Текст книги "Творчество Лесной Мавки"

Автор книги: Мария Покровская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Рябина

Тиниэль,

старшей сестре и ближайшему другу

Рябина, высокая и тихая, росла чуть в стороне от веселой рощи, словно бы и принадлежала к племени своих сестер-берез и братьев-кленов, и сама по себе жила, своим разумом, как повзрослевшая дочка леса и поля. Весной ее поздняя, осторожная листва отчего-то имела пепельный нежный оттенок, а осенью такими яркими горячими искрами пылала она, что хоть бы не подожгла невзначай деревню.

По весне принято было березам венчаться с дубами, осинкам с кленами, и прочим деревьям меж собою. Многие сватались нынче в мае к рябинушке, но не ответила она. Рябина любила.

Любовь свою она хранила в тайне, ибо никто в роще не смог бы ее понять. Высокого юношу с глазами синее неба полюбила она. И ни кружево солнечных лучей, ни шепот прохладного ручья, убегающего в глубь рощи, ни шумные хороводы майских жуков – ничто не могло ее утешить и отвлечь.

«Никогда не быть нам вместе», – думала рябина. – «Ведь я только безгласное дерево. Нет у меня ни милого лица, ни быстрых ножек, ни пушистых кос, ни речи людской – ничего, чем пленила бы его.»

У юноши была подруга, и солнечной осенью он дарил ей рябиновые бусы, с болью обдергивая ягоды с ласково клонившихся ему навстречу ветвей. А весной живьем срывал хрупкие белые цветы рябины, чтобы девушка могла забавляться и плести венки. Рябина счастлива была, что хотя бы так может порадовать любимого.

Догорала осень. Солнце клонилось к закату. Рябина затрепетала всею листвой, увидев того, по ком тосковало ее скрытое под шершавой корой древесное сердце. «Здравствуй, любимый», – прошелестела она.

Но он не разобрал слов, умело замахиваясь тяжелым топором. В рябиновой душе испуг сменился светлой радостью: «Ты возьмешь меня в свой дом! О, с какой радостью я стану тебе нужною!» – думая так, она тихо застонала, когда в стан вонзилось лезвие топора. А через минуту рябина стремительно упала в траву, роняя поблекшие за лето листья.

Любимый нес ее, искалеченную, почти с нежностью, и сердечко рябины пело.

Даже когда ствол раскололся на поленья и всё еще живое дерево ощутило горячее дыханье печи, ни гнева, ни горя не пробудилось в душе рябины. «Это счастье, о каком я только могла мечтать», – подумала она, – «в дождливый осенний вечер согреть тебя своим теплом, а затем обратиться в тихий седой пепел…»

Огонь набросился на древесную плоть. Искры взметнулись, как спелые рябиновые ягоды.

Юноша со своей подругой сидели у очага, без всякой мысли, как все влюбленные, любуясь огнем.

– Зачем ты срубил рябину? – нежно упрекнула девушка. – Я хочу бусы.

– Ничего, любовь моя, – ответил юноша, целуя ее. – На краю села есть еще рябина, я завтра нарву тебе ягод.

К счастью, этих слов рябина уже не могла услышать.

Сделка

В комнате двое: девушка и господин в черной маске. Закатное солнце сквозь окно бросает багровый свет на стену, на пустой стол, на сидящих.

– Интересный контракт вы предложили, не спорю, – даже под плотной маской девушка почувствовала усмешку. – Но почему вы решили, что ваша душа имеет какую-то цену, что ее можно обменять на деньги? Деньги дают всё, даже уважение людей, а душа, извините, материя абстрактная.

– Насколько я знаю, вы заинтересованы в подобных сделках, – у девушки нервно дернулся кадык. – Я никогда бы не пошла на это. Но у меня нет другого выхода.

– Пока вы молоды и не растеряли остатки внешней красоты, вы можете продать свое тело в бордель. Не знаю, правда, как оценят вашу ласку, наценку за бывшее целомудрие вряд ли получите. Можете продать тетрадки со своей писаниной по весу макулатуры. Сколько потянут все ваши рукописи, если взвесить?

– Не знаю.

– Многолетний труд, не нужный никому. Пожалуй, там скопилось побольше вашего собственного веса.

– Вернемся к нашей теме, – оборвала девушка.

– Хорошо. Но вы еще не называли суммы. Итак, во сколько же вы, милая, оцениваете вашу бессмертную душу?

Писательница назвала цифру невероятную.

– Но это не всё. Еще я хочу мировую славу.

– Ничего себе, – присвистнул господин в маске. – Хороший корабль или самолет стоит меньше.

– Ничем не запятнанная до сих пор. Довольно смелая. А главное, крепкая. Смотрите: били и рвали все кому не лень, а она держится. Железная! – набивала девушка цену своей невидимой, неосязаемой душе. – А вам, при вашем несметном богатстве, жадничать не к лицу, – у нее быстро пробились ухватки рыночной торговки.

Купец молчал.

– Ну хотите, – она едва сдержалась, чтобы не схватить его умоляюще за руки, – хотите, я вам продам и свой талант? За ту же цену.

– Талант ты продать не можешь, потому что он не принадлежит тебе.

– А кому же?

– Тому, о Ком я не смею поминать. Хватит об этом. Скажи лучше, зачем тебе такие деньги. Если цель мне понравится, мы еще потолкуем. Мне случалось торговаться с разными, – вдруг разоткровенничался господин в маске. – Одним деньги нужны были на шикарную машину, другим – на операцию больному ребенку. Забавно всех наблюдать.

– Чтобы люди уважали меня, считали за человека. Что я собою представляю, никого не интересует. Всё только деньгами мерится. Чтобы мать не стыдилась меня, не прятала глаза при встрече со знакомыми, оттого что ее дочь неудачница и ничтожество.

– Если вас в грош не ставят, вы для этих людей останетесь неудачницей при любых достижениях. Неудачница с мировым именем. Ничтожество с миллионами денег. Ладно, балуюсь я на досуге одним экспериментом. Собираю людские эмоции… В общем, вожусь с ними, как с сортовыми цветами. Интересные. За половину этой суммы я бы приобрел у вас какое-то чувство. Лучше любовь. Признаться, я их обожаю, это такие редкие розочки, каждая индивидуальна, и прекраснее ничего нет. Правда, попадаются и фальшивые, которые быстро вянут. А бывают сокровища.

– Любовь никак нельзя. Она во мне мертва. Убита. Ее убили. Она долго еще жила под выстрелами, а потом все же умерла.

– Жаль. Видно, хороша была.

– Я продам вам свой страх, – решила девушка. – Забавный цветок. Во мне, быть может, все убито, кроме страха.

– Чудесно, – захохотал купец. – И вам двойная выгода: без страха легче жить.

– Нет. Без страха легче умирать.

Тут комната озарилась горячим сиянием.

– Уже ухожу! Не трогайте меня, – завопил господин в маске, бросаясь к балконной двери, точно уличенный любовник.

Ангел взял девушку на руки, бережно обнял.

– Слава Богу, успел! – крикнул он, запыхавшись. – Летаю как угорелый. Сегодня восемнадцать вызовов…

– Простите меня, – плакала она. – Простит ли меня Бог когда-нибудь?

Маленький серебряный крестик жег ей грудь.

– Бедная моя маленькая чистая душа, обессилевшая в схватке с миром. Простит, конечно. Он добрый. А согрешить ты, к счастью, не успела. Еще бы секунда… Бог знает твою беду, и я знаю. Не плачь. Я помогу исполниться твоей мечте и подарю тебе покой, свободу от боли и унижения. Завтра у тебя выйдет большая книга. Посмертно. Ты скажешь людям всё, что сказать хотела. Тебя будут чтить. Твоя могила никогда не будет без цветов. А душа твоя пусть лучше принадлежит Богу.

Молитва о России1. СВЕРШИЛОСЬ

ночь на 3 марта 1917

Поезд стоял на пустом, оглохшем полустанке. В вагоне было темно, только невнятные, тусклые, будто грязные отсветы дергались на полу – где-то за окном весенний ветер раскачивал фонарь. Ночь перевалила за середину. Хоть бы подольше не наступало утро. В ночи кажется легче, хоть на миг можно всё принять за сон, дурное видение – подлость людскую, обман и предательство тех, кому верил, и даже собственную беспомощность.

Николай уронил голову на руки и замер, прислушиваясь к тягучей тишине. Свершилось.

Не страх, не стыд, а многолетней давности воспоминание бередило душу. Как молодым ошеломлен был выпавшей ему участью, потерян: ну как этою махиной норовистой управлять? – сгоряча даже клял свое старшинство, зная, что брат рассудительней и жестче, и не имеет его смирения и привычки каждому верить. Тогда бы Ники без спора, без раздора уступил престол. Одно дело – Россию молодую и сильную передать в более хваткие, крепкие руки. И совсем иное – бросить ее сейчас, полусумасшедшую, озлобленную, как городская кликуша, обескровленную долгой войной.

Казалось, будто гонит по бездорожью ретивых, мятущихся коней, подчас неуправляемых. Свершилось – на двадцать третьем году правления забесившиеся кони сбросили ямщика. И теперь трудней всего – подняться. С разбитой судьбою, с переломленным хребтом. Подняться и суметь уберечь своих детей.

Некстати вспомнилось – самодовольство, промелькнувшее вчера в вежливой полуулыбке Рузского, недобро, насмешливо блеснули темные, с змеиным прищуром глаза. Один из тех, кто на себя взял смелость говорить от имени России и за нее решать, что для нее лучше и правильней. А сколько таких набежало и еще набежит. Как стервятников на поле битвы.

А впрочем, Бог с ним. Мысли переметнулись в Царское, Николая терзала тревога за Аликс и детей. Внезапный страх: только бы возненавидевшие царя не тронули Наследника. «Господи, отведи» – одними губами прошептал Николай. Но сам не мог поверить, что кому-то достанет злобы отыграться на двенадцатилетнем мальчике. Не вовсе ведь нелюди. Говорят, даже звери лесные детей не трогают.

Господи, как стыдно, как больно поглядеть будет завтра в глаза Алексею. Его ведь царство, его будущее пришлось отдать.

Думая о родных, чуть успокоился, они ближе и насущней, чем судьба державы. Перекрестился тихонько и стал молить Бога за дочерей и сына, за супругу. И за страну свою, лежащую в злобе и руинах в мглистом сумраке близящегося рассвета.

Ночь просветлела, из рваных туч выбился месяц. Поезд рыкнул, дернулся и стал набирать ход.

февраль 1917, Царское Село

Огонь присмирел, золотым зверем ласкаясь к вогнутым прутьям старинной каминной решетки. Он вмиг сглодал хрупкие бумажные листочки и знал, что сейчас получит еще добычу.

Женщина, разбиравшая письма, чутко вздрагивала на каждый шорох за дверью большой залы. Болели глаза, изнуренные бессонницей, но Аликс продолжала вчитываться в далекие, бесконечно дорогие строчки. Рукою гладила, как будто живое создание, к лицу подносила письма, прежде чем бросить в пасть огня. И они пахли не ветхой бумагой, не чернилами, не пылью многолетних ларцов, – прошлым пахли. Теплом родных рук.

Без единой слезинки жгла. Только унять бы дрожь в слабеющих ладонях.

28 февраля 1917

Аликс оступилась на крутой лестнице. Вечер бросал в окна гомон, крики и брань. Солдаты подняли мятеж, и толпа бесновалась уже у самых ворот, хмельная не от вина, а от злобы.

Государыня вышла к ним, на ходу запахивая пальто поверх белой формы сестры милосердия. Мария догнала мать около двери:

– Я пойду с тобой.

Девочка не призналась, что ей боязно, что больше всего на свете хочется сейчас, как в детстве, когда примерещится что-нибудь в темноте, забраться с головой под большое одеяло, прошептать молитву, свернуться калачиком и не слышать надвигающегося рева толпы и резкого хищного оружейного треска.

Лютая стужа окатила их, чуть успокоила, прояснила мысли. «Бог не оставит нас, дочка» – прошептала Александра и рассеянным, торопливым жестом погладила Марию по голове.

Она подходила к солдатам дворцового караула, благодарила за верность и просила не провоцировать побоища. Люди, которых знала она столько лет, секунду назад готовые уйти не оборачиваясь, замешаться во враждебную толпу, прятали взгляд.

Только тонкая кованая решетка ограды отделяла ее от восставшего народа, и вдруг Аликс показалась себе пойманной как зверь в западню за эти чеканные прутья. Она совсем не различала лиц в наступившей мгле, как черная волна колыхалась, и из многоголосья до сознания долетали обрывки.

– Долой!

– На штыки ее!

– На ловца и зверь, сама идет, стреляй!

– Хлеба дай людям!

– Долой!

А нужно найти слова, чтобы словом лишь удержать их от бойни, чтобы слово оказалось сильней штыка и нагана.

– Я прошу вас успокоиться и не проливать кровь. Ради ваших матерей, ради ваших детей. Довольно людей гибнет на фронте, чтоб еще ввязаться в побоище и убивать друг друга.

Аликс говорила спокойно и благодарила Бога, что стемнело и никто не видит, как дергается у нее нерв около левого глаза.

Вперед вырвался малорослый и худой парень, горбоносый, точно чертик из табакерки, в полосатой грязной тельняшке матроса. Смеясь надрывным хриплым смехом, выхватил из-за пазухи пистолет.

Тогда вдруг Мария вышла вперед, заслоняя собою мать. Лихое отчаянье зверем шевельнулось в сердце: пусть убьет. Ибо ждет, может быть, худшее – чувствовала инстинктивно, молча. Достанет ли сил выдержать.

Матрос пошатнулся, невольно опустил оружие, зло сплюнул сквозь щербатые зубы.

– Сволочи… Детьми прикрываетесь… Иконами прикрываетесь…

Однако толпа разбредалась, и оставшиеся притихли. Без единой раны закончился этот страшный вечер, последний вечер февраля.

Снег сошел с неба, милосердный и светлый, заискрился в воздухе белыми звездами, пошел хлопьями, пеленой, укутывая истоптанную враждой землю. Снег ложился людям на плечи, на руки, и вместе с ним наступала удивительная тишина. Снежинки запутались в русой косе молодой царевны и стыдливо укрывали первую седину ее матери…

Вернувшись в комнату, Александра упала на колени перед иконой Знамения Пресвятой Богородицы. Женщина молилась молча, тою сокровенной молитвой, которой не должен слышать никто, кроме Того, Кому она предназначена. И пусть в мыслях ее русские слова мешались с немецкими – молилась за Русь, как молится тихонько мать за больного ребенка. Господь услышит, поймет.

А снег до утра ласкался к черным окнам дворца.

9 марта 1917

Когда Николай приехал, Александра бросилась к нему, как девчонка. Они долго не могли разомкнуть объятий, в которых было больше отчаянья, чем нежности, прижимались друг к другу болезненно и испуганно, как люди, пережившие беду и потерявшие кого-то близкого. Они и вправду потеряли: Россию, свою Русь, верную, любимую, чья судьба до сих пор неотделима была от их судьбы.

– Милая моя, моя девочка, – приговаривал Николай, обнимая и целуя ее, не стесняясь чужих солдат, бесстыже наблюдавших за ними. – Как вы здесь, как дети?

Все здесь было чужим, искаженным и гадким: флаг державы спущен, караульные, точно в тюрьме. В одночасье дворец превратился в острог.

– Дети лежат наверху в темноте, больные… Чуть лучше уже, теперь ты приехал и совсем хорошо всё будет. Прости, родной… – Аликс застыдилась своего усталого вида и измятого медсестринского платья, всю жизнь старалась для любимого быть красивой, безупречной, а теперь не до того стало. – Я метаюсь из комнаты в комнату, от больного к больному. Только на минуту выходила поставить свечки за всех.

– Город в красных флагах, толпы… Мы теперь заложники. Ничего, будем жить, главное, что мы живы и вместе.

– Так больно на тебя клевету слышать, газеты совсем взбесились, пишут гадость за гадостью, и люди верят! Верят, вот что страшно…

– Ну, милая, – Николай рассмеялся коротким горьким смехом, – у народа всегда царь плохой, ничего не поделаешь. Град поля побил – и то царь виноватый.

II. СТРАННИК
(Судьба Григория Распутина)

И мир его не познал. Пришел к своим, и

свои его не приняли.

Евангелие от Иоанна.

1892 г.

Вся тайга единым напряженным нервом замерла, зачуяв враждебность. На много верст кругом ни людского жилья, ни надежной проторенной дороги. В последние дни странник нарочно обходил села. Он устал от людей.

Странник был довольно высок ростом, но чуть сутулился, как будто нес тяжелую невидимую ношу. Длинные нерасчесанные волосы спадали на плечи. Сила и нервность угадывались в каждом движеньи. Он остановился, зная угрозу.

В нескольких шагах перед ним стоял рослый волк, вздыбив темную жесткую шерсть на холке, и врожденная охотничья злоба горела в звериных глазах. То был не вожак стаи, а одиночка, отшельник среди зверей.

Григорий заговорил с волком тихо и властно, не отводя взгляда от изжелта-карих, светящихся в лесном сумраке звериных глаз. Волк не понимал людского языка, но в голосе пришлого была такая сила и скорбь, что броситься одиночка не мог уже, а вскоре захотелось зверю запрокинуть морду к тусклому лику неба и завыть глухо и протяжно. И вот уже, зачарованный, подошел, не чуя больше ни злобы, ни страха, и теплым языком лизнул руку странника.

– Славный зверь, славный. В тебе больше Бога, чем в людях.

1900-е годы, Петербург

Кони несли, как черти, в дикую, вьюжную ночь… Ощерились вслед каменные львы, и где-то высоко сквозь пургу высматривали ясные, умытые снегом созвездья, с недоумением глядели вниз на раздоры и грязь кабацкую. И в окнах почти не было огней, оттого дома были как мертвые. Временами Григорий ненавидел продажный город, подлый век.

– К Яру, ямщик. К Яру, – повторял как в бреду. Метель неслась навстречу, хлестала в лицо. И созвучная этой колючей снежной замети, грызла душу странная тоска. Сжечь тоску эту весельем лживым, обмануть хмелем. Который год пытался до людей докричаться. Кто хохотал в лицо, кто не слышал, держась отчаянно за свой клочок власти.

Пришлось ему видеть и понять то, чего не мог признать Государь. Рвут Россию, точно псы падаль, те, кто клялись ей в верности.

Как в омут бросился в ресторанный разгул. Здесь плясали цыгане под мечущиеся, истерические блики канделябров. Гибкая чернокосая цыганочка подсела к Григорию, прижималась без стеснения, пригубила терпкое вино из его бокала.

– Как кличут тебя? – спросил он, сжав теплую ладонь девушки.

– Рада.

Хрипловатые скрипки затянули старинный романс. Душно, тяжко было от табаку и чужого злословия. В открытые окна влетал черный ветер, бросал, забавляясь, пригоршни снега, трепал мутные занавески.

Рада хохотала, запрокидывая голову, похожая в своем ярком платье на заморскую птицу.

Здесь никто никому не нужен, здесь сжигают жизнь. Своего рода мученичество, распинаться, сердце открывая, перед теми, для кого ты с твоей душой бессмертной – шут.

– Убеги со мною, Радушка. Куда угодно. Навсегда. Все мы здесь пленники. Убеги, а? У цыган это просто.

– Не-а, – гортанно ворковала цыганка. – Подари мне рубль? На счастье?

Со злостью мужчина выхватил из кармана несколько монет и швырнул на стол так, что они зазвенели и раскатились.

Вдруг Григорий увидел в сумрачном углу зала икону. Грустно и кротко взирала Богоматерь в поблекших ризах. Заметил, что икона выщерблена – не нож ли кинули, балуясь, господа жандармы? Потемнел лик, и оттого Мария казалась заплаканной.

Липкий стыд проник в душу. Григорий вышел из ресторана молча, стремительно, ни с кем не простясь. Товарищи сочтут за пьяную выходку. Пускай.

Он шел, не разбирая дороги, провожаемый пьяным гиканьем. Мерцающий огнями кабак виделся ему большим бессмысленным кораблем, давшим течь, накренившимся и идущим ко дну. А впереди из тумана скалились фонари, жуткие, как звериные морды.

Григорий подчас чувствовал на себе людскую ненависть так же пронзительно, как чувствуют прицел, когда убийца в трех шагах.

Пройти не уставая он мог много верст. Не заметил, как вышел на окраину. Метель улеглась, и тихая, дивная ночь уже переломилась к рассвету. Только снег скрипел под быстрыми шагами.

Эта дорога привела нечаянно к маленькой, ладной деревянной церкви за низенькой оградой. Скромная дальняя церквушка была Григорию милей, чем величавые громоздкие соборы. В его родном Покровском долгое время за церковь правила простая изба: крест на крыше кое-как сколотили, иконы принесли жители, какая у кого дома была, от бабки и прабабки. Потом собрались, поставили настоящую церковь, чин по чину. А ту избу снесли, сломали. Нельзя так. Всё равно что родного предать. Надолго Григорий затаил эту боль, ходил иногда потихоньку к пепелищу. А потом вовсе ушел из села.

Церковь была заперта. Григорий опустился на колени у двери, неприкаянный.

– Господи, смилуйся, – зашептал горячо и неразборчиво. – Смилуйся над моей судьбой, прости грехи мои черные. Спаси Россию, отведи меч гнева Твоего… Спаси, Отче, помилуй ангела Твоего – Алексея.

Так искренне молиться он мог и смел только наедине с Богом, не прилюдно.

Алая заря упала на снега.

* * *

Константин Нилов, контр-адмирал Царской гвардии, был двенадцатью годами старше Николая Александровича. Казалось на первый взгляд, что этот человек каждой жилкой, каждым нервом предан Империи; и то была правда. Только стержнем его преданности было честолюбие. Еще целую эпоху назад, – тоненьким светлоглазым кадетом в царствование Александра, – он клялся себе достичь в жизни наивысшей возможной вершины. Наделен он был волей и трудолюбием недюжинным.

Сейчас Константин устал, подкрадывалась старость, и усталость эта тяжелой тенью легла уже на облик и характер.

Григория Нилов не любил и не скрывал этого. Впрочем, при редких встречах бывал холодно-вежлив. Вот и сейчас, повстречавшись нечаянно на широкой парадной лестнице дворца, поздоровался и не преминул подпустить ехидцы:

– На аудиенцию?

Григорий смотрел долгим странным взглядом, как будто сквозь:

– Ты крест-то спрячь. Бога напоказ не носят.

Нилов невольно взялся рукою за золотой, тонкой работы крестик, который в самом деле носил поверх мундира.

– Подарок Государя, – ответил с некоторым вызовом.

– Тем более… Политика – коварное дело, трясина. Затянет. Вроде бы хочешь осторожно, по краешку пройти, ан нет. Затянет.

– Так чего ж ты здесь ищешь? – усмехнулся адмирал.

– Правды.

– Брось, не найдешь. Какая она такая, правда? Я ее за свою жизнь не видал. А потом и искать перестал. А во дворцах ей тем более не место.

1911 г., Святая Троица

Октайский скит

Такая древняя, величавая тишина колдовала здесь, что не только часовня скита, а сам лес казался храмом нерукотворным. Молчаливую молитву несли к небу сосны и отражались, выписанные на эмали озера, точно на гладкой вогнутой чаше. От воды тянуло вкрадчивым знобким холодом. Покойно лежало озеро Октай, будто не было в нем дна, а только отраженные лес и небо. Не здесь ли затонул город в час нашествия басурман? Легенда живет, а примет не сыщешь. Молчит озеро, не колышется, хранит свои тайны.

Колокол звонил и светло и печально, и требовательно, будоражил в душе потаенную струнку. Плавный, чистый звон достигал озера и рвался к небесам.

Деревянная часовня и несколько чинных послушнических домиков. Кажется, будто здесь маленькое царство, и бесконечно далеки огромные города с их склоками, сварами, ложью поганой.

А в храме теплились свечи, звучал канон.

Странник вошел робко, будто пытаясь смирить свою полудикую силу, неуместную здесь.

Церковь невелика, десять шагов от порога до алтаря. Молодая послушница, подошедшая зажечь свечу, вскинулась, как пугливый зверек, вышедший из чащобы. Горячим воском ожгла дрожащие пальцы, и уроненная свеча погасла на лету.

Не то страх необъяснимый, не то иное чувство ошеломило девушку. Ведь впервые его видит, а кажется, что всё одиночество его до дна постигла и всю боль на себя взяла, как сестра. Сильный, а сам своей силы таится. Кого-то защитить от бездны может, а себя сам калечит.

Григорий силился молиться, но в душе его который день не утихали смятение и раздор. Как и раньше, шел к обители много верст, но нигде не мог найти успокоения. Нигде не мог уснуть без тревог, клубящихся в лютой темноте. И свое одиночество уж почти полвека тащил, как каторжник кандалы.

Стараясь не смотреть больше на пришлого, Акилина выбежала из церкви. Не помня себя, вернулась в келью и упала ничком перед иконами.

Она ждала его давно. Безотчетно, тайно и верно. Как будто от рождения Богом предназначена была ему.

Григорий расспросил о ней сестер. «Да странная она, Господи прости. Не как мы. Думали даже – бесноватая. А батюшка Макарий говорит – ближе к Богу…»

Григорий не мог понять перемены, совершающейся в нем. Бывают просто кобели, а бывают – кто с отчаянья гуляет, точно с обрыва бросаясь. Оставляет очередной чужой, нелюбимой еще один обрывок своей души, а наутро еще больней и тоскливей. Ненастоящее всё, скука, да холод, да страх.

А теперь иное что-то рождалось. Когда боишься коснуться, боишься спугнуть этот чистый огонь нечаянно, и от людей боишься, чтоб не отняли, не убили.

Отец Макарий был немногословен и с виду суров. Взгляд у него хоть и ласковый, но пристальный, цепкий, даже не по себе иногда: поглядит, и понимаешь, что видит, как на ладони, все твои чувства и помыслы. Он всегда стремился к наибольшему уединению с Богом. Даже в монастыре казалось ему многолюдно, ушел в лесной скит. Сам достраивал часовню, сам трудился в огороде на отвоеванном у диколесья клочке твердой, неподатливой земли.

С теми, кто приходил к нему, батюшка Макарий редко заговаривал первым. Ждал, пока человек сам расскажет, что наболело.

Служба в часовне окончилась, сумрак пологом укрыл скит. Так вышло нынче, что Григорий исповедовался не в церкви – теперь исповеди принимал другой священник, молодой, отец Макарий и раньше-то редко исповедал, – а на дворе, под дикой бузиной, уже набухшей жуткими черновато-алыми гроздьями.

– Может, неправ я, что не захотел остаться в обители. Думал, в миру больше сделать можно, больше Богу послужить… А что сделал. Сжег только жизнь. Нигде не могу найти покоя. И такая клевета меня преследует, будто я уж хуже черта стал. А я совести не предал. Много нагрешил, накуролесил, а совести не предал.

– Не смог бы ты в монастыре, – отвечал отец Макарий ласково, без укоризны. – Сила твоя большая, ни в какие стены вместить нельзя. А мирская схима потрудней будет. Намного трудней. Но тебе по плечу.

Ранний тусклый рассвет просочился в высокое окно кельи. Еще не звонили к заутрене, еще долго ждать. Где-то вдали пронзительно крикнула лесная птица – различил чутким слухом.

Григорий вышел под бледнеющие звезды. До соседнего жилья, где кельи сестер – два шага.

Она почувствовала, вышла навстречу, зябко кутаясь в большой темный платок. Каждый шорох был четко слышен в эту предрассветную пору, каждая хвоинка под ногой.

Вышла и замерла… Не знала, как говорить. И что дальше ждет их, не знала.

– Что полуношничаешь? – тихо спросил Григорий.

Акилина не расслышала, скорее угадала.

– Не спится… Хочу поговорить с тобой.

Он взял ее ладони в свои. И прошел холод, прошла дрожь. Говорили они мало в первые дни. О главном всегда боязно говорить словами и очень трудно. Молчание было понятней и верней слов.

– Придешь еще сюда, в наш скит? Когда ждать тебя?

– Нет. Не приду. Последний раз, знаю. Прости.

Гнев или боль в его словах обожгли девушку, как пламя. Странным был этот человек – то спокойный, как ребенок почти, а то страшно становилось с ним на мгновение.

– Не знаю, как говорить, да скажу. Родной ты мне… Точно всю жизнь тебя ждала. Преданной тебе буду. Не гони меня только.

– Я старый, милая, – горько усмехнулся Григорий. – Старый и усталый.

– Неправда. Ты никогда старым не будешь, – вскрикнула она запальчиво.

– Я уйду, когда рассветет.

– Прошу тебя, побудь еще день. Только один день, – умоляла Акилина. – Совсем немножко времени дай мне, чтобы решить… Чтобы решиться. Хоть до вечера побудь. Сегодня праздник большой, Троица.

Еще с прошлого дня часовня и все кельи были устланы пьянящими душистыми травами. Троица.

Разгоралась заря светлого дня, а двоим, прикоснувшимся к таинству, целый лес был празднично убранным храмом, с душицей и мятой, и горечью полыни, и богородской травою.

Благовест…

Батюшка Макарий с утра ушел в деревню. Верно, нарочно: не хотел ей ни препятствовать, ни пособничать в ее решении, которое принять должна только сама. С Божьей помощью. А может, и против воли Божьей – кому судить; только на небесах знают, как поступить правильно.

Акилина почти два года прожила в скиту послушницей, а на будущей неделе ждал ее постриг в монахини. Как уйти теперь? Боялась греха перед Господом. Да разве грешна любовь? Светлая, Богом данная, разве в ней – скверна?..

Прости меня, Господи милосердный, что не смогу сдержать данной Тебе клятвы…

Беззащитный ведь Григорий, душою израненный. Много чужих около него, а никто не приникнет, не пожалеет. Совсем материнской, терпеливой, сострадающей любовью полюбила его.

Осудят строгие монахи, весь белый свет осудит, а может, и ангелы в Судный день попрекнут… Да только не смогу его бросить одного.

1910-е годы, Петербург

Мальчик совсем беззащитным казался в огромной белой постели, в нагроможденьи подушек, пропахших больницей. Алексей тихонько стонал, сцепляя зубы, когда возвращалась боль. В комнату прокрался запах жасмина из сада, но не успокаивал, а тревожил еще сильней. Тишину резало хриплое дыханье больного ребенка. Ночь прижалась к окнам.

– Успокоится боль, Алешенька, всё пройдет, видишь, не болит уже, мальчик мой родной… Уйдет боль в леса, в болота, в черные горы, а к тебе не придет…

Лицо Григория исказила судорога, он нечаянно сжал ладошку ребенка до боли, перенимая на себя его страдание – только так и можно спасти, и лишь когда ощутил в венах знакомую тугую боль, успокоился, внезапно ослабевшей рукою тихонько перекрестил царевича. Осторожно поправил одеяло и стал гладить мягкие волосы мальчика, пахнущие – щемящее и сладко – детством, дитям. Точно солнцем согретые колосочки на поле.

Григорий знал сибирские травы, которые останавливают и восстанавливают кровь, знал слова заговорные, таящие исцеление. Но боялся отчаянно, что однажды не сможет спасти Алексея. От болезни убережет, а от людей – неведомо…

Алексей в детстве был похож на ангела, светлоглазый, тихий. А может, он и был ангел, думал Григорий, а ангелы не живут долго на земле. И нельзя голубя подкладывать в змеиное гнездо. А страна взбесившаяся, одержимая, страшней змеиного гнезда сейчас.

Забывшись, шептал царевичу:

– Я подарил бы тебе светлую, сильную Русь… Ты сильным будешь, родной, ты праведно царствовать будешь… Не отдам тебя тьме, Алешенька, не отдам хищной…

В жестокие эти годы одно крыло дворца переоборудовали под лазарет. Здесь облик войны не был искажен бравадами о подвиге, а представала война как она есть: каждодневная схватка со смертью, схватка за жизнь искалеченных, обожженных, растерзанных…

Немолодой раненый офицер конвульсивно схватил Александру за руки, когда она осторожно, стараясь сделать перевязку как можно безбольней, снимала запекшиеся кровавые бинты. Губы го обметало лихорадкой, запавшие глаза блеснули дико.

– Велите же прекратить войну, Ваше величество, – говорил он в полубреду, и в хриплом голосе был упрек. – Бросать нас под пули, а потом чинить, штопать, как игрушечных солдатиков, и снова бросать под пули…

Александра побледнела, боль сдавила горло, и минуту она не знал, как отвечать человеку, впившемуся в ее лицо взглядом полным вызова и отчаянья.

– Если бы только я могла, милый, – призналась совсем тихо. И белый страдальческий снег нового бинта укрыл чудовищный оскал гноящей раны. – С Божьей помощью закончим войну. Я молюсь, чтобы все вернулись живыми…