Текст книги "Творчество Лесной Мавки"

Автор книги: Мария Покровская

 
Зерно умрет в земле —
чтоб жизнь дать ростку,
чтоб рваться к небесам
земному колоску.
Я от земных корней,
я дочь Руси моей.
Я в землю упаду —
чтоб прорастить звезду,
чтоб воскресить любовь,
убитую в снегах…
Чтоб светлый, поздний кров
наш уцелел в веках.
 

 
Видно, жизнь моя трава сорная,
трава горькая,
прогорела ненужной зорькою
и упала слезинкой
в землю черную.
Я ведь зла никому не делала!
Что ж цветы мои чистые белые
затоптали кони буланые,
мою душу, Любви причащенную,
обратили в тварь окаянную…
 

Ни в букеты и ни в венки

не влезает чертополох.

В.О.

1

 
Зоркий цветок —
чертополох.
К иглам лихим – сердцем прижмусь.
Иглы твои – раны твои.
Не побоюсь
зоркий цветок в ладонях согреть.
Пусть на ладони выступит кровь —
алой слезой в землю уйдет.
К иглам лихим сердцем прижмусь.
Бог возлюбил
зоркий цветок
чертополох.
 

2

 
Милый, мне не надо шелка
чьей-то светлой лжи.
Мне самой с душою волка
под прицелом жить.
И в час, когда зарю на небе
зажигает Бог,
мне ближе всех цветов на свете
твой чертополох.
 

 
Река привольная,
Челны, что лебеди.
Не долетит мой плач
К родному берегу.
Кровавый лик зари
Глядится в зыбь реки.
Шелка туманные девичьи
Родной, сорви,
Как дикие цветы,
Что вянут на глазах.
И в таинство любви
Вплетутся боль и страх.
Княжну молодую персидской земли
С хмельною ватагой своей не дели!
С челна лебяжьего
Сойду, ненужная —
Реки добычею
Ко дну жемчужному.
Душа персиянская,
Любовь бессмертная – ,
Цветком русалочьим
Прибьется к берегу,
Свечой негаснущей
Над чернью омута.
 

 
 От земных отрывают корней —
 как смогу, дотянусь до небесных.
 Волчью ягоду ночи черней,
 горьку ягоду крови алей,
 дивну ягоду снега белей
 мать Россия взрастила над бездной.
 Эти ветви над волчьей тропой —
 как незваные души на свете,
 все равно полны силой земной,
 все равно в волчью сутемень светят.
 

 
Пахнут детством одуванчики,
луговые простецы.
Это солнца лебединого
неокрепшие птенцы.
Нехитра краса простая,
а душе от них светло.
Скоро встанут на крыло —
улетят лебяжьей стаей.
Не удержишь, не поймаешь —
детство ветром размело.
 

 
Дева пряла крапивную пряжу,
обереги святые лебяжьи.
То сказанье сокрыто в траве,
росы теплят целительный свет.
И крапива, от века лихая,
усмиряла зеленое пламя,
вдруг ласкалась к лесной госпоже
и боялась ей руки ожечь…
 

* * *

 
Клевер о четырех листках – счастливая примета.
А я – шестилистник видела!
Два листочка сплелись – как влюбленные.
И подумать боязно: сорвать, разнять…
Солнца луч на них задержался, ласковый.
Спасибо тебе, клевер придорожный, за подарок.
 

* * *

 
Спорыш цветет крохотными белыми звездочками, доверчивыми. Наклонись, разгляди. Не топчи.
Поздно цветет, в осень. Когда все травы уже седые и древние.
Почему горец, почему птичий? В деревнях всегда был спорышом. А еще лучше народное название, не всякому нынче известное: детский следок.
 

* * *

 
Зеленое воинство крапивы преграждает путь.
– Своя, своя.
Расступилась огонь-трава, спрятала злые жгучки. Прохожу в тишине, лишь чуть слышно листья шепчутся: своя, жданная.
 

ДЛЯ ДЕТЕЙ

Сказки светлячков

Милой Анечке

Чудо как хорошо было весной на даче. Окно открывалось прямо в сад, а к деревянному крыльцу подступала высокая трава. В саду жили светлячки. Старенький деревянный дом казался им великаном, а сад был для светлячков большим-пребольшим городом.

Когда наступали теплые сумерки, под деревьями загорались белые, чуть зеленоватые искорки и горели до самого рассвета.

– Смотри, – сказал однажды маленький светлячок, что появился на свет только этой весной. – Там, в небе, тоже светлячки! Они такие яркие и добрые.

– Это звезды, – объяснили ему старшие. – Они очень далеко. До них нельзя добраться.

– А вот и можно, – сказал светлячок.

Надо сказать, что от природы эти чудесные маленькие созданьица почти не умеют летать. Они умеют светить в самую ненастную ночь, а это ничуть не менее важно.

Маленький светлячок начал мастерить себе крылья. Сначала он взял лепесток, упавший с яблони, и сделал что-то среднее между крылом и парусом корабля. В первый же полет ветер разорвал эти крылья.

Тогда светлячок взял листья дикой крапивы. Он больно ожегся, но новые крылья оказались прочными.

– Я знаю, отчего светят звезды, – рассуждал он. – Оттого, что на них живут светлячки. Я знаю, что вот на той звездочке живет моя принцесса. Я найду ее и мы с ней будем жить долго и счастливо.

Долго, очень долго надо лететь в темноте, а иногда и в дождь, и в град, и в стужу, чтобы добраться до своей звезды.

Никто ничего не знает о маленьком смелом светлячке с тех пор, как он поднялся на самодельных крыльях и затерялся искоркой в синем небе. Долетел ли он до звезды? Думаю, что да. Ведь мечта никогда не бывает напрасной.

Майе было грустно. Она не могла найти себе хорошего дела, но очень-очень хотела приносить пользу.

Майя – это девочка-светлячок. Она умела то, что ей положено уметь, то есть светить в темноте. Еще она умела сочинять сказки, но не знала, сможет ли этим приносить пользу.

Все ее родственники работали помощниками фонарей. Майя могла бы заниматься тем же, когда подрастет. Но ей хотелось чего-то другого, а чего – не знала сама.

Летом на даче гостил моряк. Он много рассказывал своим родным про корабли, про далекие страны, где побывал, про шторма, когда волны поднимаются высотой с дом. И про маяки, которые светят кораблям всю ночь, чтобы они не заблудились, не сбились с пути.

– Возьми меня в море, дядя моряк! – попросила Майя. – Я хочу помогать маяку.

Моряк выполнил ее просьбу и отвез Майю к маяку.

– Мне никто не нужен, – грустно сказал высокий-превысокий маяк. – Я уже сто лет один посреди волн. Я дарю свой свет всем, кто одинок в темноте. И никто не знает, как одинок я сам.

– Теперь не одинок, у тебя буду я, – ответила Майя. – Я буду разжигать свой огонек, когда ты устанешь светить. Буду согревать тебя, когда холодно. Я буду рассказывать тебе свои добрые сказки, когда почувствую, что тебе грустно.

На дачу приехали новые соседи.

В большой сад выходят окна нескольких домов. В одном живет художник с дочкой. Он любит светлячков, и светлячки тоже его любят и стараются для него светить как можно ярче и красивей. Художник с людьми почти не дружит, зато дружит с яблонями, речкой, звездами и светлячками, и еще с большим пушистым рыжим котом, что приходит к нему в гости.

Другие дома долго пустовали. Светлячки, как маленькие верные сторожа, приглядывали, чтобы не случилось беды, не залез вор.

И вот приехали соседи. Раскрыты окна, из трубы дымок вьется, с кухни доносится звон посуды и пахнет чаем и медом.

Настала ночь. У художника в окошке свет долго горит, а у соседей скоро погас.

Вышел на небо тонкий месяц, оглядел землю, кивнул приветливо светлячкам:

– Ну что, светим, братишки?

– Светим, светим, друг месяц! Надо, чтобы светло всем было. В темноте плохо жить.

А потом раскрылось соседское окно, и высунулась сердитая тетя.

– Помилуйте, что же это такое! – закричала она. – Ночью спать человеку не даете. А ну-ка, гасите немедленно свои фонарики!

– Простите нас, – заговорил самый старший светлячок, вскарабкавшись на пень, чтобы соседка лучше слышала его. – Наш свет совсем неяркий и светит для того, чтобы к людям не приходили страшные сны и плохие мысли. А погасить его мы не можем, мы родились с этим светом. Он сам погаснет, когда выйдет солнце и сменит нас на посту.

– Тогда убирайтесь восвояси из-под моего окна.

Окно закрылось.

– Беда, друг месяц, – сказал светлячок.

– Беда. Если бы достала, и в меня бы камнем бросила, – отозвался месяц.

Ай! Светлячки ничего понять не успели, как их всех разом накрыла плотная душная ткань.

– Так-то лучше, – сказала соседка. – Раз вы по-другому не понимаете.

Под утро пришел художник и освободил их.

– Темно без ваших славных огоньков. Я сам до полуночи свет прожигаю. Всегда наш свет кому-нибудь мешает, всегда найдутся люди, готовые погасить, затоптать. Не надо поддаваться им.

Соседка скоро уехала. А светлячки остались согревать темный сад, и ясный месяц помогал им. А художник рисовал прекрасные картины.

Настала осень. Шуршала, облетая, золотая листва в саду, и сквозь сонные деревья теперь просматривалось небо. Холодные росы выпадали поутру. Над домом тянулись птичьи ключи, грустно кричали птицы, улетая в далекие края.

– А светлячки тоже улетают на юг? – спросила маленькая дочка художника, Анечка. Она была сама как светлячок, красивая, добрая и веселая.

– Нет, светлячки остаются с нами зимовать. Они прячутся под камешки, под кору деревьев и спят всю зиму.

– Им ведь холодно, – пожалела девочка. – Давай возьмем их в дом.

– В доме светлячкам будет плохо. Не грусти, доченька, придумаем что-нибудь.

Художник взял столярные инструменты и из маленьких дощечек собрал несколько чудесных домиков, крохотных, но совсем настоящих. н трудился целый день, чтобы ладными и красивыми получились избушки-игрушки – с окнами и резными ставенками, ступеньками крылечек и узорчатыми крышами.

– Теперь нужно раскрасить светлячковы домики, чтобы было еще красивее, – решила Анечка. Она взяла у папы краски и кисточки и раскрасила стены в голубой, желтый и розовый цвета, окна и ставенки – в зеленый, а крыши и крылечки – в красный. А еще постелила внутрь домиков теплые лоскутки.

Нарядные и теплые жилища светлячкам поставили в саду под старой яблоней. Когда пришла зима, светлячки забрались в свои новые домики, чтобы спать под колыбельные песни снега и дожидаться весны.

Светлячок Ксюша заболела.

Слабел и тускнел ее маленький огонек, уже почти совсем не виднелся в сумерках, и она, бедняжка, лежала тихонько на широком листке подорожника и не могла ни есть, ни пить.

Пришел лесной доктор Еж по фамилии Ежовский, осмотрел пациентку, послушал, как стучит ее маленькое сердечко, расспросил, что болит, но Ксюша не знала толком.

– Всё понятно, – серьезно сказал доктор Ежовский. – Ни в аптеках, ни в лесу нет лекарства, которое могло бы тебе помочь. Ты теряешь свой свет, скоро он вовсе погаснет. Есть только одно средство вернуть его.

– какое же?

– Доброта. Когда тебе будут говорить добрые, хорошие слова, твой свет будет заряжаться от них. А будут тебя обижать, свет станет меркнуть снова.

Вечером все светлячки собрались около Ксюши.

– Милая, хорошая сестричка, выздоравливай поскорее, мы все скучаем по твоему огоньку.

От этих слов больной огонек теплел, разгорался чуть ярче, как очень-очень далекая звездочка на небе. Один светлячок принес Ксюше красивый цветок белого колокольчика, другой приволок спелую сладкую ягодку лесной земляники.

А вечером месяц бросил ей с синих облаков серебряный луч.

– Не грусти, моя маленькая звездочка, – сказал месяц.

И потихоньку окреп маленький чистый огонек светлячка.

 
Кот сидит возле подъезда,
кот воспитанный и честный.
Не бродячий кот-зазнайка —
здесь живет его хозяйка.
Ручку не достанет зверь…
Кто коту откроет дверь?
 

 
Полярной белой ночью
засыпает сладко
маленький белечек.
Льдина – как кроватка.
Снега он белее.
И мерзнуть не умеет.
Небо освещает
белый сон белька
северным сиянием
вместо ночника.
А когда зажжется
белый день опять —
белый медвежонок,
приходи играть!
 

 
 Ёжик обиделся. Ёжик не рад,
 что он ежонком на свет появился.
 С ёжиком звери дружить не хотят:
 ёжик, бедняга, колючим родился.
 Сердце у ёжика доброе – что ж.
 Игр он знает без счету – неважно.
 Он виноват только в том, что он ёж.
 Пусть же с ним водится, кто поотважней.
 Милый малыш, это всё ничего,
 ёжик, себя понапрасну не мучай.
 Я захотела погладить его,
 да не решалась. Уж больно колючий!
 Неправда, погладить можно,
 ласково и осторожно.
 Он очень добрый, ёжик.
 

 
 По улицам слоняется слоненок,
 слонихи серой младшенький ребенок.
 Он думает, наверно, что слоны
 слоняться обязательно должны.
 

 
 Скачет рыженькое чудо
 в нашем парке у реки.
 Я спросила: «Ты откуда?
 Что за странные прыжки?»
 Зверь ответил: «Здесь так мило,
 парк просторен и красив.
 А в Австралии родимой
 летом жарко – нету сил.
 Путешествовать нетрудно —
 сумку я с собой ношу.
 Вот теперь я в парке чудном
 прыгаю, скачу, пляшу»,
 Веселит теперь прохожих,
 скачет в парке поутру
 зверь пушистый и хороший —
 австралийский кенгуру.
 

 
 В зоопарке есть верблюд,
 рыжий и большой.
 Я его уже люблю
 всей своей душой.
 Очень добрые глаза.
 На спине – подушки две.
 Я б ему на голове
 бантик повязал.
 Я б погладил, приласкал,
 шерсть расческой расчесал,
 если б мама разрешила —
 и домой его бы взял.
 Близко я не становлюсь,
 я топчусь на месте.
 Я, конечно, не боюсь,
 ну а плюнет если?
 

 
 Декабрь снегом сыплет. Снова
 приходит празднику черед.
 В дома впуская молодого,
 уходит тихо старый год.
 Я знаю, он уйдет на север,
 чтобы обратно не прийти.
 Ему колючий зимний ветер
 желает доброго пути.
 Старик уходит потихоньку,
 как многие вослед уйдут.
 А в доме наряжают елку
 и песни добрые поют.
 

 
 Ночь. На улице моей пусто.
 Фонарю за окном грустно.
 Ветер лампочку его чуть качает.
 Позвала б его к себе, угостила чаем.
 Жаль, что низкий в моем доме потолок,
 и фонарь бы поместиться здесь не смог.
 Он остался на своем прежнем месте.
 Только всё же не один —
 в небе месяц.
 

ПЕРЕВОДЫ

Ян Болеслав Ожуг
(с польского)

 
 Через годы, через беды я вернусь к себе домой.
 Дверь хрипит на ржавых петлях, или плачет домовой?
 Покосившиеся ставни. Сумрак. Рваный холст плетня.
 Сад крапивой захлебнулся. Старый дом не ждал меня.
 Здесь крыльцо черно, что омут, от дождей и лютых вьюг.
 Здесь ржавеет в сараюшке разлученный с полем плуг.
 Ясли дремлют в паутине, помнят доброго коня —
 губ огромных и шершавых до сих пор тепло хранят.
 Фыркал конь – овес был жесткий, как колючий снег.
 И делил я с ним, как с братом, из сумы убогой хлеб.
 Лезет ночь в пустые окна. Жутко плачет домовой.
 Через годы, через беды я вернусь к себе домой.
 

 
 Я брел спотыкаясь, босой и усталый.
 Над высохшим озером ива молчала.
 Я постучался, как в горницу, в иву.
 И мне в ней открылся мир тайный счастливый.
 Там не было страха, беды и печали,
 меня там как милого гостя встречали.
 Там хлеб и вино – для скитальца отрада.
 И вечное ложе в корнях узловатых.
 

 
 Снег в белый колокол звонил,
 на город лютый плач обрушив.
 Они бежали сквозь метель —
 слепой и девочка-кликуша.
 Когтил студеный ветер грудь.
 Стеклом разбитым сыпали березы
 с ветвей озябших ледяные слезы.
 И в небе прояснялся Млечный путь.
 Рвал белый ветер – белый плащ,
 в который брат сестру укутал.
 Она – безумна. Он – незряч.
 Поводырем им стала вьюга.
 И шел тот снег – за веком век,
 ломал рябины и омелы.
 Лишь вороны, как головни,
 на оловянный свет летели.
 Над непроезжею дорогой
 снегирь лучиной алой тлел,
 упав мосту-титану в ноги,
 как капля крови, в ломкий снег.
 

 
 Князь лесной свои владенья
 обходил, как подобает.
 В сумерках зеленых, влажных
 рыжая луна смеялась.
 Звонко окликал деревья,
 как своих сестер покорных,
 и в ветвях дрожало эхо.
 И не приминались травы
 от его шагов волчиных.
 Он в объятиях зеленых
 сжал стыдливую калину.
 Лик в ручье не отражался…
 А она – бродила в чаще
 с хрупким ивовым лукошком,
 руки смугло-золотые
 собрали кровинки ягод.
 И узрела в лунный вечер
 над потоком говорливым
 дева – князя молодого.
 Как от боли, сердце сжалось.
 А взгляд его – нож каленый!
 А гнев его – огнь ретивый!
 И стон прошел по дубраве.
 Ручей, как волчонок, от боли
 грыз каменистый берег.
 В ноги ему упала
 подрубленною березкой:
 зачем меня не полюбишь,
 зачем проклинаешь и гонишь?
 Босой, в венке из полыни,
 над белым ручьем князь леса
 смеялся хрипло, как плакал.
 Сожженное горем сердце
 ответить любви боялось.
 И в папоротниках мглистых
 без крика упала дева…
 

 
 Увядающим крином
 на травах душистых лежала,
 и сердца лучина
 тихонько во мгле остывала.
 Рябинушки-сестры
 жгли пламенем гроздья,
 напрасно пытались
 согреть ледяные ладони.
 И утро напрасно
 туманом скрывало агонию.
 На клевере белом
 шмели молодые качались,
 на девичье тело
 лесные цветы осыпались.
 И лентой зеленой
 шелковой струясь,
 с груди обнаженной
 сползала змея.
 

 
 Рутой, дикими фиалками
 ложе страшное цветет.
 Положили в платье свадебном —
 князем Смерть за ней идет.
 К гробу шеи лебединые
 молчаливо наклоня,
 по хозяйке милой плакали
 два златых ее коня.
 А в ветвях стонала иволга.
 Плотник крепкий крест рубил.
 Больше жизни полюбила ты,
 а любимый погубил.
 Лесными зелье-предиво-травами
 укрыт ольховый легонький гроб.
 И уронила листок дубрава,
 как поцелуй, на холодный лоб.
 

 
 Ты помнишь рощу журавлиную
 и берег белый, заревой?
 Под топором березки падали —
 на помощь звали нас с тобой.
 Березки нежные, любимые
 и беззащитные сейчас…
 Убита роща журавлиная,
 убита на глазах у нас.
 

 
 Спят дубы в ущелье черном
 и корнями держат скалы.
 Растревожат скрипку неба
 черными смычками ветви.
 Рыжих кленов руки-крылья,
 заломленные в тревоге,
 осень пламенем сжигает.
 Нынче шелк златой и алый —
 завтра будет тусклый пепел.
 

 
 Повели сестру к венчанью.
 Платье – нимфы-мастерицы
 ей до ночи расшивали
 крупным жемчугом озерным.
 Юный лик белее снега,
 лишь уста горят кровинкой —
 закусила их до боли,
 но не молвила ни слова.
 Что одна слеза упала —
 расцвела стыдливым крином.
 Что другая ей вдогонку —
 белой птицей обернулась.
 Осень замела дороги,
 в отчий дом не возвратишься.
 Шла, шатаясь, в платье белом,
 точно лебедь под прицелом.
 

 
 Ты помнишь, как я крался садом,
 как тень, как осторожный вор,
 через занозистый забор?
 Мне юный смех твой был наградой.
 И сад не выдал – старый друг!
 Шатер ветвей смыкал над нами,
 едва коснешься ты губами
 хмельного яблока – из рук.
 В тех яблоках жила заря,
 они мерцали теплым светом.
 А как я рухнул – помнишь это? —
 достать пытаясь для тебя
 с верхушки яблони седой
 тот плод заветный, как жар-птицу.
 И мне не повезло разбиться
 в тот вечер лунный, молодой.
 А помнишь, сколько смеху было —
 как туча, улицей плыла
 твоя взбешенная корова —
 она из стойла удрала.
 А я ее стреножил лихо
 и гордо ввел к тебе в калитку!
 Всё помнишь? Напиши о том,
 но не скупой конверт почтовый,
 а золотой листок кленовый
 пришли с попутным голубком.
 

 
 В ночь охрипнут свадебные скрипки,
 постучусь я в потное окно,
 чтоб увидеть грустную улыбку
 под лебяжьею фатой.
 Сумерек зеленых птичья стая
 льнет к стеклу опять…
 Я приду тебе с другим, родная,
 счастья пожелать.
 

 
 Эта нищая нотка
 черной скрипки моей
 взвоет диким волчонком
 у закрытых дверей.
 Эта нотка – усталость,
 эта нотка – мольба.
 Что мне в жизни осталось?
 Талый снег на губах.
 

 
 Сад зеленый, вопреки войне.
 Ласточка гнездо под стрехой вьет.
 Стихли грозы.
 Вечером безрадостная мгла
 укачает дом, как колыбель.
 Как невеста, плачет на заре
 за крестом окна береза.
 Сад военный – рваная земля.
 Бомба с корнем вывернула дуб.
 Но как прежде, ласточки поют
 над крестом окна.
 И твоих шагов подворье ждет,
 и дрожит зеленая фата
 у моей березки молодой.
 

 
 Гроб, как лодка у причала.
 Веточка цветущей сливы
 увядает сиротливо
 на фате венчальной.
 Дом раскрыт, толпой запружен.
 Только ей никто не нужен.
 Губы белые – в улыбке
 горькой и натужной.
 И в погасшие глаза
 вечер смотрит зачарованно.
 Свечка желтая у гроба,
 как слеза.
 Чернеет высохшей рекой
 кровь в жилах.
 Возьмешь ветвь сливы молодой
 в могилу.
 

 
 Снег на окнах, мертвых стеклах,
 на тропинках,
 снег на вишнях диких,
 снег на небе.
 Снег жестокий,
 снег багровый,
 кровью талый,
 снег могильный!
 Снег на памятниках черных,
 на крестах окаменелых,
 вьюга на погосте.
 Как цветы лещины нежной,
 снег.
 Вьюга в белый день весенний.
 Тяжкие врата открыты.
 По земле след черный вьется —
 борозда от катафалка,
 снег ее залижет тотчас.
 Снег в ладонях.
 Снег навеки…
 Снег растает.
 Смерть – навеки,
 не исправить.
 

 
 Солнца луч играл на кольцах,
 я повел тебя к венчанью.
 Ты моя теперь навеки,
 ты моя!
 «Нет, мой милый, мой хороший,
 я тебе совсем не пара.
 Нет, я не твоя!»
 Подарил тебе осколок
 от звезды, что летней ночью
 в мой угрюмый сад упала.
 Ты моя навеки будешь, ты моя!
 «Нет, мой милый, мой хороший,
 я тебе совсем не пара.
 Нет, я не твоя.
 Оттого что ты – бродяга,
 даже хуже, чем разбойник.
 Оттого что ты умеешь
 только песни сочинять!
 А от них немного проку.
 Я тебе совсем не пара,
 не хочу в мужья поэта!»
 Лишь одно ты позабыла:
 что все песни – о тебе.
 И того еще не знала,
 что сильнее смерти – песня,
 что она ведет в бессмертье
 и поэта, и жену.
 

 
 Мы возвратимся.
 Нас провожали,
 нас отпевали…
 Мы возвратимся!
 Знает дорога,
 знают омелы —
 мы возвратимся!
 С яблонь могильных
 вороны кличут,
 облеплены снегом —
 как яблоки-дички.
 Стынут деревья.
 Птицы замерзли.
 Небо замерзло.
 Снег съел дороги.
 Но мы возвратимся!
 Дикие яблоки
 ждут нас в чащобе —
 мы молодые
 за ними ходили
 зорькою ранней,
 пойдем и снова!
 Мы возвратимся.
 Вороны кличут
 над нашей могилой…
 Мы возвратимся!