Текст книги "Творчество Лесной Мавки"

Автор книги: Мария Покровская

Иоганн Вольфганг Гете
(с немецкого)

 
 В тяжелом тумане глаз волчий – луна.
 Сквозь лес едет всадник, стегая коня.
 Сквозь лес едет всадник, в седле с ним дитя.
 И близится полночь, и конь заплутал.
 «Дрожишь ты, и жаром ладошки горят…»
 «Ты, батюшка, видишь Лесного Царя?
 Седой он, угрюмый, и взгляд – колдуна…»
 «Нет, там лишь туман да лихая луна».
 «Отрада моя, оставайся со мной!
 Стань песнею, сказкой, царевной лесной.
 Прекрасен, как солнце, мой вечный чертог,
 сюда не найти человечьих дорог.»
 Дитя встрепенулось в тоске и мольбе:
 «Отец, Лесной Царь меня кличет к себе!»
 «Не бойся, родная, ни теней ни снов,
 то рыщет дубравами ветер ночной».
 «Вот дочки мои, грез таинственный рой,
 они назовут тебя милой сестрой,
 их песни русальи, их танец – волшба,
 в ночной хоровод они примут тебя».
 «Там мавки, там дочки Лесного Царя!
 В их косах ночные кувшинки горят,
 и взоры их жгучи, светлей янтаря».
 «Не надо, не бойся, дитя мое, зря.
 То старые ивы грустят у реки,
 мерцают в косматых ветвях светляки».
 «Дитя, я встревожен твоей красотой,
 неволей иль волею будешь со мной!»
 Испуганный всадник дубраву клянет
 и хлещет коня, не галоп уж – полет.
 Из леса дремучего гневного прочь
 он мертвую вынес красавицу дочь.
 

Лина Костенко
(с украинского)

 
 Неужто вправду женщине необходимо мужество?
 Спасибо вам, спасибо за сей приоритет.
 Поэты всех веков нуждались в дружбе с Музою.
 А женщине кто нужен, когда она – поэт?
 Двум женщинам, нам с ней, как выстоять – не знаю,
 Бороться ежечасно и противостоять…
 И если на глазах у ней я умираю,
 Что делать ей? Лишь руки беспомощно ломать.
 И кто поможет нам? Господь, един в трех лицах?
 Кому цветок я брошу, прекрасный, как звезда?
 Две женщины – мы с Музой – и где наш честный рыцарь?
 Вот Муза продиктует, а я его создам.
 

 
 Я с детских лет деревьями любима.
 И понимает бузиновый Пан,
 Что ивушка, хрустальная от капель,
 Мне «Здравствуй» прошептала сквозь туман.
 Люблю леса. Они меня встречают,
 На щит подняв священную зарю.
 Я их язык волшебный понимаю.
 Я с ними молчаливо говорю.
 

 
 В сотах стерни нет больше меда солнца.
 Наряд лесов сносился и поблек.
 Лишь лоскутки багрового суконца
 Даль серая оставит вдоль дорог.
 Проходит осень – об руку с судьбою.
 Тускнеют очи неба и воды.
 Любовный шепот пламени с листвою
 До ночи грустно слушают сады…
 

 
 На юг не полетит журавлик из фанеры.
 Ну, разве оживет когда-нибудь…
 А ключ над ним летит. И плачет птичье небо —
 С собою журавли зовут в печальный путь.
 Где небо? Где земля? И как расправить крылья?
 Встряхнулся мокрый лес над трассою во мгле.
 Не верностью к земле прикован, а бессильем…
 Осенняя тоска фанерных журавлей…
 

 
 Шиповник трудно отдает плоды.
 Царапается, за руки хватает.
 «О человек, будь добр, подожди!
 Не всё срывай!» – шиповник умоляет.
 «Не всё, не всё! Хоть ягодку оставь!
 Одна синичка так меня просила!
 Я нужен многим – птицам и зверям.
 И просто осень чтоб была красива».
 

 
 Я вышла в сад. Он худ и почернел,
 Ему уже ни яблочко не снится.
 Лишь шелк листвы, пока не ляжет снег,
 Его тропинкам оставляет осень.
 Я выросла здесь. Сад меня узнал,
 Хоть вглядывался стариковски долго.
 В круговороте жизни он не раз
 Чернел, старел – и обновлялся снова.
 И сад спросил: – А что ж ты не пришла
 Ко мне в другое время, в дни цветенья?
 Сказала я: – Ты для меня один
 Сейчас, в любую пору и навеки.
 И я пришла не обрывать ренклод,
 Нет, не плоды твои меня прельщали.
 Идут чужие в дни твоих щедрот,
 А я пришла, когда ты опечален.
 Я – дочь твоя.
             Вот все мои права —
 Быть рядом в немощи, чужая не могла бы.
 Уже затихло солнце за горами,
 А сад шептал иссохшими губами
 Прощальные, священные слова…
 

 
 Умело осень вышивает клены
 Пунцовым, желтым, рыжим, золотым.
 А листья просят: – Вышей нас зеленым!
 Еще побудем мы, не облетим!
 А листья просят: – Не лишай утехи!
 Сады прекрасны, росы – как вино.
 Клюют вороны хрупкие орехи.
 А что им, черным? Черным всё равно.
 

 
 Те, кто рождаются раз в столетье,
 Умереть могут каждый день.
 Пули капризны, как девушки —
 Выбирают лучших.
 Подлость последовательна, как геометрия —
 Выбирает самых честных.
 Тюрьмы радушны, как могилы —
 Выбирают непокоренных.
 Кровавый шиповник растет над дорогой в Вечность.
 Трепещут на ветру короткие обрывки жизни,
 И только подвиг человеческого духа
 Дотчет их до бессмертия…
 

 
 Любовь моя! Вот я перед тобою,
 Возьми меня в свои златые сны.
 Но стать не дай безропотной рабою,
 И несвободой крыльев не коснись!
 Не допусти, чтоб свет сошелся клином,
 Забыть не требуй, для чего живу.
 Даруй над раздорожьем тополиным
 Торжественную солнца булаву.
 Не дай на спички разменяться солнцем, —
 Чтоб дух мой покорился и притих!
 Будь так – и прах в земле перевернется
 Печально гордых прадедов моих.
 И их душа была непокоренной,
 Им от любви кружился небосвод…
 Их женщины хватали за стремена, —
 Но что поделать, – только до ворот.
 А там… Жестокое веселье боя,
 И звон мечей – до третьей до весны…
 Любовь моя! Вот я перед тобою,
 Возьми меня в свои златые сны.
 

 
 На старых фото молодые все.
 Мы научились звать себя сквозь годы.
 В зрачках печали – лица, судьбы, дни,
 Как в черных отразившиеся водах.
 И на эти поля лег стонадцатый снег,
 И уже прилетят не те самые птицы…
 Равнодушный кассир выбивает, как чек,
 Остановленный миг, где счастливые лица…
 В бессмертьи отражаясь, как в воде,
 Нам дорогие люди остаются.
 На старых фото молодые все.
 На старых фото мертвые смеются.
 

 
 Настанет день, обременен плодами.
 Им не страшны ни слава, ни хула.
 Мои соцветья биты холодами,
 Но всё же завязь крепкою была.
 И ничего, что каркал черный ворон,
 И что так много черных лет прошло.
 Ведь, выстрадав, из боли непритворной
 Душа создаст не бутафорский плод.
 

 
 Мы наследники разграбленных кладов,
 Поруганных святынь.
 Мы словно тени – на своей земле.
 Кто сможет понять нашу ностальгию?..
 

 
 Бредет старушка тихо по дороге.
 Как прежде. Как обычно. Как давно.
 Бредет. Болят натруженные ноги.
 Здоровье было, где теперь оно?
 Уходит молча в утреннюю грусть.
 Рассвет тропу снежком припорошил.
 Куда ж ты?.. Жду тебя… И не дождусь.
 Горит фонарь, никто не погасил.
 Бабуля, мама старшая! Останься!
 Хоть след оставь, хоть образ, память, тень!
 Как рассказать тебе теперь сумею,
 Что ты вовек не отболишь во мне?..
 Вернись! Здесь без тебя земля не родит,
 И, молодым, нам непонятна жизнь.
 Куда же ты? Твоя наливка бродит,
 И вышиванье – начато – лежит.
 Ну, космос, ну, компьютер, нуклеины.
 А сказки, песни, ранний цвет в садах,
 По слову, да по капле – Украина
 Идет с тобою, Боже мой, куда?..
 Хоть оглянись! Побудь еще немножко!
 Еще есть время, позднее, но всё ж.
 Сверни домой с заснеженной дорожки.
 Вот наш порог – а ты не узнаёшь…
 Сказали – умерла ты… Я не верю.
 Тогда цвели сады, а нынче снег.
 Зашла бы в хату, – хата сиротеет.
 А ты ушла, и нет тебя, и нет…
 Бредет бабуля старенькая чья-то,
 И даже имени не знаю я,
 Когда к окну замерзшему приникла,
 Чтоб думать, что, быть может, то моя…
 

 
 Актер сгорал… Он был смертельно болен.
 Он был старик. И смерть была не роль.
 Как хоры греческие, отжил этот голос.
 Он умирал, шекспировский король.
 Растерянная яркая афиша
 Звала его – словно пасхальный звон.
 Зал замирал почтительною тишью,
 Когда на сцене появлялся Он.
 Жена его в театр привозила,
 Стояла тихо в сумерках кулис.
 Еще играл… а мы по нем тужили,
 Его уже не видели от слез.
 Играл неверно… Но не в силах не играть.
 Прощался. Задыхался. Угасал…
 Домой он возвращался умирать.
 Но здесь – рвался сквозь боль – и воскресал.
 Играли рядом юные, высокие.
 Он уходил, и их настали дни.
 Но это всё была еще массовка,
  Где некому сравниться с Ним.
 И умирала вместе с ним эпоха,
 Ее уже не вызовешь на бис.
 Последний акт. Кулисы смерти. Похорон.
 В глазах бессмертья слезы запеклись.
 

Тиниэль
(с украинского)

 
 Опавшую листву не жгите, люди!
 Когда она лежит и золотится,
 прижата ветром к мокрому асфальту,
 осенним ветром горьким и суровым,
 то сердце поздним светом согревает.
 Когда лежат пожухлые листочки
 под белым блеском инея под утро,
 уже не яркие, уже в печали,
 но так ведь равномерно и красиво,
 что кажется – они еще живые.
 Но очень больно видеть кучи листьев,
 что в ворох собраны с травою мертвой —
 едва в лучах последних подсыхает,
 листва горит, дымя горчайшим дымом,
 и дым тот сизый – словно просто туча
 сошла на землю и застлала осень,
 и горечь терпкая из горла – в сердце,
 и в нежность строк вплетаются горчинки,
 и в сердце пустота от расставанья,
 и чувства до отчаянья бессильны…
 

 
 Я не сумела голос твой забыть,
 и не смогла зависимость расторгнуть.
 Стоят деревья в думе вековой,
 и Вечности их достигают корни.
 Стоят и ждут… Да нет, что им до нас!
 Воздвигнем мы или разрушим снова…
 Как облако, реальности Пегас
 промчал, на память обронив подкову.
 Что сказки сбудутся, давно не жду,
 в воспоминаньях тоже мало проку…
 Как к смыслу  незабытому, иду
 к тебе – сквозь дней проблемы и тревоги.
 

 
 «Оставь!» – тогда тебе я не сказала,
 когда зима нам на стекле усталом
 волшебные цветы нарисовала.
 Никто у ней прощения не просит,
 когда весной тепло тот сад уносит.
 Я без тебя день встретить не могла,
 и время всё до капельки – твое,
 любовь, земное солнышко мое.
 И я отныне лишь тобой жила.
 Как без тебя зима по сердцу бьет!
 После тоски и боли безнадежной
 двух черных, тяжких, одиноких лет
 вернулся из разлуки ты ко мне.
 Не знаю, счастье снова ли возможно?
 Но в жизнь мою вернулся смысл и свет.
 

Николай Шамрай
(с украинского)

 
 Открытые подмостки мира,
 и поднят занавес, как стяг.
 Идет дрянной спекткль жизни,
 в кровавых ранах да в цветах.
 Седой от боли, неумелый,
 я в этот хохот, плач и вой
 крест изувеченного тела
 влачу дорогою людской.
 

 
 Тебя обидел я невольно.
 Морозом обожгла беда.
 Молчишь и всхлипываешь больно,
 как речка в смертной власти льда.
 И нет теперь мне искупленья —
 на дно, как камень, тянет грех,
 когда связал нечистый крылья
 ребенку-ангелу во мне.
 Слепой – глаза забиты тьмою.
 И плахою земля молчит,
 и над моею головою
 кривой топор луны горит.
 

 
 Не нищий я, чтобы с сумой души
 бродить под окнами глаз твоих
 и просить любви, как подаяния.
 Я люблю тебя. Чего иного ждешь?
 

 
 Мгновенья солнечные чары —
 когда твой нежный смех утих,
 и веки сон-трава смежает
 под водопадом кос твоих.
 Спят весла рук. Струятся косы.
 И в золотом молчаньи слов
 мечтаний челн тебя уносит
 от предзакатных берегов.
 

 
 Нет правды? Правда есть и будет,
 и не развеется, как дым.
 Глаза ей только выкололи люди,
 чтоб не колола глаз другим.
 

 
 Лишь неубитая надежда
 меня ведет сквозь боль и страх.
 Как рану, зарубцует душу
 слеза, застывшая в глазах.
 И в мире злом, что стрелы точит
 на мой неосторожный век,
 светаю снегом яснооким —
 мерцает и не тает снег.
 

 
 Пиши, родная, мне,
 когда деревня сонная,
 и как фонарь, подсолнух
 пускай горит в окне.
 Любимая, пиши,
 что яблони налиты,
 что дождь секретный шифр
 тебе стучит открыто.
 Любимая, пиши —
 в деревне много свадеб,
 уже, наверно, аист
 для деток сумку сшил.
 Пиши, родная, мне
 о том, что ночи ясны,
 что кони на заре
 целуются в полях.
 Пиши, родная, мне —
 не полегло ли поле?
 Там лето на стерне
 босые ноги колет.
 Пиши, пиши, пиши…
 А коль слова устанут —
 кленовые листки
 письмом осенним станут.
 

Nika Turbina

* * *

 
 Deszcz, noc, rozbite okno.
 I odłamki szkła
 wbili się w powietrze,
 jak liście, nie zatrzymane wiatrem.
 Raptem – dzwon…
 Tak samo
 urywa się człowiecze życie.
 

* * *

 
 Moje życie jest brulion,
 na ktorym
 wszystkie litery to gwiazdozbiory.
 Policzone zawczasne dla mnie
 czarne dni.
 Moje życie jest brulion.
 Moje nadzieji i boli
 się zostaję na nim,
 jak urwany wystrzalem krzyk.
 

Do mamy

 
 Mi tak brakuje twojego ciepła,
 jak umierającemu ptakowi powietrza.
 Mi brakuje trwożnego dreszczu twojich warg,
 kiedy samotno i tęskno mnie…
 Mi brakuje usmiechu w twojich oczach —
 ty płaczesz, mamo…
 Czemy w życiu taki czarny ból?
 Pewno, ponieważ ty sama?
 

* * *

 
 Jestem piolun-trawa.
 Gorzecz mi na ustach,
 gorzecz mi na słowach.
 Jestem piolun-trawa.
 Ponad stepem jęk mój
 wiatrem ogłuszony.
 Cienkie gorzkie źdźbielko
 wiatrem przełamlione.
 Bolem urodziona
 łza, jak piolun, gorzka
 w śiwu ziemiu spadnie.
 Jestem piolun-trawa.
 

* * *

 
 Poezje, błogosłow mój los.
 Błogosłowieństwo twoje – miecz i rana.
 Niech ja upadu, ale zaraz wstanu.
 Poezje, błogosłow mój los.
 

* * *

 
 Tak często ranie mi spoirzenie krzywe
 i słowa zły przebiją mi jak strzały.
 Ja proszę was, ja was błagam o żalu.
 Nie zabijajcie mojich snów dziecinnych!
 Mój dzień niedługi.
 I ja pragną dobra
 tym nawet, kto pocelie w mi, bezbronny.
 

Sergej Jesienin

* * *

 
 Ja ostatni poeta na wsi.
 Skromny w pieśniach klonówy most.
 O młodoście mojej dośpiewa
 pożegnalna msza śiwysh brzoz.
 się dopalie złotawym ogniem
 świeca – ciało to ciepły wosk.
 I księżyca drewniany zegar
 mnie dwanaście prochrypie w noc.
 Na ścieżku niebieskiego pola
 wkrótce wyjdzie żelazny zwierze.
 Żyto jasne, słońcem wspojone,
 pod okruętnym kiełem zemrze.
 Grube, cudze, nie żywe dłonie,
 już nie żyją pieśni i czary.
 Tylko kłosy zostali, konie,
 płakać o gospodarzewi starem.
 Czarny wiatr tylko pije rdżenia,
 mszu żałobnu odprawie łos.
 Wkrótce, wkrótce zegar drewniany
 mnie dwanaście prochrypie w noc.
 

POLSKIE WIERSZE

PORA SREBRNYCH DESZCZOW
(z tomu)

Wladislawie Miloslawskiej

Mojim polskim przyjaciolam Anie, Marzanie, Silwekowi

Pamięci Jana Boleslawa Ożoga

* * *

 
 Nastanie pora srebrnych deszczow.
 Nastanie pora czystej wody
 I czystego, jak  źrodła, słowa,
 prawdziwiego, niezłego słowa,
 prawdziwiego, niezłego serca.
 Nastanie pora srebrnych deszczow
 na biały dzień, na Zwiastowanie.
 I czarna noc już zgubi śiły.
 I nikt nie będzie mieć  kamieniu,
 kamieniu, żeby zabić  brata.
 I nikt nie będzie chcieć  kamieniu
 dać  żebrakowi zamiast chleba.
 Nastanie pora srebrnych deszczow.
 Ja wierzę w to,
                     ja tego czekam!
 

* * *

 
 Pierwsza zima bez ciebie
 śniegem w okna zastuka,
 nie tym białym, łagodnym —
 gorzkim  śniegem zmartwienia.
 Pierwsza zima bez ciebie.
 Płacze ziemia bez ciebie!
 W lesie cicho і tęskno.
 Czarny sosny w żałobie,
 rzeka lodu nie złamie,
 zlego lodu rozłąki.
 Pierwsza zima bez ciebie! —
 serce bolem odpowie.
 Ścieżka w śiwiej zawieje
 chce usłyszeć twoji kroki.
 

* * *

 
 Mam wilcku krew
                і duszu wilcku,
 na Dzikiem Wzgordze urodziona.
 Ale z bezbronnym sercem przyjszla
 na bol і smutek – w ludzki dom.
 

Gdy umiera noc

 
 Się boję chwily, gdy umiera noc
 і gdy na zbładłym niebie gwiazdy, niby
 na cichiem brzegu białe śłepe ryby,
 jakimś złym bolem wypędzone z wod.
 Się boję!
         Bo ja wiem, że nie powrocić
 umarłej nocy і umarłych łat.
 Zostało  śiwym wilkiem wyć mnie z bolu,
 pobiegć szałonej dalej w dzikie pole,
 bo wstaje dzień, jak moj prawdziwy kat.
 

Zarys

 
 Na podworko z gołąbami
 słońce sypie promiennie, jak ziarno…
 Gorzecz dnia na wargach.
 

(Lipiec 2009, Warka. Jeden z pierwszych polskich wierszow)

* * *

 
 Szukałą czarny kwiat,
 że wszystkie drzwi odmyka.
 Wiem ziemi pieśń і płacz —
 nie wiem ludzkich językow.
 Kiedyś z nieba spadła
 moja młoda gwiazda —
 czy w gorzkich ziołach się chowa,
 czy w jaskołczem gniazdku?
 Szukam tego kwiatu
 w dzikiem smutnem polu.
 Szukam mojej gwiazdy,
 aż  mnie oczy boli.
 Do jaskołki mowim,
 do stokrotki wołam.
 Tylko już do ludzi
 więcej nic nie mowim.
 Więcej nic nie mowim,
 drogi swej nie powiem.
 

* * *

 
 Nad Czarnym Stawem wschodzi jasna noc,
 zagłąda gwiazda do mojego okna.
 Niech będzie nam nie tęskno, nie samotno.
 Jak młody wilk, nad lasem woła już księżyc.
 Czas leczy bol. Tu zostam żyć w spokoju.
 I lepiej nie pamiętać  już, że gdzieś
 jest inne życie – і ta dawnia wieś,
 gdzie krzyż moj na cmentarzy stoi.
 

* * *

 
 Spalone skrzydła
 o niebie prosi.
 Wołać do Boga
 czy staćie mnie głosu…
 Trzyma mi ziemia,
 życie mi trzyma.
 Wierzę – odejszła
 zła ciężka zima.
 Brzoza złamana
 znow już zielona.
 Poznali niebo
 skrzydła spalone.
 

Srebrny deszcz

 
 Srebrny deszcz u okien śpiewa,
 naboso po trawie biega.
 Młoda wiosna. Usmiech nieba.
 Srebrny deszcz – jak list od ciebie.
 Jak borowka w lesie pachnie!
 Pachnie życiem.
 

* * *

 
 Na ziołach krew —
 to słońce spada w las,
 jak złoty poraniony ptak.
 To las za tobą płacze w smutny czas!
 Tu każde drzewo, każdy krzak
 pamięta ciebie і do ciebie woła.
 Tu twoja ścieżka boli, boli…
 

Deszcz – ptak

 
 Jesienny deszcz – to tylko srebrny ptak,
 w samotnym niebie cicho, cicho woła.
 Spokoj na ziemie, w sercu і dokoła.
 Deszczowy czytam potajemny znak.
 Rozprawie skrzydła, jak jedwab, ułewa —
 to śiwy kruk, że ma tusiąc  już łat,
 w samotnym niebie o nadzieji śpiewa,
 kołysze senny, mokry biały świat.
 

* * *

W.O.

 
 Ludzi nie słuchaj —
 ja nie umierła.
 Brate moj, synie,
 jak ci zostawić?
 Będzię jaskołkę
 pod twojim dachem,
 będzię ja trawę
 na twojich ścieżkach,
 wiatrem łagodnym,
 aniołem twojim.
 Ludzi nie słuchaj —
 ja nie umierła.
 

Dzwon

 
 Woła dzwon,
 boli dzwon.
 W lesie – czarnej nocy krok,
 na dzwonnicu wschodzi cudzy,
 na dzwonnicu wschodzi wrog!
 Niby serce, woła dzwon.
 Krwi nad lasem święty dzwon.
 Rwie powrozow żyły dzwon.
 

Winsent Wan Gog

 
 Się chowa słońce w słonecznekach.
 Śiwieje ruda głowa dnia.
 Na starcze czarne dłonie ziemi,
 szorstki, popękani, łagodni,
 syn – słońce – rudu głowu chyli.
 Jak w zł otem morzu, w słonecznekach —
 aż po ramiona, aż do gardła —
 samotny idzie rudy malarz.
 On bol і piękność  całej ziemi
 umieśćił w swoje serce,
 nie większe od skowronca.
 

* * *

 
 Nie zobaczę wschod księżyca,
 nie zatańczę z młodym deszcziem,
 nie dośpiewam swojich wierszow,
 gorzkich, niby czarne wino…
 

* * *

 
 Ja nie zamykam swoje drzwi
 ni dla żebraka, ni dla wroga.
 Odwarte moje serce wam,
 niech jestem glupa і bezbronna.
 Ta szczerość płonie w mojej krwi —
 Ja nie zamykam swoje drzwi.
 

Gdy śpiewa rosyjski barda

W.O.

 
 Czerwony wiatr krzyżowych wojen.
 Ten głos minęłych dawnich czasow.
 Nadzieja. Bol. Pragnienie życia.
 Gitary struny naprężone,
 jak strzały tej odejszłej bitwy.
 Poeta pod przyceliem rampu,
 I spada cień, jak chore skrzydła.
 

* * *

 
 Moj zielony dom
 z oknem w dziwny las!
 Tam gdzie gospodarz —
 dobry czarodziej…
 Czarnę nocę znow
 szukam ścieżki tej.
 Ale spada czas,
 niby krew na śnieg.
 Nie ma  ścieżki tej,
 nie znajduję dom!
 Tylko stary pies,
 miły rudy pies —
 ach, psie łzy – na śnieg
 I na moju dłoń!
 

Noc lesna

 
 Gwiazda w koronce gałężia —
 śpiewa bez głosu nad lasem,
 śpiewa  na dawniem języku,
 ktory ja jedna rozumiem.
 Gwiazda w koronce gałężia…
 

* * *

 
 Moje słowa —
 jak jagody
 jarzębiny
 w krwawych łzach.
 Słowo jasne
 spadnie w ziemiu —
 czy to zroscie,
 czy to zgine.
 Jarzębina, jarzębina!
 Mi zostanie po nich tylko
 gorzecz na wargach.
 

Źrodło

 
 Czerwona paproć.
 Wilcka ścieżka
 potajemna.
 Śilniej od zmartwienia,
 Śilniej od śmierci
 ziemia rodzie źrodło,
 dzikie źrodło
 srebrno śpiewa.
 Żywa woda
 łaska dłoni.
 

Zarys morski

 
 W białym niebie
 krzyżyk ptaka.
 Brzeg samotny.
 Śiwe morze
 psem  łagodnym
 liże dłoni.
 

Pieśń o jarzębinie

 
 Po wrzesniu woła jarzębina,
 szałona moja, młoda, dzika —
 w czerwonym szalu Eurydyka,
 gdy drzwal-Orfeo jej ućina.
 Drżą gwiazdozbiory jagod krwawych,
 za wiatrem lecią skrzydła ognia.
 Zielony wiatr… W żałobne trawy
 się chyli, cicha і samotna.
 Weselne swięto na polanie,
 zielony wiatr jak mocne wino.
 Dziewanna piękna, jarzębina,
 przed panem młodym na kołanach.
 Kochany, zabiej! Mnie po życiu
 nie żal. Nad nami, zobacz, teraz
 podnosi niebo straszny wieniec —
 siekieru młodego księżyca.
 

* * *

 
 Gwiazdy zbładly, krzycze kogut,
 czas mnie iść w daleku drogu —
 w czarny las, gdzie kwiat paproci
 ogniem śłepie ludzki oczy,
 gdzie, jak szary cień, wilczyca
 bronie mi, dąbrow caricu.
 

* * *

Tiniel, siostrze

 
 Napisz do mnie list
 literami srebrnego deszczu
 na stronice nieba.
 Odpowiem ci
 szeptem opadłego liśćia,
 ktore płynie po jasnym strumieniu,
 niby dziecięcy papierowe okrętki,
 poszukać kraj, gdzie żyje nadzieja.
 

Co zostanie

1

 
 Co zostanie po mnie?
 Zło czy dobro? Zmartwienie czy miłość?
 Słońca wschod w ludzkiem sercu
 czy noc obłąkana, drapieżna?
 Bardzo chcem dobry śład pozostawić na ziemi.
 Moje drzewo maliutkie wam daje nie gorzki jagody.
 Nie złamujcie gałężek,
 nie mowcie, że wilcki jagody,
 że dusza moja czarna, nieludzska
 I dzień moj to noc.
 

2

 
 Co zostanie po mnie?
 Czyste  źrodło zaśpiewa
 z mojego zgubionego życia.
 Się nie bojcie, nie trzeba.
 Dłoni garstkiem —
 і pijcie, pijcie bez strachu.,
 nie trucizna, nie krew – czysta woda.
 Niech mi zabili – krew moju ziemia wypiła.
 Niech mi zabili – w niebie dusza moja żyje.
 Czyste  źrodło zostanie
 z mojego zgubionego życia.
 

* * *

 
 Moje serce – okręt papierowy,
 ktoru chciał do oceanu dotrzeć.
 Moje serce – listek w pazdźiorniku,
 ktoru wierze, że zobacze wiosnu…
 

Do matki

 
 Jestem czarna jaskołka.
 Gwiazda, z nieba wygnana.
 Jestem krew od krwi twojej.
 Nie, bol dawny і rana.
 Z bolem stukam do śłepych
 twojich okien…
 Pasierbica czy corka?
 Nie, to czarna jaskołka,
 to zmartwienie, to połmrok
 gorzko krzycze za oknem.
 

* * *

 
 Przyjdź  do mnie tylko jeden raz!
 A ja czekałą całe życie.
 Przyjdź  do mnie, gdy nastanie noc,
 poranie niebo noż  księżyca.
 Bez kwiatow przyjdź, na krotki czas.
 I zostaw. Prowodź mi do Boga.
 Przyjdź  do mnie tylko jeden raz —
 cmentarny stroż pokaże drogu.