Текст книги "Неизвестный Троцкий (Илья Троцкий, Иван Бунин и эмиграция первой волны)"

Автор книги: Марк Уральский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 41 страниц)

– П.П. Гронский (член-основатель ЛСР, хранитель печати в 1932 г., титулярный юридический делегат в 1932-1933 гг., одновременно член ложи «Северная Звезда», в 1933-1934 гг. ее юридический делегат.) – кадет, член IV Государственной думы, в Гражданскую войну товарищ министра внутренних дел в правительстве А.И. Деникина;

– В.А. Маклаков (член-основатель ЛСР, а также державный капитул ложи «Северная Звезда») – член ЦК партии Народной свободы, депутат II, III и IV Государственной думы, посол Временного правительства во Францию с февраля 1917 до октября 1924 г., директор Отдела по делам русских беженцев при французском Министерстве иностранных дел, председатель Русского эмигрантского комитета во Франции;

– М.С. Маргулиес (член-основатель ЛСР и ложи «Северная Звезда», почетный досточтимый мастер ЛСР) – член партии Народной Свободы, председатель Центрального Военно-промышленного комитета (1916 г.), член Петроградского и Всероссийского совещаний по топливу и продовольствию, министр торговли, промышленности, снабжения и здравоохранения в правительстве генерала Н.Н. Юденича (1918 г.);

– Н.М. Мельников (член-основатель ЛСР) – правовед, писатель, общественный деятель, представитель интересов Донского казачества. Председатель Донского Войскового круга. Представлял Донское войско на Московском Государственном совещании (август 1917 г.). Депутат Учредительного собрания от Дона. В декабре 1919 г. председатель Донского правительства, в феврале 1920 г. председатель Совета министров Южно-Русского правительства.

– П.Н. Переверзев (член-основатель ЛСР) – член партии социалистов-революционеров (эсеры), до 1917 г. защитник по политическим процессам (в том числе по делу М. Бейлиса), депутат IV Государственной думы, министр юстиции Временного правительства (ближайший сотрудник А.Ф. Керенского); граф А.А. Орлов-Давыдов, до революции церемониймейстер императорского двора (1906-1916 гг.), промышленник, благотворитель, член Партии прогрессистов, затем кадет, депутат IV Государственной думы, один из богатейших людей России.

Из числа именитых русских писателей-эмигрантов в состав ЛСР входили Марк Алданов (член-основатель ЛСР, член ложи «Братство» и «Северная звезда»), Роман Гуль, Дон Аминадо, Михаил Осоргин (член-основатель ЛСР), Андрей Седых и Саша Черный. Почти все братья масоны из ЛСР выступали как публицисты, а среди известных журналистов, помимо И.М. Троцкого, в ложе состояли Л.М. Неманов, – член РДО, сотрудник газет «Последние новости» и «Сегодня», «Neue Ziircher Zeitung», «Times», «Paris-Soir» (в 1930-х был постоянным представителем этой газеты в Лиге наций), журналов «Современные записки», «Русские записки», участвовавший в движении Сопротивления, за что был в 1947 г. награжден орденом Почетного легиона, медалью Сопротивления и Военным крестом «За исключительные военные заслуги», и В.Е. Татаринов – кадет, в годы Гражданской войны служивший завотделом Крымского пресс-бюро Белой армии, сотрудник многих эмигрантских газет и журналов.

Война и гитлеровская оккупация Франции нанесли всем русским масонским ложам страшный, во многом непоправимый ущерб. Нацисты ненавидели и преследовали, боялись свободомыслящих масонов ничуть не меньше советских властей. Однако как «масон» никто из членов парижской ЛСР не погиб. Все братья-масоны этой ложи, отправленные нацистами в лагеря, проходили по «еврейской линии». Среди них оказались такие выдающиеся люди, как М.К. Вольфсон (член-основатель ЛСР и ложи «Северная Звезда»); Г.А. Воронов (инсталлятор ЛСР, ее посетитель по 1938 г., в 1920-1931 гг. также член ложи «Действие», член Совета Ордена Великого Востока Франции, в 1938-1940 гг. его вице-председатель, основатель (1936 г.) и почетный президент Foyer Philosophique¹⁸⁹ ложи «Великого Востока Франции»); И.Ф. Кельберин; Ф.Я. Рич и

С.Е. Эпштейн (член-учредитель ЛСР, состоял ее великим экспертом, исполнял обязанности архивиста-библиотекаря и юридического делегата (1932 г.), в 1929-1931 гг. был также судьей ложи «Северная Звезда»). Масон А.С. Левицкий, который был расстрелян гестаповцами 11 февраля 1941 г. как один из организаторов французского Сопротивления.

После окончания Второй мировой войны, когда российские ложи возобновили свою работу, члены ЛРС из числа тех, кто пережил годы нацистской оккупации, перешли в другие ложи, которые действовали во Франции и США¹⁹⁰.

За трагическими событиями, разыгравшимися в охваченной пламенем Второй мировой войны Европе, И.М. Троцкий наблюдал из Южного полушария. В Аргентине, куда он перебрался на жительство, собственно русских масонских лож не существовало, а предположение, что Илья Маркович посещал аргентинские ложи в Буэнос-Айресе, кажется маловероятным. Однако в нью-йоркский период жизни (1946-1969 гг.) он возобновил свою масонскую деятельность.

Нью-Йорк после войны стал одним из центров русского масонства. Именно в этом городе в поисках прибежища оказались многие русские вольные каменщики, решившие создать здесь в 1941 г. масонскую группу.

Из-за возникших сложностей между так называемым англо-саксонским (регулярным) масонством и масонством либеральным, господствовавшим во Франции, русские каменщики были вынуждены назвать свою ложу «Клубом России» или «Россией», но с первых же дней масонская мастерская работала с соблюдением всех обрядов вольных каменщиков. <...> Одним из создателей масонской группы «Россия» и ее первым бессменным председателем был видный общественный деятель и журналист Николай Дмитриевич Авксеньтьев <...>. Председателем группы в 1943-1950 гг. был журналист, потомок декабристов Александр Васильевич Давыдов, он же был председателем в 1953-1955 гг. В 1956 г. им стал литературовед и будущий редактор журнала «Америка» Людвиг Леопольдович Домгер <...>

В группу входили <многие хорошие знакомые Ильи Троцкого по европейской эмиграции – М.У.>: Марк Алданов, Георгий Гурвич, Яков Делевский, Марк Мендельсон и др., в том числе и выдающийся ученый, общественный и культурный деятель, президент канадской радиевой и урановой корпорации со штаб-квартирой в Нью-Йорке Борис Юльевич Прегель. <...>.

9 октября 1953 г. в связи с отъездом из Америки М.А. Алданова¹⁹¹ и празднованием 85-летия Я.Л. Делевского была проведена торжественная arana (братский, иногда ритуальный, ужин) русских масонов в Нью-Йорке. После торжественного чествования Я.А. Делевского, на имя которого поступила поздравительная телеграмма от А.С. Альперина и В.А. Маклакова, члены группы вновь перешли к обсуждению вопроса о предмете будущих работ. Наиболее яркой была речь М.А. Алданова, остановившегося на трех положениях. Во-первых, по мнению М.А. Алданова, главная задача современного масонства состоит «в проведении мысли о мире всему человечеству», так как оно «является единственной группой людей, искренне стремящихся к осуществлению старых, но столь прекрасных лозунгов: Свобода, Равенство и Братство». Во-вторых, М.А. Алданов призвал «выбрать путь, чуждый политическим страстям. Русское масонство дорого заплатило за свою даже косвенную причастность к политической борьбе. Это привело к тому, что масонство утратило влияние на эволюцию русской мысли. В-третьих, М.А. Алданов считал, что особая роль русского масонства состоит в освобождении русской мысли от коммунистической идеологии.

Помимо текущей, русские вольные каменщики в Нью-Йорке вели большую работу с целью возобновления сотрудничества с французскими и американскими масонами. Особую активность в этом отношении проявлял М.С. Мендельсон. Отметим, что осенью 1953 г. в Америку приехал великий командор Верховного Совета для Франции и ее владений <...>, стремившийся добиться признания со стороны американских лож. К этому времени Великая Ложа Франции смогла вновь получить признание 17 Великих Лож в США. Главной целью визита Р. Раймона было установление официальных отношений с влиятельной Великой Ложей Нью-Йорка. Русские масоны наибольшие надежды связывали с намечавшимся на май 1954 г. признанием Великой Ложи Франции Великой Ложей Нью-Йорка, что позволило бы основать регулярную русскую ложу в США. <...>

Таким образом, биографии членов масонской группы «Россия» и сведения о ее деятельности позволяют утверждать, что этот коллектив играл заметную роль в жизни русско-еврейской эмиграции в Америке на протяжении почти 20 лет и оказывал влияние на деятельность образовательных и общественных организаций российских эмигрантов в Нью-Йорке¹⁹².

Илья Маркович Троцкий имел в ложе звание «дародарителя», т.е. был лицом, ответственным за благотворительную деятельность, как в пользу самой масонской группы, так и третьих лиц. Естественно, что он был в курсе всех событий, связанных с внутренней жизнью ложи, которая подчас омрачалась межличностными конфликтами. Так, писатель Марк Алданов, брат-масон еще со времен парижской ЛСР, в своем письме к нему от 31 декабря 1954 г. спрашивает¹⁹³:

Я ровно ничего не знаю о положении дел в нашей Л <ложе – М.У.>. Мендельсон и Делевский мне никогда не писали. От Давыдова же я последнее письмо получил с год тому назад (видел А<лександра> В<асильевича> летом в Ницце). Ничего не слышал ни о ссоре, ни об инциденте, о котором Вы упоминаете. В чем дело? Я очень огорчен. Не догадываюсь даже, на какой почве произошел разлад. На личной?

– а в последующем письме выражает удовлетворение, что с «братским» конфликтом покончено.

Помимо текущей, русские вольные каменщики в Нью-Йорке вели большую работу с целью возобновления сотрудничества с французскими и американскими масонами. <...> Однако переговоры о регуляризации – признании другими масонскими союзами Великой Ложи Франции – зашли в тупик, что предопределило в дальнейшем прекращение работ нью-йоркского кружка. Его деятельность сворачивалась также и по мере того, как из жизни уходили его члены. – После кончины в 1961 г. М.С. Мендельсона масонская группа «Россия», вероятно, прекратила свою работу¹⁹⁴.

«Спасенный Буниным»: Александр Борисович Либерман

Александр Бахрах, который в 1920-х был секретарем у Бунина, а в годы немецкой оккупации жил с ним бок о бок в доме на юге Франции – в Грассе, писал в своих мемуарах¹⁹⁵:

Одной из больших удач моей жизни я считаю встречи, а иной раз – говорю это без преувеличения или желания прихвастнуть – и очень дружеские отношения с рядом людей, которых принято называть «людьми выдающимися». Одним из них был Иван Алексеевич Бунин, которому я очень, очень многим обязан (кто знает, может быть, даже жизнью).

Под бунинской кровлей я прожил свыше четырех страшных лет – с момента демобилизации в октябре 1940 года вплоть до освобождения Франции, то есть, до конца 1944 года¹⁹⁶. Я хотел было сказать, что этот период, пожалуй, самый страшный в моей жизни, я провел под бунинской «гостеприимной» кровлей, но в данном случае такой эпитет звучал бы фальшиво. Нет, бунинский дом был не «гостеприимной кровлей», а чем-то несравненно большим. Своего гостя или, вернее сказать, жильца, чтобы не говорить приживальщика, Бунин как бы приобщал к своей семье, и хотя за глаза нередко на него бурчал и в письмах мог над ним едко иронизировать, а то и красочно ругать, он готов был всячески его опекать, в критические минуты вставать на его защиту и не хотел с ним расставаться.

В письме к Михаилу Осоргину Бахрах утверждает, что «забрел» к Буниным «на день, другой, и встретил столько ласковости и теплоты, что застрял уже на неделю», – которая затем растянулась на годы, ибо «под бунинской кровлей он был «забронирован “чистейшим арийством и комбатантностью”, и благодаря столь надежному прикрытию «мимо него пронеслись “все враждебные вихри”»¹⁹⁷.

Андрей Седых, тоже бежавший из оккупированного немцами Парижа на юг Франции, который до 1943 г.

считался свободной зоной, <где> еще могли жить русские эмигранты, почти не опасаясь ареста. Почти – потому что время от времени французская полиция, дабы ублажить немецкие власти, все же делала облавы в поисках коммунистов и евреев¹⁹⁸,

– вспоминает, что когда в 1942 г. встретился в Ницце с Буниным, тот ему жаловался:

Плохо мы живем в Грассе, очень плохо. <...> Живем мы коммуной. Шесть человек. И ни у кого гроша нет за душой – деньги Нобелевской премии давно уже прожиты. Один вот приехал к нам погостить денька на два... Было это три года тому назад. С тех пор вот и живет, гостит. Да и уходить ему, по правде говоря, некуда: еврей. Не могу же я его выставить...¹⁹⁹

История фактического спасения Буниным Александра Бахраха – видного в послевоенные годы литератора, – известна как по его собственным воспоминаниям, так и по научным публикациям о русском Зарубежье²⁰⁰. Несмотря на очевидную биографическую значимость, она, как ни странно, никогда не удостаивалась специального внимания. А история о том, что Бунин во время немецкой оккупации южной Франции укрывал некоторое время в своем грасском доме пианиста-еврея Александра Либермана и его жену Стефу, и вовсе выпала из литературоведческой «бунинианы». Об этом знаковом событии в биографии Бунина упоминают лишь Юрий Мальцев²⁰¹ и Александр Бабореко²⁰². Первые же подробные публикации, касающиеся этого события бунинианы, принадлежат автору настоящей книги²⁰³.

Вера Николаевна в письме к М.С. Цетлин в Нью-Йорк²⁰⁴, посланном, по-видимому, в двадцатых числах января 1942-го, сообщает:

Из новых приятных знакомых: Либерманы... Очаровательные люди, а он такой редкий талантливый человек, что я не встречала. Всегда ему хочется своей музыкой доставить удовольствие. Редкая простота при таланте. Но сейчас его жена только что перенесла серьезную женскую операцию, вероятно, дорого им это обойдется. Жаль, что здесь он не может применить себя. Вот кому следовало бы отдохнуть у Шурочки²⁰⁵. Мы с ними встречали Новый Год по старому стилю <13 января – М.У.>. Было очень приятно и вкусно, кое-что у нас оказалось, а кое-что они привезли. С ними была одна наша общая знакомая из Швейцарии, и она могла достать вкусных вещей, от которых у меня утром был припадок, но я тогда еще ничего не подозревала об язве.

Тогда же, 22 января 1942 г., В.Н. Бунина писала своей близкой французской знакомой Т.Д. Логиновой-Муравьевой²⁰⁶:

Мы очень мило встретили Новый Год по старому стилю. У нас были наши каннские новые друзья, Анна Никитишна Ганшина²⁰⁷ и супруги Либерман. Он пианист. Было мясо (на счастье), водка, посильная закуска, каннцы привезли пирог, бульон, торт, пряник, я достала gâteau du roi (рождественский сладкий пирог), печенья. Словом, поужинали так, как давно не ели, затем в салоне перед камином сначала просто сидели, а затем пили чай с вкусными вещами, а в промежутке Леня сварил глинтвейн. Часть ушла спать в полночь, и мы – m-me Ганшина, Либерман, Леня и я – просидели до 2-х часов, ведя очень интересные разговоры, и чего-чего мы не касались. Много говорили о музыке, литературе. Либерман умный и тонкий человек. Спать гости легли по-вагонному, сняв только верхнее платье. Настроение весь вечер было у всех хорошее, дружеское. Я, кажется, после родного дома никогда приятнее не встречала Нового Года. И, не сглазить, с этих пор и дома хорошая атмосфера²⁰⁸.

А.Б. Либерман 23 июня 1964 г. сообщил А. Бабореко:

Да, мы хорошо знали Ивана Алексеевича и Веру Николаевну. <...> Во время войны они жили в Grasse, а мы недалеко от Grasse – в Cannes, на юге Франции. Иван Алексеевич часто бывал в Cannes и заходил к нам, чтобы потолковать о событиях дня. Как сейчас помню жаркий летний день в августе 1942-го. Подпольная французская организация оповестила нас, что этой ночью будут аресты иностранных евреев (впоследствии и французские евреи не избежали той же участи). Мы сейчас же принялись за упаковку небольших чемоданов, чтоб скрыться «в подполье». Как раз в этот момент зашел Иван Алексеевич. С удивлением спросил, в чем дело, и, когда мы ему объяснили, стал настаивать на том, чтобы мы немедленно поселились в его вилле. Мы сначала отказывались, не желая подвергать его риску, но он сказал, что не уйдет, пока мы не дадим ему слова, что вечером мы будем у него.

Так мы и сделали – и провели у него несколько тревожных дней. Это как раз было время борьбы за Сталинград, и мы с трепетом слушали английское радио, совершенно забывая о нашей собственной судьбе... Пробыв около недели в доме Бунина, мы вернулись к себе в Cannes. В это время Иван Алексеевич был стопроцентным русским патриотом, думая только о спасении Родины от нашествия варваров²⁰⁹.

Сведения о самом пианисте А.Б. Либермане крайне скудны. Он оказался в тени своего более молодого земляка, тезки и однофамильца Александра Семеновича Либермана – знаменитого франко-американского художника, скульптора, денди, поэта, создателя эталона глянцевой журналистики XX в. Тем не менее, общую картину жизни А.Б. Либермана удалось, в конечном итоге, реконструировать.

Согласно документам, обнаруженным в берлинском Отделе компенсаций государственного агентства по вопросам гражданского регулирования²¹⁰ и в частности его собственному сделанному под присягой заявлению на немецком языке (Eidesstattliche Erklärung) от 1957 г.²¹¹, Александр Борисович Либерман родился в г. Стародуб Черниговской губернии 31 июля 1896 г., в еврейской семье. Там же в 1914 г. с отличием закончил местную гимназию (в документах имеется копия аттестата зрелости № 508 от 2 июня 1914 г.), после чего продолжил свое образование в Киевской консерватории, где учился искусству игры на фортепьяно у профессоров Беклемишева и Блюменфельда.

24 июня 1920 г. А. Либерман был «удостоен диплома на звание свободного художника», на основании свидетельства Художественного Совета Киевской консерватории за подписью ее директора Рейнгольда Глиэра, в котором указано, что он с отличием «выдержал публичное испытание по установленной для получения диплома программе» как в «главном, избранном для специального изучения предмете игре на фортепьяно (по классу профессора Беклемишева)», так и во второстепенных обязательных предметах». Однако в списке выпускников Киевской консерватории²¹² его имя не значится. Впрочем, в нем нет и имени Владимира Горовица, окончившего ее в том же году, с которым по свидетельству учеников А.Б. Либермана он был лично знаком.

После окончания Киевской консерватории Либерман работал на факультете фортепьяно ассистентом, а в 1921 г. пианист вместе с женой Стефанией («Стефа»), своей бывшей студенткой, посчитав за лучшее уехать из Советской России, перебрались на жительство в Берлине. Здесь Либерман шлифует свое мастерство у Бузони – выдающегося итальянского композитора, пианиста и музыкального теоретика, большую часть своей жизни проработавшего в Германии.

На одном из концертов Либерман познакомился с Эгоном Петри – также одним из учеников Ф. Бузони, в то время являвшимся уже его ближайшим сотрудником, ставшим впоследствии пианистом с мировым именем.

Два музыканта подружились, и Либерман стал совершенствовать свое пианистическое искусство у Петри. Вскоре Либерман был приглашен Петри на должность его ассистента в берлинскую Высшую музыкальную школу²¹³,

– где на основании выданного ему Прусским министерством науки, культуры и народного образования разрешения работал как «внештатный профессор в 1925-1926 гг.²¹⁴ Кстати, в 1925-1933 гг. штатным профессором одного из мастер-классов ВМШ был пианист Артур Шнабель²¹⁵.

Получить разрешение на работу и должность в именитом государственном учреждении для молодого, никому не известного беженца без гражданства, несомненно, было удачей, граничащей с чудом.

Интересно, что согласно Выпускному свидетельству, сохранившемуся в бумагах А. Либермана, он с осеннего семестра 1921 г. по летний семестр 1925 г. изучал правоведение в Берлинском университете им. Фридриха-Вильгельма. Однако и тогда, и впоследствии зарабатывал он себе на жизнь исключительно как преподаватель игры на фортепьяно. На этот счет, помимо его собственных заявлений, имеются указания в американских газетных статьях о нем 1950-1970-х. Поскольку Илья Маркович Троцкий имел двух дочерей – Татьяна (1905 г.р.) и Ольга (1908 г.р.), а в описи его имущества, вывезенного из Германии, значится комнатный рояль, можно с большой долей вероятности предполагать, что среди многочисленных берлинских знакомых семьи Троцких был и пианист-эмигрант Александр Либерман – популярный в зажиточных слоях берлинского общества учитель музыки.

В одиозной книге Тео Штенгеля и Херберта Геригка²¹⁶ «Лексикон евреев в музыке. С реестром еврейских произведений. Составлено по поручению имперского руководства

НСПГ на основе официальных документов, проверенных ответственными партийными работниками»²¹⁷ А. Либерман указан именно как преподаватель игры на фортепьяно.

Краткие документальные свидетельства о дате и месте рождения музыканта можно найти также в немецкой «Энциклопедии музыкантов, преследовавшихся при нацизме»²¹⁸, в американском «Регистре умерших»²¹⁹ и в списке пассажиров парохода, на котором А. Либерман прибыл из Гавра в Нью-Йорк²²⁰, сведения в который заносились непосредственно с его собственных слов.

В 1926 г. Эгон Петри ушел из ВМШ и уехал в Закопане (Польша). Вслед за ним Школу покинул и Либерман, который, добившись в 1930 г. от Прусского министерства науки, культуры и народного образования официального звания «преподаватель музыки», получил неограниченную возможность иметь частную преподавательскую практику, вести занятия в консерватории и на музыкальных семинарах. По утверждению А. Либермана его имя было широко известно в берлинских музыкальных кругах, где он пользовался высоким авторитетом и имел большое количество учеников²²¹. Судя по одному из документов 1950-х, как учитель игры на фортепьяно он был вхож в самые высокие слои берлинского общества. Годовой заработок А. Либермана в 1930-1933 гг. составлял 18000 рейхсмарок, при том, что доход среднего служащего или квалифицированного рабочего составлял тогда порядка 3600 рейхсмарок в год²²².

Счастливая и весьма обеспеченная жизнь четы Ли-берманов закончилась с приходом к власти Гитлера в 1933 г. Из-за проводимых нацистами планомерных акций бойкота евреев во всех областях общественной жизни А. Либерман потерял большинство своих учеников, а летом 1935 г. его и вовсе лишили права заниматься преподавательской деятельностью.

В этом же году, благодаря помощи известного хирурга В.А. Маршака, супруги Либерманы перебрались во в Францию²²³, в Париж, где получили вид на жительство, но! – без права работать в стране, и два года, по утверждению Либермана, существовали только на собственные сбережения.

Однако известно²²⁴, что в 1936 г. он читал лекцию «О технике фортепьянной игры» в парижском Русском музыкальном обществе, а в предисловии к книге А. Либермана «Комплексный подход к фортепиано»²²⁵ ее редактор и составитель Элинор Армер пишет, что:

Саша концертировал и преподавал вплоть до разгрома Франции в 1940 г., из-за которого Либерманам пришлось бежать на юг страны, в сравнительно доброжелательную <по отношению к евреям. – М.У.> итальянскую зону оккупации. Русский эмигрант Нобелевский лауреат писатель Иван Бунин был одним из друзей, которые предоставили им убежище.

Когда немцы оккупировали Париж и северную часть Франции, супруги Либерман перебрались на Лазурный берег, где давно уже существовала русская диаспора. Здесь Александр Либерман, как утверждает Михаэла Бенедикт, при посредничестве Артура Рубинштейна²²⁶, открыл в Ницце собственную музыкальную школу. С прославленным пианистом А. Либерман, возможно, впервые познакомился еще до революции, во время его концертов в Киеве²²⁷, а затем в 1930-х сблизился в Париже. Известно, что Алексей Гольденвейзер, перебравшийся к тому времени в США, «пытался достать Либерманам визу для въезда в США, но безрезультатно»²²⁸.

Ницца, вместе с другими близлежащими юго-восточными городами средиземноморского побережья Франции – Каннами, Грассом, Ментоной, входила в итальянскую зону оккупации, где итальянские военные отказывались подчиняться приказам об арестах и депортации евреев. Тысячи французских евреев бежали сюда после ноября 1942 г.²²⁹, поскольку «время от времени французская полиция, дабы ублажить немецкие власти, все же делала облавы в поисках коммунистов и евреев»²³⁰.

В дневнике Бунина, хранящемся в архиве Буниных в РАЛ, имеются записи за вторник 1 сентября 1942 г.:

Еврейские дни дошли и до нас. В Париже, говорят, взяли 40.000. Хватают по ночам, 1о минут на сборы. И мужчинам и женщинам бреют головы – и затем человек исчезает без следа. Детей отнимают, рвут их документы, номеруют – будет без роду-племени, где-то воспитают по-своему. Молодых евреек – в бардаки, для солдат.. У нас взяли уже, говорят, человек 700-800²³¹. <...> 25-го авг<уста> до Cannes <Канн> доехал с какой-то блядью, в такси, заплатил 50 фр<франков> (она – 250). Зашел к Л<иберманам>. Вечером они к нам²³², – и среду, 2 сентября 1942 г.:

Евреям (взятым) не дают пить²³³.

В сентябре 1943 г., после капитуляции Италии, немецкие войска заняли департаменты, входившие в итальянскую зону оккупации, и приступили к ее «зачистке». Повальные облавы, аресты и депортации евреев в лагеря смерти продолжались вплоть до освобождения Франции союзниками в июне-августе 1944-го²³⁴. В течение пяти месяцев было схвачено и депортировано около пяти тысяч евреев.

Когда итальянцев сменили немцы, условия жизни ухудшились, и Стефа сняла специальную комнату, в которой прятала Сашу <согласно объяснению самого Либермана²³⁵, Стефа достала фальшивые «арийские» документы, по которым числилась одинокой женщиной. – М.У.>. Он прятался в ней до конца войны, носил специальные мягкие тапочки, чтобы посторонние люди не могли слышать его шагов, не выходил на улицу в дневное время, а Стефа, находясь постоянно под угрозой <быть арестованной. – М.У.>²³⁶, выполняла все его поручения²³⁷.

С сентября 1943-го по сентябрь 1944 года супруги жили в условиях постоянной смертельной опасности и нищеты. Как вспоминал А. Либерман, естественно, было совершенно невозможно как-то зарабатывать. Мы жили в это время на выклянченном мороженом картофеле и гнилой моркови. И при этом в постоянном страхе, что нас в любой момент может обнаружить гестапо во время проведения очередной облавы. Вполне понятно, что мы не имели возможности получить медицинскую или зубоврачебную помощь.

После освобождения Франции супруги в сентябре 1944-го вернулись в Париж. Три года они перебивались с хлеба на квас – с работой было как никогда плохо. Наконец, списавшись со своим другом и учителем Эгоном Петри, преподававшем с начала 1940-х в калифорнийском Mills College, Либерман занимает у знакомых несколько тысяч долларов и, оставив жену в Париже, отправляется за океан. Летом 1947-го он приезжает в Окленд, где живет Петри, с надеждой на то, что старый друг и учитель устроит его на работу.

В статье «Эгон Петри и “петриоты”»²³⁸ со слов одного из петриотов рассказывается следующая история:

Эгон Петри, пригласив в свое время Либермана приехать в Окленд, впоследствии, из-за повседневной бытовой суеты об этом совсем забыл. Либерман, практически не говоривший тогда по-английски, имея на руках из имущества только несколько чемоданов, пересек всю Атлантику и 3000 миль континентальной части Соединенных Штатов и прибыл в Калифорнию. Когда же он, наконец, появился в доме Петри, тот, открыв дверь, в ответ на приветствие воскликнул: «Что случилось, Саша, что ты делаешь здесь?»

Этот анекдот, по свидетельству Михаэлы Бенедикт, рассказал ей ее учитель, один из первых выпускников класса Э. Петри-А. Либермана в Mills College, профессор Роберт Шелдон²³⁹. «Забывчивость» Эгона Петри, являлась, конечно, не более чем шуткой, ибо, как явствует из последующей судьбы Либермана, его старый друг был человеком благородным и ответственным. С лета 1947 г. Александр Либерман, практически не владевший английским²⁴⁰, стал преподавать вместе с Эгоном Петри в Mills College – одном из самых престижных музыкальном учебном заведении в Калифорнии.

Несмотря на все трудности новой жизни, Либерманы не забывали об Иване Бунине, доживавшем свои дни в Париже. Вплоть до кончины писателя они поддерживали с Верой Николаевной регулярную переписку. Помимо писем Александра и Стефы Либерман к В.Н. Муромцевой-Буниной²⁴¹, в РАЛ хранится сделанный ею 1958 г. набросок свидетельства на французском языке о тяжелой подпольной жизни Либерманов в Ницце. По-видимому, такой документ понадобился Либерманам как свидетельское показание третьего лица при оформлении ими компенсации у правительства ФРГ.

Где находятся ответные письма Бунина, неизвестно, поскольку архив А. Либермана до сих пор не обнаружен.

Гонимый по миру еврей-космополит Александр Либерман – вечный Ди-Пи, человек без гражданства²⁴² обрел в Калифорнии свою новую родину (он стал гражданином США 08 апреля 1953 г.), где в обстановке почета и уважения и скончался после тяжелой, но, к счастью, непродолжительной болезни²⁴³ в 1977 г. Урны с прахом Александра (Саши) и Стефании (Стефи) Либерман, которая пережила его на шесть с лишним лет, покоятся в колумбарии The Chapel of the Chimes в Окленде (Калифорния).

Александр Либерман ²⁴⁴

Окленд — Александр Либерман, именитый учитель фортепьяно, многие годы преподававший в регионе залива Сан-Франциско, скончался в воскресенье после непродолжительной болезни. Он родился неподалеку от Киева, учился музыке в Киевской консерватории, а во время Революции перебрался в Берлин. Там он стал профессором при берлинской Высшей музыкальной школе. Приход к власти нацистов заставил его перебраться сначала в Париж, а затем на юг Франции. Он прибыл в США в 1947 г. при содействии известного немецкого пианиста Эгона Петри, который преподавал тогда в Mills College, в Окленде. Либерман присоединился к коллективу сотрудников факультета «Миллс Колледжа» в 1950 г. и работал там все время, вплоть до своего ухода на покой в 1962 г. Затем, вплоть до недавнего времени, он давал частные уроки и многие концертные исполнители перед своим выступлением приходили к нему на репетицию, чтобы отточить свое мастерство. Он жил вместе со своей женой Стефанией. По просьбе семьи никаких прощальных церемоний проводиться не будет.

Примечание

1 Аvпі Н. Argentina and the Jews: A History of Jewish Immigration . Tuscaloosa, 2002 (Judaic Studies).

2 О бароне M. де Гирше и ЕКО см. также в РЕВА: Путятова Э. Эмиграция евреев из России в Южную Америку в конце XIX -начале XX вв. Кн. 3. Иерусалим; Торонто; СПб., 2009. С. 9-23; Базаров В. Воспоминания старого колониста. Описание жизни и деятельности Йозефа Эйдмана за годы 1904-1951, прожитые им в Аргентине. Кн. 4. Иерусалим; Торонто; СПб. 2010. С. 17-25; Заблоцки Э. История колонии «Маурисио»: два свидетельства. Кн. 7. Торонто; СПб. 2013. С. 22-37.