас ее прошлой ночью.
Тишина.
Долгая, тяжелая тишина, которая растянулась на несколько ударов сердца. Трубка замерла на полпути к губам. Красный огонек погас. Лян увидел, как плечи командира стали жестче. Голова чуть наклонилась вперед.
Чжан Вэньбо медленно выдохнул дым.
– Я знаю. – Пауза. А затем каждое слово как удар молота по наковальне: – Ты привел в наше секретное убежище врага. Варварку. Жену красномундирного дьявола.
Чжан выбил пепел о стену резким движением. Искры посыпались, погасли на мокром полу.
– Объяснись. Быстро.
– Она помогла нам спасти двадцать семь женщин, – заговорил Лян. – Рисковала жизнью, передавая информацию о складе работорговцев. Кэрроу избил ее за это до полусмерти. Я не мог оставить ее умирать. Обещал защитить.
– Обещал. – Чжан сплюнул на пол. – Ты дал обещание варварке. И ради этого обещания поставил под угрозу все наше дело.
Он шагнул вперед. Лян увидел его лицо в слабом лунном свете – худое, жесткое, изрезанное шрамами давних битв.
– Скажи мне, брат Лян: ты нарушил обет воздержания? Осквернил себя с варваркой? Прикасался к ней?
– Нет, – твердо ответил Лян. – Я к ней не прикасался.
Это была правда. Единственная правда, которую он мог предложить.
Чжан долго сверлил его взглядом, наконец медленно кивнул.
– Может быть, ты и не осквернил свое тело. Может быть, клятва воздержания не нарушена. Однако ты впустил ее в свое сердце, брат Лян. Это видно. По тому, как ты говоришь о ней. По тому, как рискуешь ради нее. По тому, как стоишь передо мной сейчас.
Лян сжал зубы. Ответил не сразу.
– Нет, – наконец сказал он. – Это польза для дела. Расчет.
Ложь. Оба это знали.
– Расчет, – насмешливо повторил Чжан. – Ради пользы Небесного Царства. Так ты говоришь.
Тишина. Вода в канале плескалась о берег. Бамбук шелестел на ветру.
– Допустим, – наконец произнес командир. – Допустим, я поверю твоим словам. Но даже если так... ты нарушил другие клятвы, брат Лян. Клятву послушания командиру. Клятву ставить дело Небесного Царства выше личного.
Голос стал жестче, каждое обвинение – как удар бамбуковой палкой:
– Я приказывал тебе не лезть в дело с женщинами. Сосредоточиться на основной задаче – шпионить за варварами. А ты?
Чжан сделал еще шаг. Лян ощутил запах табака и чего-то металлического – кровь? Или нож у пояса?
– Пропустил встречу с информатором Ли. Наши братья под Сучжоу понесли большие потери. Ты знаешь об этом, брат Лян?
Лян стиснул зубы. Знал. Конечно, он знал. И эта вина жгла его изнутри.
– И вот теперь ты привел в наше тайное убежище англичанку. Поставил личные чувства выше дела Небесного Царства. Что это, если не предательство, брат Лян?
Предательство.
Слово упало между ними, как меч, отсекающий голову.
Лян увидел, как рука Чжана двинулась к поясу. Там был нож – длинный, в кожаных ножнах. Он видел этот нож раньше. Знал, как быстро он может перерезать горло.
В тени охранник Ху тоже сдвинулся с места. Рука легла на рукоять ножа.
Они убьют меня прямо здесь. А тело сбросят в канал.
Сердце забарабанило, ци вскипела в крови. Драться или бежать?
Но Лян заставил себя дышать ровно. Не отступать. Не показывать страх. Заговорил, глядя командиру прямо в глаза:
– У меня есть план. Выслушай меня, Старший Брат. Потом решай.
Чжан замер. Рука осталась у пояса, пальцы коснулись рукояти ножа, но не вынули его.
– Говори. Быстро.
Лян сделал глубокий вдох и начал излагать:
– Англичанка доказала готовность нам помогать. Ее можно использовать. Она – жена капитана. Слышала разговоры офицеров за столом – они не стесняются при женах. Видела документы в его кабинете. Знает, кто берет взятки, кто торгует опиумом, кто продает женщин.
Командир прищурил глаза, но не перебивал.
– Предлагаю переправить ее в Небесную Столицу. Не как пленницу, которая будет лгать и сопротивляться. А как добровольного союзника против ее мужа и англичан.
Чжан Вэньбо холодно усмехнулся, сплюнул на пол.
– Англичанка – союзник тайпинов? Ты сам слышишь, что говоришь? Жена красномундирного дьявола вдруг решила нам помогать? Варварка полюбила китайцев?
– Она ненавидит мужа. Он бил ее, унижал. Ненавидит систему, которая превратила ее в рабыню. Она рисковала жизнью ради китайских крестьянок, которых никогда не увидит.
Лян твердо встретил взгляд командира:
– Это не обычная варварка, Старший Брат. У этой женщины есть причины ненавидеть своих. Это оружие, которое можно использовать против врага.
Лян умолк. Знал, сейчас наступил тот момент, когда тигр прыгает или отступает. Когда решается судьба.
Чжан молчал. Медленно прошелся к противоположной стене пагоды – осанка прямая, руки за спиной. Остановился у пролома в крыше, посмотрел на клочок ночного неба.
Лян стоял, не дыша.
Наконец командир повернулся. Заговорил, взвешивая каждое слово, как торговец взвешивает серебро:
– План... не лишен логики, брат Лян. Англичанка, как источник информации о врагах может быть полезна.
Сердце дрогнуло. Он согласится? Небеса милостивы.
– Твое прикрытие сгорело, – продолжал командир. – Нужно убирать тебя из Шанхая, пока рыжие дьяволы до тебя не добрались. Отвезешь ее в Небесную Столицу. Небесный Царь и его советники решат, что с ней делать дальше.
Лян почувствовал, как что-то сжалось в груди – облегчение смешалось с ощущением ловушки.
– Слушаюсь, Старший Брат.
Чжан кивнул.
– Но, брат Лян…
Но. Всегда есть «но».
– Ты отвечаешь за нее головой. Ты понимаешь, что это значит?
– Понимаю, – твердо ответил Лян.
– Если она создаст проблемы – ты умрешь. Понял?
– Понял.
– Не быстро. Не одним ударом меча. Медленно. Мучительно. Как предатель Небесного Царства. Мы будем отрезать тебе пальцы – по одному, каждый день. Потом руки. Потом ноги. Потом...
Чжан не договорил. Картина была ясна.
– Понял, – хрипло сказал Лян.
– И, – голос стал тише, – если я узнаю, что из-за нее ты нарушил обет воздержания – ты умрешь. Даже если англичанка окажется полезной. Даже если она выиграет нам битву. Клятва перед Небесным Царством – священна, брат Лян. Важнее твоей жизни. Важнее ее жизни. Важнее всего. Ты понял?
Внутри что-то сжалось – болезненно, холодно.
Ты убьешь меня на месте, если узнаешь правду. Что я уже не могу думать ни о чем, кроме нее. Что клятва уже нарушена. Не телом, но сердцем. И это, наверное, хуже.
Вслух же сказал:
– Понял, Старший брат. Клятва священна. Не нарушу.
Командир смотрел еще несколько мучительных мгновений, пытаясь прочитать правду в глазах. Потом медленно кивнул. Отступил. Рука ушла от ножа – решение принято.
– Хорошо. Езжайте в Небесную Столицу. Я дам тебе охранную грамоту и рекомендательное письмо. Но помни, брат Лян: я буду следить. У меня глаза и уши повсюду. Если что-то пойдет не так – я узнаю. И тогда…
Лян молча кивнул. Горло сжалось так, что он не мог говорить. От смеси облегчения и страха кружилась голова.
Он согласился. План одобрен. Мы будем жить.
– Готовьтесь к отъезду, – деловым тоном продолжил Чжан. – Через три дня вверх по Янцзы отправляется караван торговых джонок. Присоединитесь к ним. Бумаги получишь у дяди Вэня.
Он повернулся к выходу – разговор окончен. Но остановился, оглянулся через плечо.
– А теперь иди, брат Лян. И молись Небесному Отцу, чтобы твоя затея была не напрасной.
