Текст книги "Творчество Лесной Мавки"

Автор книги: Мария Покровская

 
 Огнекрылых ангелов создам —
 Пусть они оберегают Русь,
 Станут ярым воинством ее.
 Бьется кисть, как раскаленный нерв.
 На Руси рябинной да ржаной
 Я незваный, я для всех чужой.
 Мне Византии дальней золото,
 Как горсть песка в глаза усталые…
 Мои фрески взглядами когтить
 Будут распинатели Христа,
 Да не потускнеет Божий лик
 От каленых стрел людской злобы.
 По земле, израненной войной,
 Богоматерь босиком бредет,
 Ищет Свое кровное дитя…
 Заслонить бы Землю от беды
 Ликами, светлее чем заря.
 Я могу так мало. Положить
 Свою жизнь на огненный алтарь.
 

Ван Гог

1

 
 Хлыстом полосуют по небу
 Хриплые крики воронов.
 Поле расплавленным золотом
 Льется безумцу под ноги.
 Хлыстом полосует по сердцу
 Жестокое слово ближнего.
 Времени лютыми косами
 Поле судьбы моей выжнется.
 Краски возьму рассветные,
 Чистые, раскаленные.
 Лишь бы не исковеркали
 Люди, бедой ослепленные…
 

2

 
 Жажда жить прорастет сквозь асфальт,
 Сквозь бездушье и злобу людскую.
 Жажду жизни впишу на скрижаль
 И палитрой зари короную.
 Ты мой брат, сумасшедший цветок,
 Опаляющий солнечным жаром,
 Обернувшись в тоске на восток,
 И сияя, как солнца огарок.
 А со смертью бродил я вчера,
 Рука об руку шли вдоль обрыва.
 Она, кажется, рыжей была,
 И мне пела утешно, призывно.
 Еще будут больные холсты
 Крест-накрест порезаны бритвой,
 Еще будут убиты мечты
 И растоптаны сны и молитвы.
 Но сегодня мне хочется жить.
 И пускай захлебнусь одиночеством.
 Мой подсолнух о жизни кричит,
 Как безумный оранжевый кочет.
 

3

 
 С краской цвета огня,
 Как с корявой клюкой,
 Я брожу в этом мире слепых.
 Спотыкается шаг.
 Труден путь к небесам.
 Никому здесь не нужен мой крик.
 В незнакомой стране
 Я гощу на земле,
 Ибо Родина – Божьи поля.
 И не рады мне здесь,
 Камень в спину – как честь,
 Угодил в давний шрам от крыла.
 

Из сборника
«ЗАЖГИ СВЕЧУ»

Ю.Р.

 
 Зажги свечу, как вызов тьме, которой
 Ты сам недавно присягал и лгал.
 Благослови притихший зимний город,
 Седые полуночные снега.
 В незнамый час, торжественный и поздний,
 Когда душа бессмертием полна,
 Зажги свечу, как зажигают звезды.
   И не печалься, что сгорит она…
 

 
 Признаюсь – я живу на полотне,
 Я в узкой раме – пленная, живая.
 Чужих эпох надменный черный гнев
 Проходит мимо, память обжигая.
 В больную полночь ты меня писал,
 В чужой стране, в безумии творенья.
 И холст черты живые обретал,
 Я обретала душу, плоть и зренье.
 За окнами – фальшивый мир людской,
 А в мастерской – забвенность благодати.
 Я рождена любовью и тоской,
 Во тьме твоих молитв и проклятий.
 Мне – комнат тишь, и полутемных зал,
 И горький дым безжалостных столетий.
 Заплаканы старинные глаза
 На рукотворном и немом портрете.
 Художник сгинул в низости веков,
 А я осталась – горькая сивилла,
 Не смея сбросить золото оков.
 А я была живая, я любила!
 Меня теперь чужие берегли,
 Холодные и потные ладони.
 Как шлюху, выставляли на торги,
 И тут же мне молились, как мадонне.
 Я пленницей живу на полотне,
 Подальше сердце спрятала живое.
 Я жду пресветлой гибели в огне,
 Жду варвара, который – упокоит.
 Мы связаны неразрывно. Ты – Мастер. Мученик и безумный, как любой гений. А я – Муза… Я только выцветший портрет.
 

 
 Приходи на девятый день.
 Адрес мой: от калитки направо,
 уголок, где ржавеет ограда,
 и от старого клена тень.
 Приходи на девятый день.
 Мне не надо вина и хлеба.
 Как счастливый билет на небо,
 принеси для меня сирень.
 

Тиниэль, старшей сестре и ближайшему другу

1

 
 Царица Осень сыновей троих взрастила.
 Сентябрь, младший – ласковый и светлый,
 Он весел нравом и душой отзывчив.
 Октябрь – иной: задумчивый, усталый.
 Он золотом на плащаницах дней рисует,
 С той долей обреченности в судьбе,
 Что каждому художнику дается.
 А старший сын – холодный и суровый.
 Его судьба труднее всех.
 И взгляд его – как нож.
 

2

 
 Деревьев танец предосенний,
 Волнений золотых.
 Их выразительность движений —
 Язык глухонемых.
 Бредем дорогой одиночеств,
 И опускаем взгляд —
 Не ведая, что с нами молча
 Деревья говорят.
 

3

 
 Факелы осени, клочья огня.
 Воин Октябрь седлает коня.
 Смертные битвы в пляске дерев —
 Дикие сабли, огненный гнев.
 Первым ледком безнадежно звеня,
 Воин Октябрь стреножит коня.
 Стоптаны жатвы, людские поля.
 Теплыми ранами дышит земля.
 

4

 
 Живые листья подожгли
 На черном тротуаре.
 Они же бьются и кричат,
 Как лошади в пожаре…
 Гнедая, желтая листва…
 Но крик никто не слышит.
 Молчит убогий тротуар.
 Дымится пепелище.
 

5

 
 Опои меня звездной горечью,
 Уложи меня спать, усталую.
 Осень старится с каждой ноченькой.
 Мокрых кленов метели алые.
 Жизнь оплачут дожди нездешние.
 Серебром потускневшим – заря.
 Виноградники опустевшие:
 Суламифь не встретит царя.
 

6

 
 Осень листопадами шуршит.
 Рыжий кот на рыжих листьях спит.
 Все лучи последних теплых дней
 В рыжей шерстке сохранит своей.
 

 
 На родину души, в небо,
 От жизни, впившейся черно —
 Пустите, цепкие корни,
 Пустите, рваные нервы.
 Пустите, люди и звери,
 Зори, травы и плахи —
 Туда, где можно верить,
 Туда, где не будет страха…
 

 
 В пещере ночи зреет искра дня,
 И теплит жизнь в холодной тьме незрячей.
 А я, как дикий зверь, боюсь огня,
 Но вынести должна его, иначе
 Ослепнут люди, света не дождав,
 А ночь творит беду и беззаконье.
 Иду к чужим,
 И стих мой, как звезда,
 Горит сквозь обожженные ладони.
 

(сборник составляют стихи преимущественно 2000–2002 гг)

* Девочка рисует на асфальте солнце. *

Анечке

 
 Девочка рисует на асфальте солнце.
 Желтый мел упрямый крошится в руках.
 Этот день осенний нам не улыбнется.
 Небо в рваных тучах, сизых облаках.
 Девочка рисует на асфальте солнце,
 Чтоб согреть надежду, веру и мечту.
 Может быть, рисунок детский не сотрется,
 И не сгинут судьбы наши в темноту…
 

Время

Дж. И.

 
 В стареньких часиках спряталось Время,
 Как невидимка – маленький гном.
 В полночь неслышно гномик выходит
 и потихоньку обходит дом.
 В синем плаще, в бесшумных сапожках.
 Он с неба снимает фонарик луны,
 К людям подходит гном осторожно,
 Чтоб не спугнуть наши сны.
 Светит, мигает волшебный фонарик,
 Хитро смеется гном в кулачок.
 За ночь он взрослым сединок прибавит,
 А малышам прибавит росток.
 Но уже годы… На сердце осень.
 Маленький гномик, скажи наконец,
 Молодость нашу куда ты уносишь?
 Может быть, прячешь в часы, как в ларец?
 Я не сержусь на тебя… Только, знаешь,
 Гномик, ты лучше чуть-чуть отдохни,
 Ты погаси свой белый фонарик,
 Повремени, повремени…
 В стареньких часиках прячется Время,
 Как невидимка – маленький гном.
 В полночь неслышно гномик выходит
 И потихоньку обходит дом.
 

* Как детский кораблик наивный, бумажный, *

В.О.

 
 Как детский кораблик наивный, бумажный,
 по синему озеру месяц плывет.
 Небесное озеро манит и дразнит.
 Но хрупкий кораблик ко дну не пойдет.
 Я детство твое, капитан синеглазый,
 наощупь нашла по утраченным дням.
 Я там. Я – твоя запоздалая сказка,
 чтоб первые слёзы унять.
 

Фонарь

 
 Фонарь – как отражение луны,
 Той, полукруглой, в дымном ореоле.
 Глядит в окно. Душа его в неволе.
 И тусклый луч скользит в чужие сны.
 Вот в доме, на окраине ночной,
 Погасли окна. Подступает стужа.
 Фонарь невзрачный, старый, неуклюжий,
 И так смешно, что бредит он луной,
 Пленен ее мерцанием и высью,
 Что он надежду детскую хранит…
 С ночных небес насмешливо глядит
 Прищуренное око хищной рыси.
 Колдует снежной тайною январь.
 Снег ласкового света не остудит.
 А люди и не смотрят на фонарь,
 И не поймут – на то они и люди.
 И лишь фонарщик, нищий старичок,
 Придет и скажет ласково, как сыну:
 «грусть, понимаю… Потерпи, дружок.
 Тебе любовь волшебная дана,
 Мой бессловесный, мой несчастный мальчик:
 Фонарь погаснет, и умрет фонарщик,
 А в небесах останется луна».
 

Эвридика

Памяти Анны Герман

 
  Надеждою разорванная ночь…
 Поднебесье горстью зачерпну.
   Жить хочу! Помилуй. Жить хочу… —
 Как сквозь камни бьется ручеек.
 Только голос мой обманет смерть.
 Ясными рассветами – вернусь.
 На моих нескошенных полях
 Голубые звезды васильков
 Будут расцветать среди зимы.
 

* Клавиша магнитофона, *

Памяти Анны Герман

 
  Клавиша магнитофона,
 словно пароль в бессмертье.
 И оживает голос,
 Которого нет на свете.
 И оживают губы,
 Которых нет полстолетья.
 Музыка смерти не знает.
 Настежь людские окна!
 Это душа родная
 Бьется в магнитофоне.
 Даже как будто слышно,
 Как стучится живое сердце.
 Выстраданный твой голос —
 Это пароль в бессмертье.
 

Памяти ушедших артистов

 
 На кинопленках полустертых —
 Торжественные двойники
 Давно ушедших в смерть актеров.
 Слова и жесты их легки.
 Они воскресли на экране.
 Проходит время мимо них.
 Они чужую жизнь играют,
 Еще в беспечности живых.
 

Из сборника
«ЗЕМНЫЕ КЛЮЧИ»

 
 Помнишь наших берез лебединую стаю…
 Там рождалась Любовь святая,
 восприемницами березы
 от судьбы защищали грозной.
 В зимней стуже – царевны
 заколдованные,
 в осень горькую – ближе нам
 чем сестры кровные.
 Нас березки мирили,
 забирали печали,
 нас березки весной повенчали.
 А когда уходить мне приходится
 последней тропой одиночества,
 я умоляю, чтоб тебя берегли
 Матерь Богородица
 и дух березовой рощи.
 

 
 То по белому снегу,
 то по черному полю —
 задыхалась от бега
 и не чуяла боли.
 Догоняла Жар-птицу,
 что зовется судьбою —
 то по снегу босая,
 то по дикому полю.
 Опаляя ладони,
 я Жар-птицу держала,
 лебединою песней
 хмурый мир озаряла.
 Ничего не умею,
 кроме песни и света.
 Годы бросила в землю,
 да взошли пустоцветом.
 

 
 Не верю гибели и боли
 И не хочу любых наград,
 Когда беру с твоей ладони
 Морозом битый виноград.
 Пусть иней ощущают губы,
   Как первый грех и первый крик…
 Беда ушла. И наши судьбы —
 Как нерастраченный родник.
 

 
 Снег у земли забирает всю боль.
 Видишь, земля открывает ладонь
 с горькими шрамами бед и обид.
 Слышишь, земля безмолвно кричит.
 И не залижет течение лет
 первой утраты запекшийся след.
 Светлым покровом, тихой мольбой
 снег у земли забирает всю боль.
 Не потревожит, не будет как грех —
 ласковый снег уйдет на заре
 в черную речку талой водой,
 смолкнет на дне падучей звездой.
 

 
 Почтовый ящик – золотая голубятня,
 ждет добрых писем – белых голубей.
 От вашей весточки теплеет сердце
 наперекор упрямице-судьбе.
 Пишите письма, пишите,
 близких тепла не лишите!
 Как нам бывает горько,
 когда родному человеку долго, долго
 всё некогда письмо написать,
 и вот наконец соберешься,
 отпускаешь белый конвертик,
 а он возвращается
 с пометкой: адресат
 больше не проживает
 на этом свете…
 Пишите письма, пишите скорее!
 Умчались годы в небо голубиной стаей,
 а ястреб-одиночество, как тать.
 Почтовый ящик – золотая голубятня,
 молюсь о том, чтоб ей не пустовать.
 

 
 Поминальный день – совесть живых.
 Холм как в слезах – в цветах полевых.
 Забери меня к себе, забери,
 в свой пресветлый край позови.
 Ничего мне не надобно от живых.
 Будет праздник мой в цветах полевых.
 Забери меня к себе, забери.
 На кладбище нынче пахнет свежескошенной травой,
 ясный белый день целуется с черною землей.
 Душу мою горькую в мире упокой.
 

 
 Я бессмертна – мне помин не нужен.
 Я жива в твоих рассветных снах.
 В старом доме, где хозяйкой – стужа,
 Облик свой оставлю зеркалам.
 Я с тобой остаться обещала,
 Будут дни трудны или светлы.
 Мой родной, не плачь: она солгала,
 На могиле горькая полынь.
 Я с тобой, когда черны печали,
 Я утешу, когда в сердце боль кричит.
 Нас с тобою жизнь повенчала,
 Значит, смерть не в силах разлучить.
 

 
 Приснился фавн. Раненый фавн в чащобе.
 На дикие травы упал, настигнутый чьей-то злобой.
 И крик его замер в лесу, как эхо на дне колодца.
 Сквозь тиару ветвей хохотало слепое солнце.
 Весенний упругий бег перечеркнут стрелою тонкой.
 У фавна был взгляд – обиженного ребенка.
 Я тоже, чужая всем, в какой-то хмельной тревоге
 бежала на зов лесной, забыв людские дороги…
 

 
 До рассвета фонари не спят
 да луна бледно-желтая.
 До рассвета города говорят
 с памятью тяжелою.
 Заколдованный мой город ждет.
 На луне живет олень ласковый.
 Нынче он тихонько наземь сойдет —
 неубитою в душе сказкою.
 Пляшет ночь на городском асфальте,
 по земле скользят косые тени.
 Не стреляйте, люди, не стреляйте,
 не стреляйте в лунного оленя!
 Пробежит по городской темени,
 в окна заглянет бессонные, поздние.
 По дорогам, запорошенным временем,
 прозвенит олень подковами звездными.
 Берегись, олень заколдованный!
 Будут целить в тело шелково-белое
 люди взглядами своими свинцовыми,
 зависти да клеветы стрелами.
 Пляшет жизнь на городском асфальте,
 по земле скользят косые тени.
 Не стреляйте, люди, не стреляйте,
 не стреляйте в лунного оленя!
 

 
Прорастают яблони на слезах России.
Девочки-послушницы, ноженьки босые!
Над седыми реками, да по селам нищим
расцветают яблони, снегопада чище.
А земля не добрая – камень, горький щебень.
Вырастают яблони – ветви тонут в небе.
В праздник Благовещенья, в Воскресенье Божье
яблони затеплили свет на бездорожье.
Наши судьбы хрупкие и мечты святые
охраняют яблони – ангелы России.
 

 
 Ты зажги свечу
 за порогом дня,
 неоплаканную
 помяни меня.
 Ты зажги свечу
 от лампады звезд,
 ветвь черемухи ласковой
 принеси на погост.
 Точно белые голуби —
 не удержишь в руках,
 осыпает черемуха
 тихий плач в лепестках.
 Ты зажги свечу
 да спроси потихоньку – как встречена
 светлоглазым ангелом
 над обрывом Вечности…
 

 
 Ты молилась, Россия,
 за предавших тебя,
 яко блудного сына
 палача возлюбя…
 

 
 Там, где ночь с зарей червонною встречается,
 белый лебедь с черной лебедью венчается.
 Ясно небо загляделось в темень озера,
 ясно небо раскололось злыми грозами.
 Льется колокольный звон, печалится,
 белый лебедь с черной лебедью венчается.
 Солнце огненным крылом освятит озеро.
 Вечность нас простила да не бросила.
 С жизнью темной, судьбой лютой разлучаемся.
 Белый лебедь с черной лебедью венчается.
 

Из сборника
«МОЛИЛАСЬ ВСЯ РОССИЯ ЗА СВОЕГО ПРОРОКА»

В.О.

 
 За век наш с черной злобой и равнодушьем ржавым
 Лишь голосом Поэта оправдана держава.
 Молилась вся Россия за своего Пророка —
 Спасти, отвоевать у гибельного рока.
 И огоньки свечей в церквах тянулись к Богу,
 Чтоб рассказать о том, чья всех трудней дорога.
 Молилась вся Россия за своего Пророка…
 

 
 Ты открыл мне слепые глаза.
 И моя проступает судьба
 на холсте твоем ветхом и вещем…
 Босиком, как в горячем бреду,
 побегу через дикие улицы,
 из смертельного неба сойду —
 притворюсь кареглазой натурщицей.
 Ночь качнется в окнах. Я тебе
 тайною жемчужною откроюсь —
 ибо мне дороже всех небес
 голос твой, надломленный, как осень.
 Неприкаянно касается ладонь.
 Я тебя, мой Творец, не постигла…
…Только сына не тронь.
 Защити, чтоб его не казнили.
 

 
 Я буду шутом при твоих площадях.
 Я снова распята на черных гвоздях
 за Слово твое, за бессмертную песню.
 Но завтра с тобою воскресну.
 Пусть нынче злорадно рычанье молвы
 и смех самозваной княгини —
 никто не изменит нам Божьей судьбы
 и клятвы из сердца не вынет.
 

 
 Когда солнце во тьму сойдет,
 И луна обратится в кровь,
 Пусть держава времен падет —
 Уцелеет одна любовь.
 Я приду в разоренный дом
 Босиком по осколкам дней.
 Искажен безумьем твой лик,
 Да роднее на свете нет.
 Мое солнце ушло во тьму,
 Лунный свет превратился в нож.
 Не нужна я в твоем дому,
 Только преданней не найдешь.
 

 
 Я ли тебя выносила из боя,
 Страшные раны лечила твои,
 Ты ль колдуном хлопотал надо мною,
 Когда я металась в бреду до зари —
 Тысячи раз спасены мы друг другом
 На бесконечной дороге веков.
 Вот отчего иногда нам с тобою
 Дивно и страшно бывает вдвоем.
 

ПОЭМА О МУЗЫКЕ

В.О.

1

 
 Музыка древнее черных скал,
 Вековых морей и звезд бессонных.
 Музыки избранник не искал,
 Но она искала посвященных.
 Безнадежность нот – в тревожном сне
   Никогда не жившего Орфея…
 Ибо мира музыка древней,
 Даже Бога, может быть, древнее.
 

2

 
 По сути музыка – Господень крик.
 Но лишь иконы возникают сами
 В молитвами согретом древнем храме.
 Словам и нотам нужен проводник —
 Что примет, по предвечному закону,
 Молясь распятья искупительной звезде,
 И эшафот ночей, безумьем раскаленных,
 И отречение людей.
 

3

 
 Гений под маской безвестья
   Скрывается от толпы…
 – Лежбище спутавшей след судьбы
   Кажется Божьей местью…
 

 
 Отравителем не был Сальери,
 Устная летопись лжет.
 На столетья сплетням поверил
 На интриги падкий народ.
 В черных рамках безвестья – ноты,
 В них не зависть, а тайное горе:
 Словно дьяволу, душу продал
 Осуждающей, лживой Истории.
 Дар его – роковая потеря,
 А душа – неприкаянна в небе.
 Отравителем не был Сальери,
 Бог и музыка знают, что не был.
 

1

 
 Когда позволил чувствам быть стихами,
 Стало трудно и светло.
 Бумагу прожигало строчек пламя,
 А иначе – душу бы сожгло.
 Как в зареве небесного пожара,
 Как на жестоком времени ветру,
 Кричала птицей раненой гитара,
 Натягивая звонко нервы струн.
  …А эпоха молчаньем ответила —
 Потому что понять не смогла.
 

2

 
 Гордой России пасынок вольный,
 Путь твой – долгий и вещий.
 Любить две страны – так же трудно и больно,
 Как всею душой любить двух женщин.
 Клялся, что небо – души обитель,
 Струн и ран.
 Выткала странствий долгие нити
 Печаль двух стран.
 

3

 
 Зачем на усталую душу
 Ты принял вселенскую боль,
 Эпохи молчанье нарушив
 Своей бунтовщицкой судьбой?
 За всех непрощенных страдаешь,
 За всех, кто погиб и воскрес,
 Приемля священную тяжесть
 Безумных и гневных небес.
 

1

 
 Как лезвие, разъяла – тишины
 Предвечную тяжелую завесу,
 Рожденная мятежной и небесной,
 Вонзясь в избранниковы сны.
 Мерцаньем звезд в испуганной горсти,
 Божественных, встревоженных и жгучих,
 Она ласкает и истомно мучит,
 И хочет мир беспомощный спасти.
 И кажется еще с незнамых пор —
 Бессмертием единым заклейменной,
 Затейливой старинною колонной,
 Держащейся без видимых опор.
 

2.Память

 
 Над бездною загадочной и зыбкой
 Вела печаль, похожая на скрипку,
 В сияньи умирающего солнца.
 Казалось – тень какая-то шальная,
 Что всё о нас немыслимое знает,
 За нами ясною тропой крадется.
 Рыдала нежность в колокольных звуках,
 И пела черноглазая разлука,
   И осени шли первые аккорды…
 Я знала Память и другой – гитарной,
 Приученной, полукустарной,
 Но столь же горькою и гордой.
 И нервных пальцев дрожь на струнах острых,
 И голос был надломленным, как осень
   В своей поре последней…
 

Стихи

 
 Ожидание мое в доме теплится лучиною.
 Только снова тишина, снова зябких пальцев дрожь.
 А на мостовой метель русской тройкой опрокинулась,
 темнота накрыла день, и дороги не найдешь.
 К перекрестку черных лет,
 белым забытьем укрытому,
 выйду в волчью темноту, выйду странника встречать.
 Неприкаянный, родной… Ты мой сын, неуберега мой.
 Дай мне путь твой осветить, как тревожная свеча.
 Куролесит нам судьба, ворожейка неумелая,
 над обрывом раскидав годы дикие в бреду.
 Над твоею темнотой изгорю свечою белою,
 рвется сердце – я мольбой гибель отведу.
 

 
А мне сегодня рысь ладонь лизнула!
 В ночном лесу, что снегом заколдован.
 Свидетель нашей дружбы зоркий месяц
 и звезды ясноокие над чащей.
 Но сердце сжалось безысходной болью:
 в чащобе, куда след уводит рысий,
 я так боюсь услышать злобный выстрел,
 я так боюсь увидеть снег в крови.
 Хотите, люди – встану на колени,
 хотите, люди – повалюсь вам в ноги,
 хотите, люди – буду зверем плакать:
 не троньте рысь – она моя сестра.
 Не троньте лань с детенышем под сердцем.
 Не троньте белку, рыжую резвушку.
 Не троньте непокорной волчьей стаи.
 Не бейте, люди, ни зверей, ни птиц.
 Сломайте, люди, злые ваши ружья!
 Смягчите, люди, злые ваши души!
 Учитесь жить с землей Господней в мире,
 не убивать ее, а сохранять.
 

1

 
 Куполами да пепелищами —
 Разлеглась несытой змеищею.
 Ты меня, смеясь, вызываешь на бой,
 Да не силой мериться, а судьбой.
 Ну-ка, кто кому переломит хребет —
 Ты ли мне, Москва, али я тебе.
 Ты убьешь и забудешь.
 А позовешь, так солжешь.
 А пришла б я с миром – мне в спину нож.
 

2

 
 Ты видала немало юродивых,
 тварь-Москва.
 Загоняла им в сердце жгучей дробью
 злые слова.
 А потом, фальшивая, каялась
 в золоченых церквах.
 Я иду последней дорогою,
 пересмеяна и неправа.
 Я последняя из твоих юродивых,
 тварь-Москва.
 

 
 Здесь топь. Здесь хохочет трясина.
 А в льдистом тумане вдали
 искрятся тоской журавлиной,
 дрожат золотые огни.
 Души повинуясь закону,
 безумно, не ведая троп,
 бросаюсь за искрой в погоню,
 в житейскую жгучую топь.
 От этих огней не согреться.
 Но нам-то, пожалуй, видней —
 мы с искрою Вечности в сердце
 бросаемся в грязь площадей.
 Я бездарь у жизни учиться,
 один мне обычай знаком —
 по теплому следу Жар-птицы
 бежать дурноватым щенком.
 Где небо сливается с тиной,
 где нет уже Божьей земли —
 искрятся тоской журавлиной
 блуждающие огни.