Текст книги "Неизвестный Троцкий (Илья Троцкий, Иван Бунин и эмиграция первой волны)"

Автор книги: Марк Уральский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 41 страниц)

Страсть к античности и архитектурным шедеврам, похоже, делает Т. Варшер нечувствительной к социальной проблематике, судьбам простых людей, теряющих свои жилища и средства к существованию. В корреспонденциях Варшер простой народ – не более чем мелкое препятствие на пути реализации великих градостроительных преобразований, осуществляемых тщеславным Муссолини:

Так ли уже изменился Неаполь за почти 30 лет, что я знаю его? Конечно, очень изменился. Рядом с почтой, о которой я уже писала, выросли и другие огромные здания. Здание Неаполитанского банка – чудо современного архитектурного искусства: один этаж сплошь стеклянный. <...> Но дело не только в новых зданиях. Изменились обычаи. Нет страшных старух, считавших, что улица – продолжение их квартир, нет мальчишек – пристающих к иностранцам... нет оглушительного крика торговцев – и не слышно больше выстрелов – бичом – этим искусством славились и гордились неаполитанцы, – ведь уже и извозчиков почти не осталось¹³³.

Здесь необходимо заметить, что фигура Муссолини, в отличие от Гитлера, привлекала в 1930-х симпатии многих европейских интеллектуалов консервативных убеждений. В первую очередь следует упомянуть знаменитых в то время английских писателей и публицистов X. Беллока и Честертона. Последний, например, в 1929 г. встречался с Муссолини, хвалил его как человека, но не защищал фашизм как движение, хотя утверждал, что лучше чернорубашечники, чем плутократы. Честертон предпочитал одобрительно молчать о Муссолини и тоталитарной диктатуре Франко, однако резко отрицательно относился к Гитлеру, не принимая его антисемитизм и беззаконие¹³⁴.

Муссолини, в первое «фашистское десятилетие» (1926-1936 гг.) позиционировавший себя католиком-традиционалистом, поборником национальной стабильности, в 1938 г. по настоянию Гитлера ввел в стране «расовые законы». Однако, в отличие от нацистской Германии, их исполнение повсеместно саботировалось на местах, и до немецкой оккупации Северной и Центральной Италии в сентябре 1943-го ни один еврей на контролируемых итальянцами территориях не был депортирован в немецкие лагеря уничтожения¹³⁵.

Из известных деятелей русской культуры в эмиграции симпатии к «великим диктаторам» того времени – Муссолини, Франко, Пилсудскому, публично демонстрировал близкий знакомый Т.С. Варшер – Мережковский – вселенский христианин и «христианский анархист», возомнивший себя

<...> предтечей грядущего Царства Духа и его главным идеологом. Иными словами, в его представлении они (вожди – М.У.) должны были нуждаться в нем, а не он в них. Диктаторы, как Жанна д’Арк, должны были исполнять свою миссию, а Мережковский – давать директивы¹³⁶.

В начале 1930-х Д. Мережковский, старавшийся обрести покровительство дуче, жил по приглашению последнего в Италии. Он трижды встречался с Муссолини: 4 декабря 1934 г., 28 апреля и 11 июня 1936 г. В итоге итальянское правительство оплатило пребывание Мережковского в Италии для работы над исследовательско-биографической книгой «Данте» (на итальянском: Болонья, 1938; на русском: Брюссель, 1939). Во время пребывания в Риме супруги Мережковские все время «находились под контролем политической полиции»¹³⁷. Живя в «Вечном городе», они часто виделись с Вячеславом Ивановым – своим старым товарищем из стана русского символизма, и его хорошей знакомой Т.С. Варшер, с которой Гиппиус состояла в переписке с конца 1920-х по конец 1930-х.

С редкой для нее дружественностью и теплотой Гиппиус писала в 1937 г. в статье «Душа живая (К юбилею Т.С. Варшер)»¹³⁸, машинописная копия которой с пометками И.М. Троцкого хранится в его YIVO-архиве:

<...> нельзя, невозможно не завидовать ее энергии, силе жизни и глубине сердца, не говоря уже о какой-то общей талантливости ее существа. Мы оба, я и Мережковский, благодарны судьбе за встречу с ней.

Однако «оба» – это всего лишь фигура вежливости по адресу юбилярши. В действительности дружила Варшер только с Зинаидой Гиппиус, поскольку Мережковский ее не выносил – она раздражала его своими бесконечными рассказами об археологии¹³⁹.

Что же касается собственно Татьяны Варшер как человека и гражданина, то итальянский фашизм она, скорее всего, воспринимала не «идеологически», а сквозь призму своего профессионального увлечения античной культурой. Для нее было чуждым видение фашизма Муссолини в контексте провиденциальных мечтаний Мережковского или идей другого духовного вождя русского символизма – Эмилия Метнера, считавшим его «социальным эквивалентом возрождения через психотерапию личности»¹⁴⁰. Прежде всего Варшер была «ученой женщиной» – археологом и специалистом по античной истории. Итальянское же фашистское правительство, заинтересованное в изучении истоков нации, открыло несколько специализированных исторических институтов общенационального значения: Институт новой и новейшей истории, Институт древней истории, Институт нумизматики, Институт истории средневековья, Институт истории Рисорджименто. Все это сопровождалось существенным расширением бюджетных ассигнований для исторических научных учреждений. При всех своих различиях в идеологии и политике все тоталитарные страны Европы (нацистская Германия, Италия, Испания, СССР) стремились превратить научные разработки, в первую очередь гуманитарной направленности, в свое идеологическое орудие. Министерство национального воспитания Италии, например, открыто требовало, чтобы исторические исследования в Италии были, наконец, направлены в русло того единства директив, которое составляет фундамент, необходимый для развития исторических наук и для нашего освобождения от иностранной культуры¹⁴¹.

Несмотря на ангажированность итальянской гуманитарной науки того времени, ее нацеленность на изучение артефактов Римской империи несомненно импонировала Т.С. Варшер, а идеологическую компоненту официального интереса к истории античности она не замечала или (как это наблюдалось и в научном мире СССР) воспринимала как своего рода неудобство, с которым нужно мириться и аккуратно обходить.

По заказу итальянского правительства Варшер работала, в частности, над «Топографическим кодексом Помпей» («Codex topographicus pompejanus»), до сих пор являющимся классическим научным пособием в своей области. Что же касается собственно муссолиниевской «доктрины фашизма», то маловероятно, чтобы горячей поклоннице либеральных демократов П.Н. Милюкова и М.И. Ростовцева были по душе антиперсоналистский пафос тоталитаризма, «стройность и четкость фаланг новых цезарей».

Большую часть своей жизни Татьяна Варшер посвятила изучению раскопок Помпеи и Геркуланума, а также исследованию античной истории в период расцвета этих городов. В этой области ее творчество плодотворно и разнообразно. Она опубликовала на немецком языке туристический «Путеводитель по помпейским руинам»¹⁴², который в 1930 г. перевела и издала на английском «Помпеи за три часа»¹⁴³; создала подробную фотографическую документацию помпейских археологических раскопок, уделив особое внимание изобразительным мотивам их живописи (большинство фотографий датировано 1942 годом); составила в 1940-1942 гг. до сих пор, к сожалению, неопубликованный «Catalogo illustrate degli affreschi del Museo nazionale di Napoli» («Иллюстрированный каталог фресок Государственного Музея Неаполя») и монументальный «Codex topographicus pompejanus» (состоящий из 25 томов) – над ним она работала с начала 1920-х и до конца жизни¹⁴⁴.

16 мая 1957 г. в нью-йоркской газете «Новое русское слово» была опубликована статья И.М. Троцкого «Татьяна Варшер (К 50-летию ее научной и литературной деятельности)». Читаемый сегодня, текст, написанный в манере «юбилейного панегирика», выглядит на удивление сухим и отстраненным. Поздравляя юбиляра, автор мало говорит о ней от себя лично, довольствуясь определениями общего характера: «кипучий темперамент», «неуемная энергия», «жизнерадостность», «творческий пыл», «задор молодости» и т.п. При этом он опускает даты и другие «знаковые» биографические подробности жизни Т.С. Варшер, хотя добросовестно перечисляет имена археологов и историков античности, которые высоко оценивали ее научные достижения. Текст юбилейной статьи выглядит достаточно странно, поскольку И.М. Троцкий, как уже упоминалось, был не только знаком с Татьяной Сергеевной с начала 1920-х (факт, который она подчеркивает в своем личном обращении к нему, публикуемом ниже), но и, как явствует из тональности ее письма, поддерживал с ней весьма дружеские отношения. Более того, статью Зинаиды Гиппиус «Душа живая», судя по карандашным пометкам, Троцкий читал очень внимательно; по всей видимости, ему было важно уяснить, какие именно характеристики женщины-ученого выделила в качестве наиважнейших женщина-литератор – их общая знакомая, признанный мастер литературного портрета, известная своим острым глазом, у которой, по меткому определению современника-рецензента¹⁴⁵:

Хороши не только чрезвычайно своеобразные описания, но и замечания в сторону, всегда умные, часто злые и насмешливые.

В своей статье И.М. Троцкий цитирует З.Н. Гиппиус очень выборочно, поэтому приведем заинтересовавший его отрывок полностью:

Для русского человека быть в Риме и не видеть Татьяну Варшер гораздо непростительнее, чем не видеть Папу. Кто она? Ученая женщина? Да. Но если б она была только это, или даже если б походила, главным образом, на «ученую женщину» в обычном представлении, мне, портретисту, описателю «Живых лиц», нечего было бы о ней сказать. О ее работах, ученых заслугах в археологии, уже достаточно писалось специалистами: пусть они и продолжают, у меня же своя специальность.

«Самое интересное в мире, – говорю я в одной из моих статей, – это “живой человек”. Весь, как он есть, настоящий, с его душой, с его талантом, с его ошибками, с его особенностями... ведь каждый – единственный». Я и теперь так же думаю, но это относится, конечно, только к живому человеку: есть, и очень много, полумертвых, даже совсем мертвых, таких, чьи души по слову давно мучаются в аду, пока тела их пребывают на земле. Татьяна Сергеевна Варшер именно тем и пленяет, что она «живой» человек в самой высшей степени. В нее попало столько бергсоновского élan vital¹⁴⁶, что не всякий бы с ним справился, да и сама она не всегда справляется. Во всем, за что она ни берется, или что на пути не встречается – от главного, научной работы, которой она живет, до журналистики, и даже вплоть до мелочей жизни, – решительно во всем чувствуется эта ее бурная сила. Если, в отдельных случаях жизни, взрывы бывают не в меру того или другого обстоятельства, то надо признать, что лишь эта сила и способность взрывов могли помочь Т.С. в ее борьбе с жизнью, с судьбой, сохранить ее «живым человеком», и ее труд.

Но и другое еще хранило и хранит Татьяну Сергеевну: это неутомимая и неутолимая, откуда-то из глубин сердца идущая, – доброта. Не та quasi христианская доброта, ровная с холодком, <...> а тоже бурная, страстная, личная, похожая, если уже сравнивать, на «расширенное материнство». Так она относится ко многим из своих учеников и учениц, местных или группами приезжающих из различных стран, чаще из Англии. Эта молодежь – не праздные туристы. Т.С. часто сопровождает их в Помпеи, – «царство Варшер», как я говорю иногда, смеясь. Некоторые из этих молодых англичан остались с ней и до сих пор в самых милых отношениях, пишут ей из Англии. Но не этих одних принимает в душу Т.С. Достаточно ей столкнуться с каким-нибудь человеком в несчастьи, временном или постоянном (эти – чаще бывают русские) – она, если ей симпатичен, начинает действовать не жалея сил и времени, бегает по Риму, пишет письма, а пока пристраивает «усыновленного» к себе, делится своим куском хлеба. А кусок этот очень невелик...

Метафора «неутомимая и неутолимая доброта, похожая на расширенное материнство», в тексте Гиппиус подчеркнута Ильей Троцким особым образом. В своей статье он пишет, что

«Расширенное материнство» Т.С. ярко проявилось в печальную эпоху кровавого разгула нацизма в оккупированной гитлеровцами Италии. Татьяна Варшер, часто с опасностью для жизни, оказывала посильную помощь жертвам наци-фашистского террора.

Несмотря на явно комплиментарную оценку личности Варшер:

ни годы, ни лишения, ни эмигрантские мытарства не охладили ее темперамента, не обескрылили творческого полета ее мысли,

– предыстория написания этой статьи связана с интригой, касающейся самой репутации юбиляра в глазах русской эмиграции в США.

Как уже отмечалось, после окончания Второй мировой войны в эмигрантской среде не утихали обвинения тех или иных литераторов в коллаборационизме или симпатиях к нацизму. Надо признать, что такие обвинения были, порой, следствием и межличностных конфликтов – склок, ссор и обид, всегда раздиравших русское эмигрантское сообщество. Фигурантами в делах подобного рода стали, в первую очередь, знаковые фигуры из числа пережившей лихую годину писательской братии: Георгий Иванов, Нина Берберова и Иван Шмелев. Если Берберовой и Г. Иванову и удалось доказать беспочвенность выдвинутых против них обвинений, то Шмелеву отмыться добела не удалось, и для таких людей, как, например, Иван Алексеевич Бунин, он до конца своих дней остался «сукой замоскворецкой»¹⁴⁷.

Последним из подобного рода разборок является, повидимому, инцидент 1956 г., связанный с обсуждением нью-йоркской эмигрантской общественностью книги В.С. Варшавского «Незамеченное поколение» и отчетом Ильи Троцкого об этом событии, опубликованном в «Новом русском слове»¹⁴⁸. В нем, утверждая, что лично ему

книга многое дала и объяснила, вскрыв психологию целого поколения, блуждавшего по социальной периферии эмигрантского быта, в поисках какой-то своей правды,

– И.М. Троцкий одновременно отметил:

Д.Д. Григорьев, один из деятелей солидаризма¹⁴⁹, выступил с покаяниями, пытаясь оправдать свою организацию в легкомысленном увлечении нацистской идеологией. Говоря о книге Варшавского, он свидетельствует, что последний беспристрастно и правильно обрисовал путь развития его организации, не скрывая ее увлечения тоталитаризмом. – Казавшаяся сила, подчеркивает он, стройность и четкость фаланг новых цезарей пленила воображение новых эмигрантов, живших на обломках развалившейся империи, в часто недружелюбном мире. Эти юные эмигранты долго не замечали за стройными, стальными рядами нацистов черной духовной бездны¹⁵⁰.

Сам Дмитрий Григорьев тут же поспешил отмежеваться от подобного рода оценки его выступления. Он обратился к главному редактору газеты М.Е. Вейнбауму с опровержением:

Глубокоуважаемый Марк Ефимович, в отчете Ильи Троцкого о симпозиуме <...> по поводу книги В. Варшавского «Незамеченное поколение» <...>, говорится, что я как «один из деятелей солидаризма выступил с покаяниями, пытаясь оправдать свою организацию в легкомысленном увлечении нацистской идеологией». Это заявление г-на Троцкого ошибочно, с «покаяниями» я не выступал, а сказал, что автор беспристрастно и правильно обрисовал путь развития организаций, созданных его поколением, в частности, НТС, не скрыл и их увлечения тоталитаризмом, но отметил извечное мистическое стремление русской студенческой молодежи служить высшему общечеловеческому идеалу и высшей Правде¹⁵¹.

Дальнейшего развития на страницах «Русского слова» эта тема не получила, по-видимому, вследствие ее фактической исчерпанности: большинство фигурантов уже к этому времени отошло в мир иной и вопрос из актуального превратился в предмет научного исследования.

Волны обвинений в симпатиях нацизму не обошли и Татьяну Варшер, чьи похвалы Муссолини и долголетнее тесное сотрудничество с итальянскими и немецкими научными учреждениями, находившимися под жестким контролем фашистов и национал-социалистов, были в свое время, без сомнения, замечены многими и в том числе И.М. Троцким. Об этом свидетельствует письмо Татьяны Сергеевны, посланное ею их общему с Троцким старому знакомому – Алексею Жерби, в то время тоже проживавшему в Нью-Йорке и сотрудничавшему с «Новым русским словом»:

Via Cino da Pistoia 9 18.04.1957 Roma 8-17 T. Warscer

Христос Воскресе, дорогой Алексей Григорьевич!

По случаю Пасхи – надеюсь, Вы не пошлете меня ко всем чертям! Илья Маркович упорно не отвечает мне на письма! И потому приходится надоедать главным образом Вам. Вчера пришла статья Н.И. Яблоновской¹⁵², – я ей вполне удовлетворена – хотя там есть неточности <...>. Но я перевела эту статью – сначала своему ученику – американцу¹⁵³ (ему скоро будет 30, – он уже назначен assistent professor с осени 1957 – а затем итальянскому профессору; и они остались статьей крайне недовольны. Они говорят – что <в ней> пишут о даме, которая за 46 лет работы «скомпилировала» 48 томов! «А где же ваше творчество, где разрешение проблем!»

Кодекс¹⁵⁴ я начала писать в 1930. До осени 1938 г. все тома прошли через цензуру Ростовцева. Затем мне удалось послать ему <еще> 5 томов. А затем война, а затем болезнь Ростовцева...

Дело не только в том – (Вы уже писали мне не скромничайте – а ложная скромность = (если не хуже) самомнению) – дело не в том, что знаменитый профессор Paolo Mingazzini (Паоло Мингаццини), <когда> подошел к полкам, заставленным моими фолиантами – сказал: «Не могу себе представить, что это работа двух рук! Мне кажется, что тут работала целая комиссия!»... Не только в этом дело, а в том, что на каждом шагу – приходилось ставить и решать проблемы (Ростовцев писал: а их – легион). Конечно – больше ставить! Так, например, – вопрос об эволюции дома; я поставила разрешение этого вопроса не только в связи с изобретением стекла, но и с проведением водопровода. Оконное стекло и водопровод – в конце I в. по Р. Хр. – сделали ненужным атриум! Это специальный вопрос – но я и читала и слышала: «Как окончательно установила Т. Варшер».

Затем – реализм в живописи. Ростовцеву было 23 года, когда он, описывая только что открытый дом Веттиев¹⁵⁵, заговорил о реализме во фресковой живописи. Я этот вопрос разработала – напри<мер>: в саду дома стоит огромный dolium = терракотовая кадка. Дом был раскопан в 1829 г. Раз десять писали о том, что эта кадка попала <сюда> случайно, – внутренний сад перестраивался, кадка была с цементом. Я нашла такие dolia – в живописи – и указала на то, что кадка была с пальмой, и таких кадок было 4 – в каждом углу, и место кадки было обозначено – камушками, положенными кругом. <...> И таких – проблем – действительно, легион.

Теперь о работах моих учеников. Я беру только двух: George Kenneth Воусе – Corpus Lararium¹⁵⁶. Наши «киоты» происходят от них. <...> Книга Воусе считается классической. <...> Lawrence Richardson – теперь профессор Yale University¹⁵⁷.

Далее в тексте письма большая лакуна, поэтому содержание можно восстановить лишь по смыслу, исходя из отрывочных фраз о работе Lawrence Richardson по идентификации художников на росписях Древней Помпеи, Геркуланума и Стабии, которые, к сожалению, все анонимные, лишь только один художник расписался, и – по иронии судьбы – самый плохой! Имен других мы не знаем¹⁵⁸

После рассказа о научных успехах своих учеников Баршер вспоминает о своем «первом общественном выступлении» – ее публичной отповеди профессору И.А. Шляпкину, позволившему себе в одной из своих лекций на Бестужевских курсах антисемитские высказывания. Эту историю, получившую тогда неожиданно большой общественный резонанс¹⁵⁹, Бартер описывает и в другом своем письме (см. ниже письмо Т.С. Бартер к А. Жерби от 5 апреля 1957 г.). Здесь же она, как важный «курьез», отмечает, что <...> в 1918 г. <...> в Литературной столовой ко мне подошел Шохор-Троцкий (математик), представился мне и сказал, что он помнит о моем выступлении: барон Гинзбург¹⁶⁰ прислал мне тогда в кассу бедных студентов 500 рублей и о случае было известно в еврейских кругах Петербурга. Если в статье обо мне будет рассказано об <этом> моем первом общественном выступлении – я буду рада.

<...> В Н<овом> р<усском> с<лове> – 1о октября 1950 года есть статья «70 летие Т.С. Варшер-Сусловой»¹⁶¹. Суслову надо отставить – будут говорить, что я родственница большевику¹⁶². И, ради Бога, ничего не говорите о моем тяжелом материальном положении. У меня хорошая квартира, я живу с приемной дочерью, на прокормление <...> более или менее хватает. А когда присылает «Литературный фонд» – хватает и на другое необходимое. А воззвание кончится тем, что кто-нибудь пришлет 2 доллара, – а унижений на 1000.

И.М. Троцкому я пошлю письмо Halperin'а¹⁶³ – так, чтобы навсегда покончить со сплетней – клеветой, что я была наци. Откуда это исходит – я, конечно, знаю. Это грязь, – в ней не надо копаться, согласно русской пословице «не тронь... не завоняет».

Простите, что отняла у Вас много времени.

Преданная Т. Варшер

Приписка:

Мой любимый американский ученик прислал мне денег специально на почтовые расходы! Материалы высланы на Ваше имя 25.03.

Среди бумаг И.М. Троцкого письма Halperin'а не обнаружено, зато имеется предыдущее письмо Т.С. Варшер к

А. Жерби – от 5 апреля 1957 г., в котором говорится следующее:

Дорогой Алексей Григорьевич, итак я опять потерпела неудачу в Н<овом> Р<усском> С<лове> – конечно, дело не в том, что нет места, – а в чем я не знаю! <...> Я и написала гл<авным> обр<азом> для того, чтобы окончательно убедиться в том, что г. Вейнбаум меня печатать не желает. Ну и не надо!

Кстати, – я сейчас понемногу готовлюсь к смерти: уничтожаю письма. (Письма Ростовцева сохранятся в Американской Академии в Риме¹⁶⁴) нашла письмо Алданова – поздравление к 30<-летнему – М.У.> юбилею; но главное – нашла письмо еврея-журналиста Halperin'а – он был в концентрационном лагере, и я послала ему теплую одежду (не помню что) и денег (не помню сколько). А главное: лагерь был расположен под горой¹⁶⁵, а на горе была вилла принчипе Doria Pamphil¹⁶⁶ <...> Они посылали еду заключенным евреям. У меня были связи с Doria... и они посылали <...> рационы и по моему списку. Князь Doria и Mussolini были ярыми врагами, – одно время Doria был тоже в концентрационном лагере. Но – за несколько месяцев до немецкой оккупации – был освобожден. Что касается до немцев, то они вошли в его дворец с главного входа, а Doria – с женой, сестрой и дочерью, вышли с другого входа, и пошли в Ватикан, где их ждали. Жена Doria (теперь покойница)¹⁶⁷ была раньше его инфермьершей¹⁶⁸, она его выходила, и он женился на ней. Это была милейшая <особа> и я с ней встречалась у моей приятельницы-англичанки. Она тяготилась своим положением – жены одного из первых аристократов, несметно богатого Doria.

Пишу Вам об этом, чтобы Вы поняли, как все это случилось.

Об Алданове я боялась писать – все же я его мало знала.

В «Биржевых ведомостях» был сотрудник Измайлов¹⁶⁹ – <я> с ним познакомилась в Литературной столовой. Так вот, у Измайлова были стихи о том, как человек писал воспоминания о великих людях, с которыми он был знаком. <...> Смысл их таков. «Стоял я у витрины, и рядом со мной стоял человек, и тоже рассматривал вещи в витрине. И вдруг он закричал: «Черт косолапый, наступил мне на самый любимый мозоль!» Смотрит, – а это сам Достоевский!»¹⁷⁰

Помните Вы, как в Суворинском театре¹⁷¹ поставили юдофобскую пьесу «Контрабандисты»¹⁷². <...> одним словом – скандал в большом размере.

С этой историей связано мое первое общественное выступление. Проф<ессор> Шляпкин, ни к селу, ни к городу, – на лекции по древней русской литературе расхвалил «Контрабандистов».

На следующую лекцию собрались все бестужевки, кот<орые> были в здании. Мне поручили сказать ему слово. Когда он вошел, я встала и громко и отчетливо сказала: «Мы собрались не для того, чтобы слушать Вашу лекцию, а чтобы выразить Вам общественное порицание по поводу Вашей первой лекции», – потом что-то я сказала о славянофилах... а заключила речь словами: «Имейте в виду, что слово жид – совсем не парламентское слово!!» Мне было 20 лет, я была на IV курсе, была фанатической ученицей Ростовцева. Меня должны были исключить, но меня отстоял Ростовцев, да и Шляпкина заставили профессора сознаться, что он зарвался.

Как видно из писем Т.С. Варшер, она была отнюдь не лишена честолюбия и, несомненно, надеялась, что если не Троцкий, то Жерби напишет о ней подробную статью. Однако А. Жерби передал ее письма вместе с биографической справкой, заметкой Варшер о М. И. Ростовцеве и Ростовцева о Т.С. Варшер Илье Троцкому. Несомненно, сделано это было для того, чтобы обелить имя Варшер в его глазах, поскольку тот, будучи секретарем «Литературного фонда», имел непосредственное отношение к изысканию и распределению средств, направляемых фондом в помощь нуждающимся литераторам, деятелям культуры и ученым из числа русских эмигрантов. В любом случае юбилейный панегирик Т.С. Варшер – но не обстоятельная статья о ее жизни и деятельности, как того желала юбилярша – был написан для «Нового русского слова» именно И М. Троцким.

Как явствует из пометок Троцкого, заметку Варшер о Ростовцеве он проштудировал весьма внимательно, хотя и не использовал в своей статье весь этот материал:

Мое самое яркое воспоминание о М. И. Ростовцеве

Было это осенью 1934 г. Ростовцев с женой и я были в Помпеях. Директор раскопок Matteo della Corte¹⁷³ пригласил нас к обеду. Della Corte тоже замечательный ученый: лучший знаток, а главное, чтец надписей. «Он чудотворец, – говорил о нем Ростовцев. – Для нас с вами несколько царапин на штукатурке стены, a Della Corte читает целое стихотворение, или, по крайней мере, глубокомысленное изречение уличного гуляки». <...> перед нашим приходом принесли из раскопок драгоценную находку: несколько обугленных деревянных табличек. Эти таблички (самая богатая находка имела место в 1875 г., в доме банкира, или просто дельца Цецилия Юкунда¹⁷⁴) – обычно коммерческие: векселя, расписки и контракты. Della Corte и Ростовцев читали их – как обыкновенные смертные читают газеты: быстро, быстро, одну табличку за другой. И Ростовцев стал давать комментарии. Тут были цитированы законы, историки, постановления сената. И все это без всяких справочников, без единой книги. В руках были таблички, а книги – в мозгу Ростовцева.

В октябре Della Corte исполнится 8о лет¹⁷⁵. Он в отставке, но продолжает работать. <...> И когда я приезжаю в Помпеи – мой первый визит к Della Corte и его жене. И больше всего гордится Della Corte фотографиями, где он снят вместе с Ростовцевым.

«Чем я больше всего горжусь»

Мне было 19 лет¹⁷⁶. Я была бестужевкой. Я прочла свой реферат Семейный культ в римской религии – что-то весьма ученое! После реферата мы пошли пить чай к Ксене Бондаревой: среди нас она была богачкой и могла позволить себе роскошь – пригласить 12 человек. Она не решилась пригласить Соню Кульчицкую: для нас было ясно, что она <...> будущая жена Ростовцева и что Ростовцев будет у нее¹⁷⁷. Во время чаепития я громогласно заявила, что Ростовцев, когда ему будет не 29 лет, а 39, будет одним из самых знаменитых профессоров в России. Многие отнеслись к этому <предсказанию> скептически...<...>

В 1928 г. <когда> я работала в Помпеях, совершенно неожиданно приехал Виламовиц-Меллендорф¹⁷⁸ – наш полубог. В первый же вечер Виламовиц мне заявил: «В ком я не ошибся, так это в Ростовцеве... Я его встретил в 1904 году... Сколько лет ему было?» – «34», – говорю я. – «Значит теперь ему сколько?» – «Скоро будет 58». – «Ну, так знаете, я ему сказал: “Ну, Ростовцев, со временем Вы будете первым историком в мире”... И вот теперь я могу его только приравнять по значению, разве только с моим тестем!».

Тестем Виламовица был Теодор Моммзен. Вскоре после этого Виламовиц печатно назвал Ростовцева первым историком в мире. (Смотрите мою статью – Академик М. И. Ростовцев – в Посл<едних> нов<остях>).

Итак, И.М. Троцкий получил письмо Варшер к Жерби с прилагаемыми к нему материалами где-то во второй половине апреля 1957 г. и, судя по всему, сразу же связался с отправителем. Из ответного письма ясно, что он испрашивал фотографию Т.С. Варшер и осведомлялся о статье про нее, опубликованной семь лет назад в том же «Новом русском слове»:

Дорогой Илья Маркович, нет у меня фотографии, а – делать новую – надо ждать четыре дня. Это репродукция с портрета – 1940 – я мало изменилась. Посылать старую фотографию – смешно, а репродукцию с портрета знаменитой художницы – можно (Фалилеева-Качура¹⁷⁹). Тут действительно я. Портрет был на выставке и заслужил всеобщее одобрение. Статья обо мне в вашей газете 1950 <г.> 1о октября – точная. Только в Codex'е не 1000, а тысячи фотографий. <...> Ваша Т. Варшер.

Затем, уже после публикации статьи, когда несостоятельность обвинений стала очевидна и справедливость, благодаря авторитетному перу И.М. Троцкого, восторжествовала, Т.С. Варшер посылает ему благодарственно-комплиментарное и одновременно слезно-просительное письмо.

Дорогой Илья Маркович, не знаю, как Вас благодарить и за статью и за письмо. <...>

Царство небесное Анастасии Филипповне Райсер¹⁸⁰, <но> это она поступила опрометчиво. Она сообщила мне, что члены Литфонда говорят, что я была наци. Думаю, что таковой донос мог быть. Источник его грязный. Я сама, по глупости, ввела эту особу в нашу среду. Но раз Вы пишете, что об этом не говорили среди сотрудников Н<ового> Рус<ского> Сл<ова>, а главное, в своей статье написали, что я «часто с опасностью для жизни оказывала помощь жертвам наци-фашистского террора», то вопрос – кончен. Конечно, больно мне, что М.Е. Вейнбаум не напечатал ни одной моей строки в послевоенный период! А до войны перепечатывал мои статьи из «Сегодня» и «Последних новостей»!

Сейчас приехал в Рим профессор Арм<ин> Ник<олаевич> фон Геркан – сейчас в отставке – директор Германского Археологического Института в Риме. Он знает меня, как Вы, с 1922 г., т.е. еще с Берлина. Он готов был написать письмо в Литфонд, что в Гер<манском> Инст<итуте>было четверо наци: оба швейцара (портье), кассир и второй директор. Они подняли вопрос о моем исключении из института... и Геркану трудно было отстоять меня¹⁸¹. Он же – как только узнал, что я скрываю еврейку – вытащил из кошелька 2000 лир, тогда это было 100 дол<ларов>. А потом мы сумели достать фальшивый паспорт и Клара Ха-кельсон¹⁸² – рижанка – давала уроки немецкого языка, и жила своим трудом.

Но теперь кончено! Райсер нет в живых, Вы громко объявили, что я помогала жертвам нацизма – значит беспокоиться не о чем. Сам Геркан вырос в Риге и хорошо говорит по-русски. Ему чрезвычайно понравилась Ваша статья. А мои русские друзья в Риме в восторге от нее. <...>

Итог – Вы старше меня, и Жерби тоже старше меня. Не знаю, как Марк Слоним¹⁸³! Во всяком случае – он не первой молодости. И вот я прошу вас троих – думать обо мне. Я кончаю свою жизнь в Италии, где нет пенсии старикам. У меня только одна пожизненная пенсия 10.ооо (16 дол<ларов>), от World Churches¹⁸⁴. Работать больше того, чем я работаю, я не могу. За работу я имею 30 дол<ларов>, из которых я плачу и за бумагу, и за фотографии. Жить мне осталось немного – и потому я недолго буду обременять Литфонд. 50 долларов огромная помощь, но, к сожалению, у меня совершенно неожиданные расходы: рядом поселилась семья с десятимесячным ребенком. Он кричит день и ночь. Дома так построены, что решительно все равно, ревет ли ребенок у вас в комнате или за стеной. Над головой день и ночь бегала сумасшедшая американка на железных каблуках. Мы берем верхнюю квартиру – penthause – без соседей, ни с боков, ни над головой! (Американка неожиданно уехала). Это единственное решение вопроса, единственная возможность продолжать мою ученую работу: меня не будут будить ни в 2 часа ночи, ни в 2 часа дня – когда хочется хоть на часок прилечь и заснуть. <...> Правлению Литфонда я напишу отдельно.

Назад к карточке книги "Неизвестный Троцкий (Илья Троцкий, Иван Бунин и эмиграция первой волны)"