Текст книги "Minority (СИ)"
Автор книги: Марко Гальярди
Жанры:
Исторические любовные романы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)
– Мой хозяин беспокоится о сохранности своей репутации, – объяснил новый клиент, – поэтому будет ждать с наступлением темноты и отпустит только на рассвете. Он очень богатый человек, – брови мужчины многозначительно взлетели вверх, будто в марсельском палаццо остановился не торговец, а как минимум герцог или принц.
Фина кивнула и обещала, что их сделка обязательно состоится. Когда она ушла, в ладонь Лучи перекочевали два ливра, а сама она получила обещание скорой встречи и небольшой прогулки в лодке. На прощание незнакомец поцеловал руку завороженной его обходительными манерами девушки и, извинившись за то, что ему нужно спешить к своему хозяину, исчез в толпе людей, проходящих по площади.
«Вот они какие, венецианцы!» – Луча еле перевела дух и еще крепче сжала в кулачке монеты. В её голове уже промелькнула сцена, как она, одетая в синее шерстяное платье и меховую накидку, подаренную венецианцем, плывёт в лодке вдоль берега, мужчина крепко обнимает её, прижимая к себе, а на носу судна сидит трубадур и, перебирая тонкие струны, поёт им вдохновенно балладу о любви прекрасного рыцаря к его даме сердца.
Вернувшись в дом, Луча честно доложилась Антуану и сидящему рядом с ним флорентийцу, что долго стучалась в двери, но соседи сказали, что господин Флотти уехал с семьёй по делам, комнаты никому не сдаёт и сейчас его дом пустует. О встрече с незнакомцем девушка умолчала, не придав ей значения в том деле, за которым Лучу послали.
Джованни удрученно вздохнул, кефаред развёл руками и предложил выпить, раз уж флорентиец отказывается сегодня возлечь с мавром.
– Только зря приехал! – воскликнул Джованни и поплёлся за Антуаном на кухню, но там их перехватила бдительная Фина.
– Я нашла клиента! – объявила она. – Всего один. Торги устраивать не будем. Я всё отменю.
– Милая, – елейно обратился ней кефаред, – если это не мавр, то дай нам выпить со старым другом!
– Ладно, – смилостивилась Фина, – только не надирайтесь до беспамятства. Джованни ночью работать, а ты его проводишь к клиенту. И не забудь потребовать деньги вперёд!
Джованни хотел было вставить, что готов сам заплатить Фине ливр, лишь бы его оставили в покое, но мадам резво покинула их общество, заявив, что хочет поспать, а Антуан уже протягивал кубок с вином и крякал от предвкушения удовольствия.
Их разговор тянулся медленно до самого заката, они даже успели вздремнуть вдвоём на кровати в каморке Антуана, которому всё было интересно узнать в подробностях, что произошло после того, как Джованни покинул Тур: куда делись брат Май и Змей, почему расстались с Михаэлисом, как именно обнимает брат Доминик и многое другое, красочное описание которого заняло весь день.
От количества выпитого Джованни слегка вело, и предстоящая встреча с клиентом уже не казалась чем-то страшным, постыдным и неправильным.
– Эти венецианцы, – громко рассуждал Антуан, сидя на табурете рядом с лоханью, в которой девушки купали Джованни, – сами не знают, чего хотят. У них самые быстрые корабли, куча золота в кошелях, расписные дворцы и жажда утончённых удовольствий, в которых они ничего не смыслят, но очень хотят получить.
Флорентиец расслабленно улыбался и хотел спать.
Когда они вышли из дома Фины, укрытые темными плащами с капюшонами, жители Марселя начинали смотреть первые сны. Антуан подсвечивал им путь фонарём. Спотыкаясь о камни мостовой и обходя видимые кучи лошадиного навоза, они добрели до указанного дома: трёхэтажного каменного здания с порталом, оформленным по типу двух римских колонн, с закрытыми ставнями, сквозь которые на втором этаже пробивался свет. Рядом с воротами на крюке висели две лампады, обозначая, что гостей тут ждут.
Дверь им открыл привратник довольно мрачного вида. Зал у входа был погружен в темноту, но внутренний дворик впереди был освещен. Антуан потребовал плату, но привратник бросил коротко:
– Входите! – и сразу закрыл дверь, отрезая путь обратно на улицу.
Джованни сделал несколько шагов вперёд и услышал за спиной сдавленный вздох. Лампада с грохотом выпала из рук Антуана, а сам он свалился на пол, получив удар по голове от привратника. Флорентиец не успел коснуться своего кинжала, как на него накинули сеть и повалили. Невидимые люди, натужно сопя, избивали его ногами, всё больше закручивая и запелёнывая прочными верёвками, не давая вздохнуть или защититься. Последнее, что осталось в меркнущем сознании Джованни: вновь открытая на улицу дверь, через которую двое людей выволакивали недвижимого Антуана, получившего свою порцию побоев.
***
Джованни очнулся в полной темноте и не сразу понял, что пришел в сознание.
«Фина, как ты могла?» Голова раскалывалась от боли, на глазах была плотная повязка, во рту – кляп, пропитанный слюной, руки сзади стянуты верёвкой и обвиты вокруг столба, жестко впивающегося в спину. Флорентиец сидел на чем-то твёрдом, расставив ноги в стороны. Тело чувствовало холод, боль и странное покачивание. Джованни испытал ужас, догадавшись, что находится на корабле, увозящем его в неизвестном направлении. Он слышал скрип вёсельных уключин, плеск воды, над ним, на верхней палубе разносились приглушенные голоса, а рядом кто-то стонал и всхлипывал во сне.
Он замычал, призывая к себе, забился в верёвках, врезающихся в его грудь и удерживающих тело, но не добился никакого отклика извне – плавание продолжалось, и никто не обращал на пленника внимания. Одновременно хотелось пить и опорожнить полный мочевой пузырь. Когда терпеть уже не было никаких сил, пришлось обмочить себя и обреченно признать худшее положение дел, на которое только можно было надеяться. Молитвы скоро закончились, и Джованни впал в состояние отрешенности, близкое к вязкому и тягучему сну.
Его разбудили голоса рядом и хлёсткие пощечины. Повязку сняли, и глаза ослепли от яркого света всего лишь двух тусклых лампад, болтавшихся на крюках в трюме в такт морской стихии.
Рядом стояли пятеро людей, один, склонившись, держал его за подбородок и заставлял смотреть прямо перед собой. Моряки были смуглыми, но не маврами, а христианами, привыкшими к солёному ветру и палящему солнцу. Тот, что был ближе всех, носил более дорогую одежду и перстни на пальцах, остальные были одеты попроще – в полотняные грязные камизы и короткие плащи, завернутые вокруг шеи и скрепленные шнурками.
– Очнулся, – то ли спросил, то ли сам себе ответил их главарь. И повернулся к своим подельникам: – Его приказано не трогать. Пусть смотрит.
В круг света выволокли истерзанное и полуголое тело какого-то несчастного с повязкой на глазах, приподняли ему голову, и Джованни узнал Стефана. Его зрачки расширились, он рванулся вперёд и лишь опять добился пронзительной боли от верёвок. Замычал, вкладывая всю свою ярость и ненависть к мучителям во взгляд. Но те, будто получили особый приказ терзать своего второго пленника на глазах его брата, легко поставили стонущего Стефана на четвереньки и окончательно разодрали остатки ветхой рубашки на теле.
Вся кожа на спине Стефана была покрыта рубцами и ожогами, на руках не хватало нескольких пальцев, и их обрубки были стянуты грязными полосками ткани. Он покорно стоял на коленях, склонив голову, и казался полностью сломленным, лишь вздрагивал и стонал, когда чужие пальцы в его анусе сменились возбужденным членом одного из похитителей, а в покорно открытый рот ворвался член другого, приподнявшего его покрытую струпьями голову за остатки волос.
Джованни зарычал, опять забился, мысленно проклиная Понче и укоряя себя за то, что со дня убийства Стефана Виталиса минуло больше года, а он так и не отомстил арагонцу за его смерть, отвлёкшись на свои обыденные дела.
А пылающий к нему ненавистью Понче, как выясняется, не забыл. Терпеливо сидел в засаде и строил планы, придумывая пытки одну изощрённее другой, и теперь ожидал флорентийца где-то за морем, чтобы вдоволь насладиться одержанной победой. И если возможность получить родовой замок тающим призраком уплыла из его рук, то удовольствие от мук, испытываемых его врагами, он упускать не собирался.
Мужчина с перстнями держал Джованни за волосы и подбородок, бил по лицу, когда тот пытался прикрыть глаза, и заставлял смотреть, страдать, плакать от бессилия и жалости. И продолжать смотреть…
========== Глава 11. Вело меня путеводной звездой ==========
У проклятого арагонца были свои извращенные представления о причинении страданий: как только Джованни окончательно обессилел и перестал реагировать и на побои, и на окрики, развлечения с пленниками прекратились. Похитители оставили их и ушли на верхнюю палубу, чтобы вновь взяться за вёсла, предварительно освободив руки флорентийца от верёвок. Видно, их не сильно беспокоили мысли пленников о побеге: в таком состоянии это было бы невозможным.
Стефана рвало желчью, пока подползший Джованни старался его обнять и прижать к себе. Он попытался снять повязку с глаз брата, тот замычал, слабо отталкивая его руку. Раздувшиеся воспалённые веки скрывали две пустых и уродливых щели. Глаз у Стефана больше не было, а за обнаженными деснами, что остались от выбитых или вырванных зубов, ошметком окровавленного мяса виднелся обрубок языка.
– Я тебя вылечу, обязательно вылечу… – лихорадочно шептал Джованни, сам не веря в собственную ложь, размазывая пальцами влажную грязь по щекам, поскольку слёз уже не осталось. Он гладил дрожащее тела брата по обезображенной голове, изуродованным плечам, успокаивая и возвращая сознание себе.
Внезапной волной на Джованни накатились запахи окружающего мира, которые он до сих пор не ощущал из-за боли в голове и натянутых до предела нервных струн. Отвратительное зловоние, будто исторгнутое раскрывшейся пропастью Ада: гниль, протухшая рыба, нечистоты – всё смешалось в спёртом воздухе корабельного нутра. Щипало глаза, ноздри, раздирало горло, возвращало тягостные воспоминания о прошлом, когда флорентиец точно так же, не зная, где ночь, а где день, мучился телом и душой в каземате среди пытаемых тамплиеров.
Обращением со Стефаном Понче наглядно показал всё, что ожидает Джованни, когда они встретятся вновь, и, быть может, причиняя страдания брату флорентийца, представлял Джованни на его месте и вдоволь натешил себя. И грезит до сих пор, лаская взглядом линию, где море сливается с небом, в ожидании прибытия лодки со своими людьми.
Лучи света, пробивающиеся в щели над ними, меняли своё положение, повинуясь движению тусклого солнца, медленно катящегося по небу, затянутому серыми тучами. Стефан понемногу начал откликаться на голос Джованни, и тот, задавая наводящие вопросы, наконец прояснил для себя, что произошло.
Его брат, рассудив, что путешествие в Лангедок или в Тоскану будет опасным, отправился на Майорку, где во время безвластия приют могли найти любые беглые изгнанники. Корабль, на котором он приплыл в Медину [1], благополучно пристал к берегу, и Стефан отправился бродить по городу в поисках францисканского конвента, но Господь прогневался на него и решил покарать. Кто-то громко окликнул его: «Мональдески!», и Стефан обернулся, забыв о том, что он уже давно отрёкся от этого имени и принял постриг. Таким образом дьявол-искуситель посмеялся над ним и свёл на одной узкой улице с Алонсо Хуаном Понче, который, волею случая, тоже в это время оказался гостем острова.
И тогда Стефан вспомнил предупреждение Джованни, что пытка – это боль, и ничего больше, и чтобы ее остановить на время, можно поведать своему мучителю самые заветные тайны. Брат мало знал о жизни Джованни после того, как тот покинул Флоренцию, но рассказал, как найти семью в городе и, конечно, обо всех подробностях плана по спасению спиритуала от инквизиции. Затем Понче отправил полуживого Стефана со своими людьми расставить ловушку для Джованни в Марселе.
«Убей меня!» – молил Стефан, вцепляясь себе в горло, раздирая его в кровь содранными ногтями оставшихся пальцев на руках.
– Я не могу! – в отчаянии отказывал ему Джованни в сотый раз. Это казалось ему кощунственным деянием, пока с грохотом не откинулась дверца люка, ведущего наверх, и он не услышал весёлый голос одного из похитителей: – Кто идёт со мной?
Осознание того, что через несколько мгновений пытка продолжится вновь, подтолкнуло Джованни к действиям. Флорентиец нежно переложил голову брата на сгиб локтя, прижал крепче, прошептав: «Спи спокойно, брат мой». Руки Стефана в какой-то момент метнулись к шее, сжимаемой предплечьем Джованни, а потом разжались и обвисли. Похитителям с трудом удалось расцепить эти объятия, но всё уже было кончено.
Они ругались, возводя хулу на весь Божий мир, пинали ногами под рёбра, а Джованни катался по полу, хохотал как безумный, когда его связывали, а потом твёрдо заявил:
– Я – лекарь и найду способ сдохнуть раньше, чем вы увидите башни Медины!
Главарь, спустившийся по узкой лестнице вниз на шум, услышал его слова и, видно, соотнёс их с тем приказом, что дал Понче – доставить пленника живым. Им же обещали заплатить именно за это! Джованни выволокли наверх и в сидячем положении привязали к мачте, чтобы не спускать с него глаз.
Вокруг были сложены рыбацкие снасти, закреплены бочонки с водой, и они прикрывали флорентийца от холодного пронизывающего ветра. Небо было покрыто тучами, волны вспенивались, судно то устремлялось вверх, то падало в пропасть, поднимая завесу солёных брызг. Морякам явно было не до того, чтобы продолжать свои издевательства над пленником – беспокойная вода выдирала вёсла из их рук. Джованни замотали в плащ и заставили съесть миску горячей похлёбки из распаренной чечевицы.
Тело Стефана выбросили за борт, даже не потрудившись привязать к нему какой-либо груз. Джованни проводил брата долгим взглядом, читая про себя отходную молитву, и обратился к Небесам о заступничестве и так настрадавшейся души. Волны подхватили Стефана, унося прочь, к самому чернеющему тучами горизонту, и быстро приняли в свои объятия.
Как оказалось, в море они были не одни – в пределах видимости постоянно тёмной точкой, то появляясь, то исчезая, по пути на Майорку следовал еще один корабль, большой, двухмачтовый. Расстояние между ними сокращалось, но опустившаяся ночь, внезапно налетевший сильный ветер и разразившийся шторм так и не дали кораблям сблизиться.
Холодная волна, внезапно перекатившаяся через борт, захлестнула с головой. Джованни очнулся в кромешной тьме посреди ругани уставших моряков. Кто-то зажег погасшую лампаду. Паруса бились на ветру, их раздирало в клочья и обрывки уносило прочь, мачта скрипела и трещала. Потерявший управление корабль крутило на месте и пригибало вниз, к волнам то одним бортом, то другим. Моряки, бросив вёсла, часть из которых оказалась сломанной, только и занимались тем, что лихорадочно вычерпывали воду.
Кто-то из моряков, особенно сильный, принялся рубить мачту прямо над головой Джованни, упёршись ногой ему в плечо. Она рухнула, сминая всё на палубе и накрывая сверху обрывками тяжелой парусины. Корабль перестало вертеть на месте и стремительно понесло вперёд под всеобщие стоны, крики и ругань.
Моряки уже не знали, куда плывут, цепляясь за верёвки, чтобы не оказаться смытыми волной за борт. Но голосов оставалось всё меньше, а надёжнее всех был закреплён только Джованни, дрожавший от холода и страха перед своей неминуемой гибелью.
«Лучше так, – молился он, – как Стефан, в бурном море. Спасибо тебе, Господи!»
В неясных отблесках рассвета зазвучали новые голоса: море, чуть успокоившись, несло беспомощное судно на прибрежные скалы. Раздался треск, сотрясающий удар, и корабль намертво вошел между двумя торчащими над поверхностью камнями, а волны веселились рядом, выламывая из его развороченного днища всё новые куски. Часть оставшихся в живых людей смыло за борт, остальные же, увидев впереди манящую полоску берега, отдали себя на волю Бога и, пробежав вдоль поверженной мачты к носу корабля, спрыгнули вниз, надеясь доплыть.
– Чтобы вы все сдохли! – крикнул им вслед Джованни. Ему удалось за ночь расшатать путы и освободить кисти рук, но другие, более толстые верёвки, намертво крепили его тело к срубленной мачте, и их никак не удавалось с себя сдёрнуть.
Волны успокаивались, но силы покидали: тело, хоть и прикрытое несколькими слоями одежды, плащом и парусиной, легко отдавало тепло и сотрясалось ознобом, как в лихорадке. Ноги в одеревеневших кожаных сапогах потеряли чувствительность, бедра сводило судорогами.
Яркие лучи солнца, прорвавшиеся сквозь разлом в тёмно-синих тучах, рассеяли тьму и серые клубы тумана, ползущие над водой. Двухмачтовый корабль стоял на некотором удалении, целый и невредимый, будто и не пережил ночного шторма.
«Эй, я здесь! Я живой!» – захотелось выкрикнуть Джованни посиневшими и обездвиженными от холода губами, но из горла исторгнулся только тихий хрип. Глаза залило горячими слезами. Флорентиец не сомневался, что другие моряки, увидев гибель своих собратьев, проводят взглядами их души в дальний путь и отслужат нехитрую заупокойную мессу, а затем снимутся с якоря и поплывут дальше, с тайным восхищением услаждая себя мыслями, что сегодня был не их черёд погибнуть.
Флорентиец прикрыл глаза, не желая верить, что будет именно так, и острой болью резанёт грудь вид проплывающего мимо корабля. Отсчитав сто ударов медленно бьющегося сердца, он вновь заставил себя поднять веки. К останкам корабля похитителей подплывала лодка, а на носу её, чёрной фигурой, запеленатой в плотные развевающиеся на ветру одежды, стоял колдун-мавр с золотыми глазами.
Дыхание Джованни сбилось, в горле застыл хрип несдерживаемых рыданий, мир вокруг утратил свет, сосредоточившись только на оплавленном янтаре этих глаз. Флорентиец не слышал, не видел и не ощутил, как двое юрких моряков, ловко взбираясь по острым обломкам досок, поднялись на остатки палубы, перерезали удерживающие путы, подхватили под руки и понесли в сторону лодки. Как накинули на грудь петлю и опустили вниз, как другие приняли застывшее тело, подобно величайшей драгоценности.
Только почувствовал согревающее тепло, когда его положили на выстеленное плащом дно лодки, а сверху его накрыл своим телом мавр и дыханием опалил бледные щеки, а поцелуями вернул кровь губам.
– Не спи, о моя голубка на ветвях араки, – услышал Джованни обращенную к нему на арабском речь, – не смей закрывать глаза!
Флорентиец очень старался, хотя трудно было управлять веками, сделавшимися тяжелыми, будто отлитыми из металла. Близость горячего тела убаюкивала вместе с движением лодки, скользившей по неспокойным волнам. В полутьме хозяйской каюты под неусыпным взглядом мавра, вставшего огромным изваянием и загородившего вход, слуги быстро раздели Джованни, острым ножом разрезав мокрую одежду на лоскуты. Его уложили на пол, прямо на шкуру диковинного зверя, а затем принялись растирать пахучими мазями сведенные от холода грудь и спину, постепенно переходя на кисти рук и стопы, пока он не почувствовал нестерпимое жжение во всём теле и сам не начал шевелиться.
Запеленав Джованни в шерстяные ткани, будто младенца, слуги тихо исчезли, оставив своего капитана наедине со спасённым. С живительным теплом в тело возвращались боль и чувства. Флорентиец молчал, упираясь взглядом в перекрестье балок на потолке, и окончательно пока не мог поверить в собственное спасение. События прошедших дней сливались в какое-то густое месиво, усыпляя разум, будто в голову залили застывшую смолу.
Мавр опустился рядом с ним на колени, заботливо поправил подушку под головой, погладил по щеке, призывая к вниманию:
– Тебе нужен хороший лекарь. К вечеру мы будем в Медине. Ты хочешь пить или есть?
Джованни постарался выдавить из себя улыбку: у него плохо получалось – лицо не подчинялось волевым порывам, только глаза умоляли объяснить: как так получилось, что мавр оказался рядом?
Все оказалось слишком простым – Антуан любил деньги не меньше, чем Фина, и давно принял из рук аль-Мансура ибн Ибрахима вознаграждение с клятвенным обещанием сообщить, когда «золотой тигр» вернётся в Марсель или даст о себе знать. Кифаред честно выполнил свой долг и послал мавру сообщение, что Джованни в городе, и он попробует уговорить флорентийца на встречу. Однако той роковой ночью приглашения от Фины не последовало, и аль-Мансур уже решил разыскать понравившегося ему «тигра, приносящего удачу» сам, но рано утром к его кораблю привели избитого и еле передвигающего ноги Антуана. Тот всю ночь пролежал в беспамятстве на заднем дворе рыбного рынка посреди куч смердящей требухи, но видел, на какой лодке увезли Джованни на рассвете. Мавр быстро собрал своих людей: смуглокожих язычников не жаловали в этих краях, только с удовольствием покупали привезённый товар, поэтому ночью по городу никто не разбредался.
– Желание Аллаха вело меня путеводной звездой, – объяснил мавр, – а полосы на этой шкуре померкли бы, если бы ты умер. Когда мы догнали корабль, что увёз тебя, я посмотрел на своё ложе, но по нему пробегали золотые искры. Тогда я приказал спустить лодку и плыть.
Однако, внимая словам аль-Мансура, Джованни всё больше убеждался, что только Господь, а никакой не непонятный Аллах или колдовская шкура, внушал мавру, куда вести корабль, и спас от бури. И теперь они плывут именно в Медину, где должно совершиться отмщение за гибель и мучения ни в чём не повинных людей, ибо «все, взявшие меч, мечом и погибнут» [2].
***
[1] Медина – старое название современной Пальма-де-Майорка, главного города острова Майорка.
[2] Мф. 26:52
***
От автора: в следующей главе я познакомлю читателей еще с одним выдающимся мыслителем XIII-XIV века, а также начну открывать тайны «арабской» медицины, которые пробивались в Западную Европу именно лекарями, получившими образование и общающимися в своём тесном сообществе.
========== ЧАСТЬ II. Глава 1. Дом в Медине ==========
Когда Джованни вновь открыл глаза, то сначала не мог понять, где именно находится: на просмоленной деревянный потолок над ним легли тёмные тени, и оранжево-желтый свет лампады выхватывал на нём множественные коричневые пятна от срубленных сучьев. Глаза заволакивала влага, голова болела, а кожу по всему телу нестерпимо жгло. Он пошевелился, пытаясь высвободится из кокона плотной ткани, в который был завёрнут, перевернулся на бок и упёрся взглядом в бархатистую на ощупь полосатую шкуру диковинного зверя. И вспомнил всё…
Влажное соединилось в его теле с холодным, вернув обратно к той болезни, которая терзала флорентийца в Авиньоне. Горячие слёзы невольно полились по щекам, в глаза будто кинули жгучей щепотью сухого песка. Нос наполнился вспененной слизью, позволяя с трудом дышать через рот, тревожа покрытое катарами горло.
Джованни почувствовал, что его голову приподняли, а к губам поднесли чашу с тёмным сладковатым травяным напитком. Он скосил глаза – за ним ухаживал мальчик, смуглый и темноглазый, в светлых просторных одеждах из грубого льна, стеганом плотном и длиннополом платье с короткими рукавами, подвязанном узким кожаным поясом, и с серой тканью, замотанной несколько раз вокруг головы и оставляющей открытой шею. Настой был чуть горьковатым на вкус, освежал, но обессиливал.
– Мы в Медине? – прошептал Джованни на мавританском, а сам прислушался к звукам извне. Корабль стоял на месте без движения, слегка покачиваясь на волнах. В быстрой иноземной речи, отдающей приказы, флорентиец уловил слово парус. – Позови своего господина аль-Мансура! – он очень боялся, что вскоре сознание его помрачится, и он не успеет поговорить с мавром о самом важном.
Мальчик гибкой тенью исчез за дверью. Джованни высвободил из ткани кисти рук: они были слегка одутловатыми, но не потеряли чувствительность. Хуже было с пальцами ног – он ими шевелил, но не ощущал. Флорентиец вспомнил, чему его учили книги – прощупай пульс, а потом решай, с чего начнёшь: с настоев, кровопускания или очищения. Биения сердца слабо проскальзывали по кисти и внушали самые мрачные мысли.
Джованни внезапно ощутил свою беспомощность: у него не хватало знаний и опыта, а в сознание наплывали страшные образы о влажных опухолях, наполненных гнойными выделениями тела и изъедающих лёгкие изнутри.
Мавр появился бесшумно, опустился на колени рядом, склонился над спасённым и подул на влажные от испарины веки, обозначая своё присутствие. Джованни с трудом приоткрыл глаза, изучая взглядом черные вьющиеся волоски густой бороды, обрамляющей темно-коричневый цвет губ, переходящий в нежно-розовый там, где они соприкасались с ровной кромкой белоснежных зубов.
– Мой враг – рыцарь короны Арагона по имени Алонсо Хуан Понче – ждет свой корабль в Медине. Он не должен знать, что я выжил, – речь давалась с трудом, Джованни прерывался, стараясь правильно выговорить слова на чужом для него наречии. – Я убил своего брата из милосердия. Господь накажет меня, аль-Мансур. Мне кажется – я скоро умру.
– Я отнесу тебя в дом одного учёного христианина, Яхья. Потерпи немного – я уже послал своего человека разыскать лекаря. Тебя обрядят в нашу одежду, спрячут лицо. Никто не узнает. Я не смогу с тобой остаться, но вернусь, – аль-Мансур принялся осторожно раскрывать ткань, в которую был завернут флорентиец. Мальчик с приготовленным платьем встал у изголовья.
– Меня будут искать в Марселе, – внезапно вспомнил Джованни. – Доверенный человек Верховного понтифика. Ему достаточно знать, что я жив и вернусь, как только выздоровею. Антуану-кифареду можешь рассказать всё. Он – верный человек.
Флорентиец, поднимая с трудом руки, помог надеть на себя длинное платье с рукавами черного цвета. Мавр прикрепил ему на лоб широкую повязку, низко, почти вровень с переносицей, а затем, ловко скручивая платки, покрыл ими голову Джованни, спрятал волосы и приложил к лицу еще один кусок материи так, что остались видны только глаза.
– Никаб. Одежда женщин, – уточнил аль-Мансур. – Все будут думать, что на берег сошла женщина.
Руки мальчика коснулись ног Джованни: он облачил его в длинные широкие штаны, завязал тесемки на поясе и по бокам, обмотал ступни шерстяной тканью и с трудом воткнул в кожаные башмаки.
– Я не смогу встать, – с опасением прошептал Джованни.
– Я помогу, – откликнулся аль-Мансур. – На берегу тебя ждут носилки. И еще… – он приподнял край ткани, закрывающей лицо, и флорентиец ощутил на своих губах вкус чужого поцелуя. – Жди моего возвращения, мой золотой тигр.
***
И вновь горящее болото на адских пустошах простирается под ногами до самого горизонта. Слепящий жаркий свет разливается повсюду, скрывая линию горизонта, а в вышине молочно-белых небес мелькают серые и опасные тени больших птиц.
– Слишком горячо, обжигающе горячо… – Джованни посмотрел на свои пальцы рук, покрытых вздувшимися волдырями от жгучего яда, пахнущего нечистотами и впрыснутого прямо под кожу. Их кончики удлинялись и стекали вниз, будто расплавленный воск. И само его тело таяло, превращаясь в бесформенную глину.
Чужие руки вытягивают его на каменный островок, спасая от гибели. Стефан стоит перед ним таким, каким Джованни запомнил его перед отъездом из Флоренции – хнычущим мальчиком, у которого взрослые мальчишки отобрали удочку. И надо бы пойти и вернуть утраченное, поскольку все взрослые заняты: мать развешивает выстиранное бельё на заднем дворе, Райнерий с отцом провожают постояльцев, но Джованни равнодушно отказывается – он ждёт любезного Франческо и считает дни, не желая тревожить свой покой.
– Убей меня! – обреченно хрипит перед ним коленопреклонённая фигура в коричневой рясе, в которую обратился Стефан. И Джованни становится стыдно, что он исполнил только эту мольбу брата, а не тогда – когда тот в бессилии рыдал перед ним из-за удочки.
– Мы получаем от Господа священное право лечить людей, а значит – исправлять зло, причиненное им дьяволом. И только мы своей молитвой можем вмешаться в дела божественные, – раздался голос с Небес, и Стефан в его объятиях рассыпался в прах. Прохладная тьма накрыла Джованни непроницаемой вуалью, утянула в мерцающие слабым зеленоватым светом морские глубины.
Внутри нее было хорошо и безопасно, вокруг слышался слабый запах ладана и только что собранных полевых трав. Глухие звуки, идущие извне, складывались в слова молитвы, но слов было не понять: о здравии или за упокой.
– Я здесь, я жив! – дернулся Джованни и затрепыхался, словно муха, попавшая в мёд. – Поговорите со мной! Услышьте меня!
– Ему нужно пустить кровь, – кто-то уверенно заявил над ним на мавританском. – Необходимо задержать материю, направляющуюся к опухоли, и отклонить её…
– Ты неверно трактуешь указания великого Абу Али Хусейна [1]! – зло ответил другой голос. – В опухоли другой сок, поэтому тут нужны отвары фиалки, сикаджубин [2], отвар ячменя. Смешай яичные желтки с калёной содой, оливковым маслом, мёдом, водой, добавь иссопа, горчицы, кресс-салата. Горчицу и кресс можно втирать в кожу с жиром или овечьим маслом, а сверху приложить капустный лист на шерстяной тряпице, пропитанной маслом.
Его собеседник натужно засопел:
– Хочешь выяснить, кто из нас более искусный лекарь? Я уже накладывал повязки из фиалкового масла и алтея, а когда жар был сильным, добавлял кувшинку, розу и тыквенное толокно. Кровососные банки. Видишь, сейчас он пропотел и дыхание выровнялось. Сейчас уже сможет принимать внутрь, поэтому тебя позвал.
– Я бы начал с крапивного семени с мёдом, а если опять начнётся жар, то банки…
Джованни с трудом разомкнул ресницы и во влажном ускользающем в дневном свете мареве разглядел двух людей, сидящих на табуретах рядом с его кроватью. Их головы были повязаны тканью. Один был чернобородым и смуглым, второй, что предложил пустить кровь, светлокожим, и борода его зазолотилась, поймав солнечный луч, проникший через резное окно из сада в эту просторную комнату с выбеленными стенами.
– Возьми солодкового корня – две части, – скрипящим голосом промолвил Джованни на латыни, – бобовой муки и ячменной муки – того и другого полторы части, ромашку и камедь, что зовётся «трагакант» – по одной части.
– О, Господи всемогущий! – воскликнул незнакомец, что сидел лицом к нему, с более привычной Джованни внешностью. И радостно блеснул глазами. – Очнулся! Я же говорил тебе, Юсуф, что дело будет тяжелым, но не безнадёжным!
Его собеседник усмехнулся, потирая себе бороду:
– А за семь дней на ноги поставишь?
– Испытываешь? Тут нужно отмерить два раза по семь. Как будем судить о выздоровлении? По мокроте?
– Якуб, – обратился Юсуф к светлобородому, – ты сначала десять дней попробуй удержать его от лихорадки и грудной боли.
Лекари принялись опять спорить. На слова Джованни будто никто и не обратил внимания. От возмущения у него защекотало в носу, и флорентиец чихнул, совершив роковую ошибку: приступ глубокого лающего кашля захватил его тело, сотрясая, отдаваясь болью в груди и оставил обессиленного, с выступившим на лбу потом.