Текст книги "Неизвестный Троцкий (Илья Троцкий, Иван Бунин и эмиграция первой волны)"

Автор книги: Марк Уральский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 41 страниц)

Судя по тексту статьи Троцкого, Пиранделло – человек импульсивный и говорливый, свел беседу с русским журналистом к пространному монологу главным образом о себе самом. В сущности, Троцкий вопросов перед писателем не ставил, за исключением банального: «Что сейчас пишете?», – на который Пиранделло ответил весьма подробно:

Пишу много... Закончил две пьесы <...>. <Одну на днях поставили в Цюрихе. <...> имела большой успех. <Другая> пойдет вскоре в Милане. <...> Беллетристику, конечно, не забросил. Но предпочитаю драматическую форму, ибо считаю ее высшей формой творчества. <...> Ведь я остаток жизни решил посвятить театру. Уж если себя чему-нибудь посвящать, то так, чтобы и перед потомством не краснеть. Ведь мы писатели – народ тщеславный. Печемся о славе не только при жизни, но и за гробом.

Последнее высказывание так понравилось русскому журналисту, что он не поскупился на комплимент в адрес симпатичного ему писателя:

Мысль честная и верная. Но кто из ныне здравствующих писателей готов сознаться в этой маленькой писательской слабости?

Затем, как и должно убеленному сединами метру, Пиранделло похвалил итальянский литературный молодняк:

В Италии сейчас народились молодые писатели и драматурги, которых за границей не знают. А жаль! Есть среди них большие мастера, которые нас – стариков, – вероятно, очень скоро заставят дать и им заслуженное местечко на литературном Олимпе.

Сегодня трудно сказать, кого конкретно из писателей, вошедших в литературу в «эпоху Дуче», имел в виду Пиранделло. Сам же он, декларируя свою аполитичность, вступил-таки в 1923 г. в фашистскую партию и охотно принимал от Муссолини знаки внимания.

При этом Пиранделло всегда старался вести себя независимо. Он тесно сотрудничал с немецкими интеллектуалами, покинувшими из-за нацистского антисемитизма Европу (Фриц Ланг, фон Штемберг), а в ряде случаев даже выступал с критикой фашистской партии. В связи с такого рода «аполитичностью» у него в конце 1920-х возникли трудности с постановкой в Италии своих пьес. Обидевшись на режим, он покидает страну, живет в Париже и Берлине, много путешествует, но все же в 1933 г., по личной просьбе Муссолини, возвращается на родину. Так что Нобелевскую премию ему вручали как патриоту Италии, а не диссиденту.

Что касается «народившихся» в «эпоху Дуче» литераторов, то лучшие из них пошли отнюдь не по стопам отцов – откровенных фашистов д'Аннунцио и Унгаретти, или аполитичных приспособленцев – Пиранделло и де Филиппо. После войны мировое признание получили три убежденных антифашиста – поэты Сальваторе Квазимодо (Нобелевская премия 1959 г.), Эудженио Монтале (Нобелевская премия 1975 г.) и прозаик Альберто Моравиа.

Поскольку на рубеже двух столетий популярность д'Аннунцио в России была очень велика, И.М. Троцкий, естественно, поинтересовался, почему этот столь прославленный у себя на родине и за рубежом писатель последние годы перестал публиковать новые произведения. Понимая, что в отличие от д'Аннунцио его собеседник отнюдь не поклонник фашизма, Пиранделло постарался представить коллегу, к эстетике которого²⁶⁸ сам лично относился неприязненно, человеком страсти, художником, позволяющим захватить себя на время некоей идеей:

Он действительно замолк. Увлекся политикой! Впрочем, д'Аннунцио – натура импульсивная. Ему быстро все надоедает. Он, кажется, и политикою достаточно сыт!.. Быть может, вскоре заставит и литературно о себе говорить.

Затем посетовал:

Читаю мало. Вообще писатели мало читают. Это – общий недостаток и грех писателей-бытовиков. Читают из пишущих людей – только авторы исторических произведений. <Но они>, почасту, не видят подлинной жизни и живут в атмосфере былого. Хотя трудно живому человеку все вместить.

Еду сейчас со своею труппою в Вену и Будапешт, затем в Милан, а оттуда на несколько месяцев в Америку. Хочу посмотреть страну «неограниченных возможностей», себя показать <...>.

Слышал, будто русский драматург и режиссер Евреинов творит в Америке чудеса. Весь американский театральный мир на голову поставил. Нужно и у него поучиться.

Николай Евреинов действительно в 1926 г. гастролировал в США, где выступал со своими популярными лекциями – «Театр и эшафот», «Театральное мастерство православного духовенства», «Распутин и история самозванства в России». Ему удалось также осуществить в нью-йоркском Театре Гильдии постановку своего коронного спектакля «Самое главное». В 1927 г. режиссер вернулся во Францию, где быстро интегрировался в театральную среду Парижа 1920-1930-х.

Интересно, что И.М. Троцкий, заостряющий, как правило, внимание собеседников-интеллектуалов на вопросах, связанных с восприятием ими русской литературы, в первом интервью с такой всеевропейской знаменитостью, как Луиджи Пиранделло, данную тему не затрагивал. Лишь восемь лет спустя, в 1934 г., когда русская литература в лице Ивана Бунина была уже отмечена Нобелевской премией, он, беседуя с Луиджи Пиранделло, как новоиспеченным нобелевским лауреатом, не преминул задать этот свой коронный вопрос. Вторую статью о Пиранделло²⁶⁹ И.М. Троцкий начал с рассказа об «обстановке праздничной сутолоки нобелевских торжеств», о молодом французском писателе Сауле Колене, «стоически и с достоинством» несшем свое «тяжкое бремя секретарства» при Пиранделло, «быстро и ловко сплавляя обременительный груз праздношатающихся болтунов», и о состоянии самого метра, уставшего от чествований и от непрошенных поклонников. <...> Глядя на поблекшее лицо писателя, в памяти воскресает меланхолический образ И.А. Бунина, валившегося в прошлом году с ног от избытка внимания. <...>

– Нелегка роль избранника. <...> Не думал, что венок лауреата столь тяжело весит. <...> Но право, торжества и чествования требуют огромного напряжения сил, а для человека моего возраста – сугубое. <...>

О себе могу сказать: «Мой дом – мой чемодан». С тех пор, как я оставил пост директора миланского театра – нахожусь в постоянных разъездах. Париж, Рим, Вена, Прага, Амстердам. Живу кочевою жизнью драматурга и режиссера. <...> Работаю в номерах отелей и в промежутках между одной и другой поездкой. <...>

О моем творчестве столько написано надуманного и ложного, что меня от этого претит. Я не поборник иллюзорного и ничего меня так более не коробит, как «пиранделлизм». <...> Я его отвергаю и не считаю своим детищем. Он изобретен заумными критиками и мне навязан.

Действительно, драматургия и режиссерские новации Пиранделло, вызывая бурную полемику в европейских театральных кругах, порождали всякого рода подражателей, что сильно его раздражало.

В заключение беседы Пиранделло отдал должное «русской теме».

Знаком ли я с русской литературою? Толстого, Тургенева, Гоголя, Достоевского и некоторых других классиков знаю. Люблю Чехова и читал кое-что Бунина. Если говорить о чьем-нибудь влиянии на мое творчество, то мог бы назвать Ибсена и Стриндберга. С советскою литературою почти не знаком, а потому затрудняюсь о ней высказаться. Все же полагаю, что если над такою великою страною как Россия пронесся ураган революции и сокрушил все старые устои, то это должно было найти отражение в литературе. Где же, однако, великие советские романисты и драматурги, отразившие в своем творчестве коллективную волю, страсти и деяния революции? Где новые, всесветно известные имена советских писателей? Мы слышим только имя Горького. Но Горький не порожден революцией! Его писательская слава давно оценена, признана и место ему на литературном Олимпе уже десятилетиями обеспечено. Правда, мой добрый приятель Таиров, присутствовавший недавно на театральном съезде в Риме, рассказывал чудеса о художественных достижениях Москвы. <...> Но опять-таки мне называют имена Мейерхольда, Станиславского и Таирова. Ни Станиславского, ни Мейерхольда я лично не знаю. Личность Станиславского, как художника, артиста и режиссера не нуждается в рекомендации. Она давно оценена и признана как руководящая в театральном мире Европы. И Рейнгард и я учились на постановках Станиславского . Мейерхольд тоже не новичок для деятелей сцены. Но где новые советские корифеи театра? Что нового в области кулис дала революция?²⁷⁰ Поеду ли я в Москву? Не знаю! Если обстоятельства и время позволят – может быть и рискну на путешествие в страну великих экспериментов. Мой молодой друг и сотрудник Колен²⁷¹ подбивает меня на эту поездку. Но я, как вам, может быть, известно, не сторонник коллективизма и коммунистической доктрины. Меня увлечь на этот путь трудно...²⁷²

Статья заканчивается комплиментами Пиранделло шведскому театру и Стокгольмскому гостеприимству в целом, а также упоминанием – весьма скупым! – о том, что по известным причинам «центр германской культурной жизни переместился из Берлина²⁷³ в Вену», а поскольку он, естественно, «намерен сотрудничать с немецким театром, <его> место в Вене». При чтении этой статьи И.М. Троцкого сегодня бросается в глаза тенденциозность автора, убежденного, как и большинство его соотечественников-эмигрантов, что «не может дерево худое приносить плоды добрые» (Мф. 7:18), а потому от «Триэссесерии» чего-либо достойного в плане искусства ждать не приходится.

Позиция понятная в свете «трагического раздвоения русской культуры на метрополию и диаспору, их взаимной непримиримости; принципиального разрыва советской литературы с предшествующей гуманистической традицией»²⁷⁴, но неприемлемая с точки зрения фактов истории литературы. К началу 1930-х в советской литературе появилось немало молодых писателей с большой художественной силой – Исаак Бабель («Конармия»), Михаил Булгаков («Белая гвардия»), Артем Веселый («Россия, кровью умытая»), Леонид Леонов («Барсуки», «Вор»), Борис Пильняк («Голый год»), Александр Фадеев («Разгром»), Константин Федин («Похищение Европы» и «Санаторий Арктур») и, конечно же, Михаил Шолохов («Тихий Дон»). Пиранделло, который не был книгочеем, этих имен не знал. К тому же переводы советских писателей на иностранные языки были весьма редки. А вот И.М. Троцкий, несомненно, следивший за литературным процессом в СССР, в данном случае демонстрировал явную предвзятость. Игнорирование советской литературы – несомненно, выражение определенной установки, способа восприятия, манеры чувствовать и думать – всего того, что определяло повседневное сознание русского эмигрантского сообщества первой волны.

Что касается мировоззренческих высказываний Пиранделло, приводимых в статье И. Троцкого, то обращает на себя внимание неприятие им «коллективизма» как базового принципа и коммунистической, и фашистских тоталитарных систем²⁷⁵. Декларирование такого рода позиции со стороны члена итальянской фашистской партии свидетельствует не об аполитичности или беспринципности Пиранделло, а, скорее, о его личной трагедии. По сути своей это трагедия индивидуума, принужденного по жизни носить ту или иную маску и в этих масках теряющего ощущение своего подлинного Я – тема, красной нитью проходящая через все наиболее значимые произведения этого выдающегося писателя-гуманиста . Весьма интересным в историческом контексте звучит в устах Пиранделло определение «мой добрый приятель» в отношении Александра Таирова – выдающегося русского советского режиссера, создателя и бессменного руководителя Московского камерного театра (1914-1950). В октябре 1934 г. Таиров принимал участие в международной конференции театральных деятелей, организованной Конгрессом Вольта²⁷⁶ в Риме под председательством Пиранделло. В числе гостей конференции помимо него были такие европейские знаменитости, как театральные режиссеры Жак Копо и Макс Рейнгардт, а также выдающийся немецкий архитектор Вальтер Гропиус, построивший в Берлине в соответствии с режиссерскими идеями Э. Пискатора здание его «Тотального театра». И Рейнгардт и Гропиус, ставшие персонами нон-грата в нацистской Германии, к этому времени уже были вынуждены покинуть свою страну. Необычный интерес к театральному искусству, проявленный Конгрессом Вольта, обычно организовывавшим сугубо научные конференции, имел выраженную идеологическую подоплеку.

В коммунистической Москве и фашистском Риме массовое театральное искусство было в фаворе, ибо рассматривалось идеологами этих движений как «рупор революции». Как большевики, так и итальянские фашисты сознательно стремились превратить повседневную жизнь своих стран в один непрекращающийся политический спектакль. Так, в одной из бесед с М.И. Калининым Ленин заявлял: «Мало религию уничтожить... надо религию заменить. Место религии заступит театр»²⁷⁷. Театр им понимается в широком смысле слова – как массовое зрелище, поскольку, по его же словам: «из всех искусств для нас важнейшим является кино». На Римской театральной конференции 1933 г. Муссолини ратует за создание «массового театра для масс» – своего рода фашистской псевдолитургии²⁷⁸. Впрочем, ни Таиров, ни Пиранделло не были сторонниками «театра массового действа». Александр Таиров, кстати говоря, земляк Ильи Троцкого²⁷⁹, который, возможно, по этой причине и акцентирует дружеские чувства, выказываемые к нему Пиранделло, вел в свое время жаркую полемику с отцом советского массового театра Всеволодом Мейерхольдом.

Однако стремление любой ценой вырваться из плена театральной моды, обойтись без ее «общих мест» и «дежурных приятностей» побуждало идти на риск. Путь к спектаклю большого стиля требовал смелости, и эксперименты Таирова были агрессивны²⁸⁰.

Осмысливая последнюю статью И. Троцкого о Пиранделло, нельзя не обратить внимание на то, что скептически высказываясь на «советскую» тему, писатель ни словом не обмолвился об одной своей попытке выйти на советскую сцену. В 1930 г. в № 1 журнала «Вестник иностранной литературы» была опубликована статья Луначарского. Ее первоначальный вариант начинался так²⁸¹:

Знаменитый итальянский драматург Пиранделло прислал мне авторизованный перевод своей последней пьесы с просьбой проредактировать его и помочь ему осуществить постановку этой пьесы на одной из московских сцен.

– а затем следует весьма комплиментарная характеристика творчества итальянского драматурга и рекомендация поставить его последнюю пьесу на советской сцене. В СССР Пиранделло печатали, но ни один из советских театров, в том числе и московский Камерный театр Таирова, имевший богатый репертуар пьес западных драматургов, не ставил его пьесы на сцене. Возможно, именно Таиров посоветовал Пиранделло обратиться с личной просьбой к Луначарскому²⁸². Однако знаток сценического искусства и драматург, Луначарский был в 1929 г. смещен с поста наркома просвещения, и его влияние на репертуарную политику перестало быть определяющим. Поэтому, несмотря на его одобрение, пьеса итальянского драматурга «Нынче мы импровизируем» так и не была поставлена на советской сцене. Естественно, что Пиранделло был разочарован и даже обижен таким невниманием к своей особе и не горел особым желанием посетить СССР.

Новое лихолетье: «Третий Рейх» и конец «русско-еврейского Берлина»

1933 год стал для И.М. Троцкого одновременно и знаковым, и переломным. С одной стороны, воистину историческое событие: русская литература в лице Ивана Бунина отмечена Нобелевской премией – успех, достигнутый во многом благодаря его усилиям; с другой – крах самого благополучного в бытовом отношении периода его эмигрантской жизни. На пороге своего шестидесятилетия И.М. Троцкий столкнулся с необходимостью коренной ломки своего жизненного уклада. Он вновь стал беженцем без определенного места жительства и перспектив на будущее.

Причиной столь драматических изменений в его судьбе явилась гибель либерально-демократической Веймарской республики, где Илья Маркович, несмотря на эмигрантский статус, вполне благоденствовал. Германия превратилась в тоталитарный «Третий Рейх».

И коммунисты, и нацисты ненавидели демократию, но в отличии от «пролетарского интернационализма», германский нацизм исповедовал патологический антисемитизм.

«Коричневая чума» уничтожила «русский Берлин». Большей части его обитателей, в первую очередь еврейского происхождения, пришлось покинуть приютивший их пятнадцать лет назад город²⁸³. И.М. Троцкий сделал это одним из первых. Его бывший коллега «русскословец» А.Ф. Аврех сообщал в уже упоминавшемся письме к главному редактору газеты «Сегодня» М.С. Мильруду от 29 апреля 1933 г.

...неистовствует проклятый Гитлер, и Троцкий удрал из Берлина, бросив все имущество, в числе коего имеется и дом²⁸⁴.

В отличие от своих соратников по общественной деятельности – А. Гольденвейзера, Я. Фрумкина, И.В. Гессена, Г.А. Ландау, Л. Брамсона и др., которые не спешили покидать Берлин, надеясь, что все уляжется и за антисемитскими эксцессами первых месяцев нового режима последует период стабилизации, Илья Маркович никаких иллюзий на сей счет не питал. Впрочем, не он один. Уже к весне 1933 г. численность еврейского населения города снизилась со 160 до 1о тысяч человек²⁸⁵.

Если внимательно читать публицистику И.М. Троцкого, нельзя не отметить один любопытный факт: в течение более чем четверти века, колеся по Европе и рассказывая в своих репортажах о различных языках, он никогда не упоминает о немцах. Навряд ли здесь можно говорить об антипатии. И.М. Троцкий был вполне укоренен в немецкой ментальности, и в немецкоязычном пространстве чувствовал себя как рыба в воде. Ведь не только же потому, что в молодой Веймарской республике было самое либеральное эмиграционное законодательство и огромная русская колония, перебрался он из Скандинавии в Берлин! По-видимому, немцы для него были и ближе, и понятней, чем остальные европейцы. Он точно знал, как в их среде надо себя вести, и что от них можно ожидать. Для эмигранта подобного рода восприятия среды обитания – серьезный фактор, а зачастую и гарантия благополучного существования.

Но по тем же причинам Троцкий, похоже, чувствовал ситуацию глубже и, как прагматик, видел дальше, чем его соратники, склонные к теоретизированию, а вследствие этого и идеализации реальности.

В своем ходатайстве № 170128 от 22 октября 1952 г., поданном на основании Закона о возмещении убытков жертвам национал-социализма²⁸⁶, он называет датой своего бегства из Берлина²⁸⁷ 31 марта 1933 г., указав, что в то время являлся «лицом без гражданства»; в графе «Профессия по образованию» стоит «Инженер», а «Занятия в настоящее время» – «Предприниматель и редактор».

И.М. Троцкий поселился сначала в Брюсселе, затем Копенгагене, а позже – в Париже, куда к тому времени окончательно сместился «мозговой» и культурный центр русской эмиграции²⁸⁸.

В письме к М.С. Мильруду из Копенгагена от 24 сентября 1933 г.²⁸⁹ Троцкий рисует подробную картину своей бытовой ситуации после бегства из Берлина:

Полгода я не подавал о себе признаков жизни. Сидел три месяца в Брюсселе и вот уж столько же времени обретаюсь в Копенгагене.

Мотивы Вам понятны. Они те же, по которым наш друг Николай Моисеевич²⁹⁰ превратился в Меркулова, а я покрываюсь псевдонимом Бутурлина²⁹¹. Моя семья, увы, еще в Берлине. Этим все сказано. Надеюсь увидеть жену и сына в конце октября. Жена ликвидирует квартиру и переезжает в Копенгаген.

Мое материальное положение немногим лучше положения сотен других людей, бежавших из Германии. Короче, я пополнил ряды безработных русских интеллигентов. Посылаю первую корреспонденцию. Надеюсь, подойдет. Буду признателен за напечатание, ибо рад всякому заработку. Знаю, что редакция сократила гонорар, и, конечно, с этим фактом мирюсь.

Два последующих письма редактору «Сегодня» М.С. Мильруду свидетельствуют, что в материальном отношении дела Ильи Марковича поправились. 2 октября 1934 г. он пишет из Копенгагена:

Побывал в Париже, похоронил Ф.И. Благова и А.А. Яблоновского, навидался нужды среди пишущей братии и вернулся в Копен-гаген. Жаловаться на дела не смею, ибо устроился очень прилично во французской и голландской печати, куда много пишу. Но не хочется порывать и с русской печатью, тем более, что она мне слишком близка. Посылаю статью, которая, надеюсь, подойдет. Если отвергнете, верните, пожалуйста, манускрипт.

В качестве важного комментария к этому короткому письму следует добавить, что осенью 1933 г., уже после смерти Ф.И. Благова, бывшие «русскословцы » (Н. Калишевич, А. Поляков, А. Аврех, М. Мильруд, И. Троцкий, С. Варшавский) «самоообложились» по 25 франков в месяц в пользу вдовы своего бывшего редактора, 16 октября 1933 Аврех писал Мильруду, что следует привлечь еще А. Руманова и Тэффи (добавляя: «а насчет Тэффи сомневаюсь»)²⁹².

А 24 января 1934 г. Михаил Мильруд пишет И.М. Троцкому письмо, где помимо конкретного вопроса, связанного с намерением Троцкого выступить с лекциями в Риге, обрисовывает «ненормальную атмосферу, которая у нас здесь, – в среде русских эмигрантов, – создалась», после прихода нацистов к власти:

Мы все, а я в особенности, очень рады были бы повидать Вас в Риге <...>. Но приезд Ваш сюда, для того, чтобы окупить свои расходы и выступить с лекциями – дело при нынешних условиях более чем рискованное.

Мне как раз недавно пришлось писать по этому же вопросу Бунину и Алданову. Оба они собирались приехать в балтийские страны с лекциями и даже Бунину после его стокгольмского триумфа, который благодаря Вам в Балтике был изображен особенно пышно, я предложил не рисковать и не приезжать сюда. К Бунину обращался целый ряд антрепренеров, суливших ему большие блага, но когда я предложил им внести гарантию, никто из них на это, конечно не пошел²⁹³.

В былые годы лекции на русском языке привлекали здесь больше всего евреев, а затем русских и латышей, понимающих по-русски. Теперь у нас под влиянием событий последнего времени произошло расслоение. Нельзя себе представить лекцию, которая собрала бы прежнюю аудиторию. Если лектор или тема представляют интерес для русских, то на нее не пойдут евреи и наоборот. Да и на одних евреев тоже теперь рассчитывать нельзя. Опять-таки все разбились на отдельные группы и партии. И если на лекцию пойдут сионисты, то не пойдут не-сионисты. Да и сионисты опять-таки делятся на бесконечное количество подгрупп. Поэтому даже лекции специально еврейских лекторов <...> не привлекли публики и <лекторы – М.У.> не покрыли расходов. <...>

Все же я переговорю здесь с некоторыми импресарио и если они действительно готовы будут гарантировать Вам хотя бы частичное покрытие расходов, то я об этом Вам напишу.

Среди важных моментов всех этих писем – указание на чрезвычайно возросший градус антисемитизма в русской эмигрантской среде после прихода к власти нацистов. По мере роста профашистских настроений в Германии стали появляться русские организации, чьи идейные концепции граничили с фашизмом²⁹⁴. Их ядром, как правило, были молодые эмигранты. Фашизм и германский национал-социализм представлялись им самой бескомпромиссной антикоммунистической силой, движением будущего, тогда как демократия виделась многим на уже свалке истории²⁹⁵. С приходом нацистов к власти «беженский шлак», накопленный в этой среде, по выражению И.В. Гессена, поднялся на поверхность «в количестве, какого никто и не подозревал»²⁹⁶. Русские фашисты устраивали хулиганские акции в редакциях эмигрантских газет и на собраниях, где среди выступавших и приглашенных значились евреи. Травле подвергались даже те русские эмигранты, которые состояли в смешанном браке с евреями.

Со страниц эмигрантских антисемитских изданий в различных странах Европы, как и нацистских газет в Германии в адрес евреев лились потоки клеветы и оскорблений. И только, пожалуй, в Голландии и скандинавских странах евреи в те годы не чувствовали себя «чужеродным элементом». В одном из своих «путевых очерков» начала 1930-х И.М. Троцкий обрисовывает ситуацию, в которой находились евреи скандинавских стран²⁹⁷. Его наблюдения, в целом достаточно поверхностные, приобретают значимость в ретроспективном аспекте, когда речь идет о Катастрофе европейского еврейства. В рамках политики тотального геноцида, осуществлявшейся нацистской Германией и коллаборационистским режимом Квислинга, в Норвегии была уничтожена большая половина малочисленной еврейской общины²⁹⁸, представители которой за 8о лет пребывания в этой стране не дали ни одного писателя или журналиста, не имеют в Стортинге своего депутата и ничем не проявляли себя политически.

Другое дело в Швеции и Дании. В этих государствах евреи играют огромную роль во всех областях их жизни. Евреи – ученые, писатели, журналисты, художники, депутаты, офицеры и дипломаты. В промышленности, торговле и финансах, равно как и в свободных профессиях, ими завоеваны прочные позиции.

В еврейском мире Скандинавии два имени пользуются огромной известностью <...>. Это профессор-ориенталист Давид Симонсен из Копенгагена и верховный раввин Швеции доктор Маркус Эренпрейс из Стокгольма. <...> Высокие научные заслуги доктора Симонсена в ориенталистике отмечены датской академией присуждением ему большой золотой медали. Только пять ученых во всей Дании отличены этой премией. По статусу академии присуждении медали требует санкции короля. Когда президент академии обратился к королю Кристиану <Х> за санкцией, монарх сказал:

– С радостью соглашаюсь! Мне кажется, что Симонсен больше, чем кто-либо другой награждается медалью по заслугам. <...>

Идейный соратник профессора Симонсена в Швеции, доктор Маркус Эренпрайс <...> – блестящий писатель и редкий стилист, исключительный оратор и человек огромной эрудиции, <он> пользуется огромной популярностью во всех слоях еврейского и христианского населения <страны>. Занимая иерархически положение, равное архиепископу Натану Седерблюму, он за шестнадцать лет пастырской и культурной деятельности в Стокгольме завоевал большое имя. <...>

<Эренпрайсу> сионизм обязан тем, что христианская общественность Швеции заинтересовалась Палестиной, и никто иной, как известный историк литературы, профессор Фредерик Беек съездил в Палестину и написал о тамошних достижениях сионизма яркий и увлекательный труд. <...>

Борьба большевиков с религией, <убежден Эренпрайс – М.У.>, даст обратные результаты. Она, может быть, убьет церковь, но выкует подлинную религиозность. Вмешательство власти в отношения человека к Богу кончается неизменно поражением власти²⁹⁹.

В первый период немецкой оккупации общественность Дании единодушно выступала в защиту евреев – явление беспримерное для других европейских стран, оккупированных нацистами, и когда в сентябре 1943-го германские власти, объявив в Дании военное положение, решили осуществить депортацию евреев, почти все евреи королевства (5191 человек) и лица смешанного происхождения (1301 человек), а также их родственники, на которых не распространялись антисемитские нацистские законы (686 человек), были переправлены датскими рыбаками в нейтральную Швецию³⁰⁰.

После бегства из Берлина в течение почти двух лет И.М. Троцкий метался по Европе в поисках нового надежного пристанища. В таком положении оказалось большинство берлинцев вынужденных, как и он, покинуть Германию. Все они находились в движении – из Германии во Францию, в Бельгию, Латвию, оттуда в Ирландию, Великобританию, Португалию, потом в США. Некоторые двигались на запад, другим предстояло отправиться на восток. Одни нашли убежище за океаном, другие закончили свою жизнь в нацистских лагерях смерти, некоторые – в ГУЛАГе³⁰¹.

И.М. Троцкий пошел своим, совершенно отличным от его окружения путем. В 1935 г. он принял решение перебраться в Аргентину. Как уже отмечалось, выбор этой страны был продиктован интересами ОРТ и ОЗЕ, стремившихся иметь в Южной Америке, где проживало более полумиллиона евреев, своего надежного и деятельного представителя.

По всей видимости, И.М. Троцкий окончательно переселился в Новый Свет с началом Второй мировой войны. Судя по отдельным документам, во второй половине 1930-х он еще подолгу жил в Европе. Например, в статье «Один оазис культуры»³⁰² (о позиции датского истеблишмента в «еврейском вопросе») он пишет, что в 1938 г. приезжал из Парижа в Копенгаген, где беседовал с тогдашним датским премьер-министром, социал-демократом Торвальдом Стаунингом, с которым его «связывали многолетние дружеские отношения». Этот выдающийся политический деятель заверил его, что вся датская интеллигенция, а также лютеранская церковь королевства активно выступают против кампании расового антисемитизма, развязанного немецкими национал-социалистами. По результатам этой беседы И.М. Троцкий делает вывод, что Дания вместе с другими скандинавскими странами была и остается одним из оазисов культуры посреди «европейской нацистской пустыни».

Однако в 1939 г. И.М. Троцкий уже покинул Европу, о чем в частности свидетельствует почтовая открытка Ивана Бунина от 09 января 1939 г.: «Илья Маркович, где Вы?», – посланная на адрес его парижского отеля и полученная им уже в Буэнос-Айресе. Все время войны и в первые годы после ее окончания, вплоть до 1950-го, И.М. Троцкий не переписывался ни с Буниным, ни с Алдановым, ни с кем-либо другим из числа их общих знакомых.

Рижская газета «Сегодня» и ее постоянный корреспондент

«Сегодня» – крупнейшая надпартийная русская газета Балтии либерально-демократического направления, стала издаваться в Риге одновременно с созданием первого независимого латвийского государства (1919 г.) и прекратила свое существование вместе с ним в 1940-м³⁰³. Эта была третья по значению – после парижских «Последних новостей»³⁰⁴ и «Возрождения»³⁰⁵ – и одна из лучших газет русского Зарубежья, материалы которой часто перепечатывали более мелкие эмигрантские издания – нью-йоркское «Новое русское слово», шанхайское «Время». В отличие от всех других периодических изданий русского Зарубежья, в том числе и тех, где печатался И.М. Троцкий – «Дни», «Руль», «Последние новости» – «Сегодня» не являлась эмигрантской газетой, а предназначалась для граждан новых государств Балтии, взращенных на русской языковой культуре. Ведь если в Берлине и Париже русская эмигрантская среда представляла собой «гетто зарубежной России»³⁰⁶, то в Латвии русские, имея примерно такую же численность, выступали уже как «национальное меньшинство» (около 12% всего населения).

Основали газету молодые предприниматели Я.И. Брамс и Б.И. Поляк (в 1940 г. они оба эмигрировали в США), не имевшие каких-либо политических или идейных амбиций, но обладавшие острым нюхом на потребности информационного рынка. Поскольку Латвия являлась одним из связующих элементов Советской России с Европой, они превратили свое детище в информационную площадку для коммерсантов и комиссионеров всех мастей. Не случайно к сотрудничеству в «Сегодня» был привлечен видный экономист Вениамин Зив, один из основателей и профессоров Высшей коммерческой школы Риги, а впоследствии – в 1934 г., – и тель-авивской Высшей школы права и экономики (ныне в составе Тель-авивского университета).