Текст книги "Творчество Лесной Мавки"

Автор книги: Мария Покровская

1

 
 Ты одинок. Только звездный венец и пустыня.
 Крестный, приют давший Божьему Сыну.
 В хвойный излом, в ворожбу зверобоя, полыни
 Вещее слово вплетешь.
 Видишь толпу – черный грех и остуду,
 Всех, кто со скуки затребовал чуда.
 Ищешь апостолов, да не найдешь.
 

2

 
 Молчал пустынник у огня святого,
 Огонь взлетал и бился птицей рыжей.
 А он знал Вечность, знал Господне слово,
 Которого никто не смог услышать.
 Он шел по городам, посланник Божий,
 О всех печаль на сердце собирая,
 Он нашей болью жизнь свою тревожил!
 Мечтал земле вернуть обличье рая.
 Скорбел о том, что синеглазый крестник
 У неба отнят, запертый в гробнице —
 Но есть еще надежда, что воскреснет.
 А у людей бездушие на лицах.
 Молчит пустынник, а огонь стал пеплом.
 Уйдет он, когда зорька заалеет,
 В чертог Господень. Но не знает небо,
 Как без него земля осиротеет.
 

 
 Вот и осень в слепые оконца тычется
 Мордой рыжею.
 Небо станет седое и очи выплачет —
 Плач по Китежу.
 Вдоль приметной тропки листва падучая —
 Плач по Китежу.
 В дальнем клекоте реки – боль горючая,
 Плач по Китежу.
 Что ж ты сделала, Россия моя,
 Полоумная да одержимая!
 Колокольный крик летит во все края —
 Плач по Китежу.
 

 
 Поднялся чужой на звонницу,
 да рванул веревки семижильные,
 а в ответ ни звука не доносится —
 колокольный звон погубили.
 Вдруг раздался меж сосен
 вместо благовеста – хрип,
 лютый плач да звериный рык,
 черный ветер горе разносит.
 По создателю плачет колокол!
 Не зовите мастера-кузнеца.
 Не звучит в руках убийцы колокол,
 не поет в руках подлеца.
 

 
 Там на лихой тропе
 Полночь печаль таит.
 Что там во мгле – метель
 Или шаги твои?..
 Ах, как притихли – ждут —
 Старые терема!
 Мечется как в бреду
 Китежская зима.
 Я побегу на зов,
 Перешагну порог —
 Тот, за которым – смерть,
 Тот, за которым – Бог.
 Что там во мгле – метель
 Или шаги твои?
 Я не останусь здесь —
 В небесный Китеж возьми.
 

* В запрокинутый колокол *

 
В запрокинутый колокол
зори седые звонят.
Оставайся нетронутым,
заживо сгубленный град!
Утешением горьким лег снежный покров —
не видать тем снегам ни людских, ни звериных следов.
Не войти, не войти в заколдованный град никому,
тишины не спугнуть, не затеплить свечи в терему.
Свято место отдать небесам и векам…
Оставайся нетронутым,
русский таинственный храм.
 

Жар-птица

 
Изловили Жар-птицу. Что ж.
Будет зерна клевать из плошки,
будет слушать срамную ложь
и доход давать понемножку:
будем злато брать за показ —
шутовской оброк балаганный.
Потускнел дивный свет – пускай,
подмалюем, закрасим раны.
Клетка заперта в семь ключей,
и небесный напев стреножен…
Вы забыли, что Свет – ничей,
а точнее – Русский и Божий.
Будет день, когда сполыхнет
заревая вещая птица
и безсмертным огнем сожжет
вашу тьму и ваши темницы!
 

ВЕНОК ПАМЯТИ

 
 Кровь на снег – стихи в тетрадке…
 За плечом молчит судьба.
 В детском теле птицей в клетке
 бьется древняя душа.
 Разорвется чудо-пряжа,
 вся из радужных лучей.
 Ты пройдешь по кромке жизни —
 заколдованной, ничьей.
 Только окна, очи в небо,
 будут помнить птичью стать.
 Да навек нетленной душу
 сбережет твоя тетрадь.
 

 
 Оставив солнечный покос,
 уйду в небесную Россию…
 Души не приютит погост,
 и смерть сама теряет силу.
 Твой дом у сгорбленной ольхи
 чужие зимы разоряют.
 А южный ветер повторяет
 твои нетленные стихи.
 

 
 Принимаешь на себя печали
 и выходишь в маске шутовской…
 Смехотворцы призваны – врачами
 в мир больной, озлобленный людской.
 И пускай никто не замечает,
 что под маской смеха рвется крик…
 Умирают странно, не прощаясь
 те, кто радость всем дарить привык.
 

 
 Все мы странники у отчизны.
 Все мы пасынки здешней жизни.
 У поэта слова – клюка:
 вдаль идешь, как старец незрячий,
 беззащитной души не прячешь,
 и тропа к небесам легка.
 Не успели мы, не допели.
 У кого-то нервы сгорели,
 кто-то отдал судьбу на слом.
 Но уходим одной дорогой,
 не в могилы – а прямо к Богу
 возвращаемся в отчий дом.
 

 
 Спи, мой земляк по крови
 и по небесной кисти.
 Смерть одиночек ловит —
 жизнь коротка, как выстрел.
 Мы на земле гостили,
 чтоб Красоту постигнуть.
 Чтоб в нашем веке люди
 без Красоты не ослепли,
 солнце несли в ладонях.
 Слышишь – тужат над степью
 птицы твои резные,
 и оборвали привязь
 огненной охры кони…
 

ВОЛК И ЕГЕРЬ

(По мотивам басни И. Крылова «Волк и ягненок»)

 
 Волк к чистому ручью пришел воды попить.
 Явился егерь тут с ружья железной пастью
 и принялся, своей доволен властью,
 над волком суд и следствие чинить.
 «Вот первая вина, что за тобой известна:
 когда так страшно в ночь ты воешь на луну,
 терзаюсь до зари и глаз я не сомкну».
 Волк отвечал: «В лесу пою я волчьи песни,
 их отзвук услыхать нельзя в твоем дому». —
 – «Ты смеешь мне дерзить! Ты ищешь оправданья!
 Нет правды ввек тебе и роду твоему,
 ни милости вовек вам нет, ни состраданья.
 Все знают о волках прескверную молву.
 Ты у меня в хлеву овцу задрал намедни!» —
 – «Да я за десять верст не подходил к деревне.
 Я волчьим ремеслом в чащобе проживу.
 Я пуще жизни чту звериную свободу.» —
 – «Ну, коль не ты овцу зарезал, так твой брат,
 иль серый твой отец, иль кум, иль сват,
 ну, кто-нибудь из волчьей проклятой породы». —
 – «Так я чем виноват?» – «Зверь из зверей, умолкни!
 Досуг мне разбирать весь грех твой и порок.
 Ты виноват уж тем, что ты родился волком». —
 Промолвил – и спустил безжалостный курок.
 

РАННИЕ СТИХИ [5]5
  Мои истоки. Стихи, написанные в возрасте по людским меркам невзрослом.


[Закрыть]

 
 Если б крылья я имела —
 ни на что б не оглянулась,
 на край света б полетела,
 никогда бы не вернулась!
 Поселилась бы одна,
 чтоб никто меня не знал.
 Вольный ветер бы развеял
 память прежних лет.
 Ни на что б не оглянулась!
 Только крыльев нет…
 

1997

 
 Скрипнула калитка —
 может, гость идет?
 Нет – холодный ветер,
 пустоту несет.
 Кто сюда заглянет,
 вспомнит обо мне?
 Разве только странник
 на гнедом коне.
 Он воды напьется,
 напоит коня,
 и в страну далекую
 заберет меня.
 

около 1997

 
 Я мало писала писем
 тем, кто так дорог мне…
 Хотела по жизни быстро
 промчаться на лютом коне.
 Теперь оглянусь – и что же,
 даже памяти нет.
 И путь назад невозможен —
 вьюга заносит след.
 

1998

 
 Осень пришла снова…
 Неотвратимо – веками
 ступала она неслышно
 под музыку скрипача-дождя.
 Люди рождались и умирали,
 менялись судьбы народов,
 города от войны горели
 и заново возводились,
 а осень неслышно ступала
 в легком шелку листопада.
 Минуют тысячелетья,
 а осень будет всё та же
 и тот же печальный дождь.
 

около 1997

 
Девушка бродила по лесу,
собирала травы вещие,
были ивы ей подругами,
а березоньки сестрицами.
Взяв краюху хлеба из дому,
с рук кормила волка серого,
обнимала шею звереву,
волк за нею часто следовал.
Для людей она чужой была,
нежеланная пришла на свет,
знала языки звериные,
птичьи, травьи и древесные.
Танцевала под дождем босой,
всё слагала песни тихие.
Дождь ее невестой величал,
одевал в парчу прозрачную,
в русы косы жемчуга вплетал.
Убегала ночью к реченьке,
да с луной шепталась, странная.
Повстречал ее заезжий юноша
на опушке леса шумного, старинного.
И тогда любовь она изведала,
до зари шепталась с черным соколом,
ласковое сердце отдала ему.
Но за то, что мать прогневала,
обернулась ивой девушка,
загляделась в речку быструю…
Тайным чарам срок три года был.
На исходе года третьего
воротился странник-юноша.
Он срубить задумал ивушку,
тайны колдовства не ведая.
И когда топор свершил судьбу,
ива снова стала девою,
застонала, в травы падая…
Чабрецом, полынью горькою
да березками оплакана.
Плакал дождь, с небес сорвавшись вдруг.
Выл печально желтоглазый волк.
Только матушка не плакала.
 

1996

 
 Цветок не рви ты на лугу напрасно.
 Гляди, как он на воле среди трав
 доверчив и прекрасен.
 Но жадная рука его сорвет —
 он, не дожив, в небытие уйдет.
 

1996 или 1997

 
 И сквозь молчанье облаков
 прощенья, весточки без слов
 земля, притихнув, ожидала…
 Прорвав тугую сеть веков,
 слеза Господняя упала.
 

1996–1997

 
 Обними меня, дождь,
 защити меня, дождь!
 Одолела меня
 боль, обида и ложь.
 Огради меня, дождь,
 от людских горьких дел
 нерушимой стеной,
 серебром твоих стрел.
 Мы ведь крови одной,
 мы ведь песни одной.
 Огради меня, дождь,
 серебристой стеной.
 

около 1997

 
 Я смешной полевой цветок,
 на полезной ниве сорняк.
 я на свет незваной пришла
 и несу вам такой пустяк —
 заревые цветы между строк,
 васильковые два крыла.
 

около 1998–1999

СОЛДАТКА
(маленькая поэма)

Памяти моей прабабушки Зинаиды

1

 
 В теплой нашей памяти жива,
 смотрит с фото ласково и мудро
 Зинаида, Зиночка, голубка,
 добрая прабабушка моя.
 

2

 
 Проводила мужа на войну,
 и слезинка пряталась в ресницах.
 Может быть, предвидела: навек.
 Оставалось верить и молиться.
 А весна несла не голубень —
 бомбами изорванное небо.
 Даже плакать некогда тебе —
 четверо детишек просят хлеба.
 

3

 
 Повенчались – звезды закружились,
 всех была счастливей на земле!
 Но гнездо непрочно свили
 на краю военных страшных лет…
 

4

 
 Дети вспомнят через много лет
 бедный хлеб родительского крова,
 рыжей масти смирную корову,
 взрывами разбуженный рассвет.
 Матери тревожное чело
 и белей черемухи косынку,
 и как, вздрогнув, уронила кринку,
 когда немцы ворвались в село.
 

5

 
 Прозвучала в майской тишине
 весть желанная: конец войне!
 Больше уж не будут убивать,
 вдовы над конвертами рыдать,
 враг поля родимые топтать!
 Поровну – надежда и тревога…
 Ждешь… И проглядела синий взор
 на крутую пыльную дорогу,
 по которой целый полк прошел.
 Возвратились все друзья Кирилла,
 всех соседок братья и мужья…
 Он один не шел… И затужила,
 и развеял ветер плач твой тихий
 по степным сединам ковыля.
 

1998

Эти стихи написаны по воспоминаниям бабушки. Я их читала для ветеранов на митинге в День Победы в деревне, где прошло мое детство. Ветераны плакали и подходили меня обнять. Я была счастлива, что могу хоть чуточку поблагодарить людей, отстоявших для нас мир и жизнь, теперь стареньких…

РУСЬ КОЛОКОЛЬНАЯ

Мастеру – последнему Русскому Зодчему

Владимиру Оксиковскому, поэту и пророку Руси

Константину Сараджеву, великому звонарю земли Русской

1

 
 Новорожденную Русь
 спеленали ясны зори
 на святой земле,
 на просторе.
 У державы должна быть душа,
 у нее должен быть голос.
 Небеса благовестит заря,
 от земли прорастает колос.
 Еще не было ни царств, ни имен,
 еще не было ни войн, ни врагов.
 Было слово Бога.
 А прежде слов
 была музыка Божья —
 звон.
 

2

 
 Колокол – незримый меч,
 славный витязь поднебесный.
 Грянет бой с багровым бесом —
 будет ярый звон греметь.
 От напасти защитит,
 мрак сожжет огнем рассвета,
 сохранит от лихолетья.
 Колокол – незримый щит.
 

3

 
 Сердце – маленький колокол —
 бьется в каждом живом создании.
 Вот один из ключей серебряных
 к тайне великой.
 Колокол – большое сердце —
 бьется на каждой звоннице.
 Скорбит и ликует,
 молится и верит в добро,
 зажигает пречистый свет
 в горнице души.
 Оттого что колокол – сердце.
 

4

 
 Как пришла беда,
 чумовая хворь —
 мудрый князь велел,
 чтоб по храмам всем
 благовестили сорок зорь.
 Сорок дней трезвон,
 пресвятой канон.
 Сорок белых зорь
 славят лепоту.
 Сорок алых зорь
 звонари в поту.
 Сорок ясных дней
 воспевают свет.
 Сорок злых ночей
 отступает смерть.
 Боже, исцели!
 До краев земли
 щедрый звон разлит.
 И уходит хворь,
 подобрав подол,
 за крутой овраг,
 за дремучий мрак.
 Трясовица, сгинь.
 Благовест. Аминь.
 

1

 
 Как над Угличем вставала заря,
 было небо в облаках расписных,
 что заморский драгоценный ларец.
 Это небо возносило венец
 над царевичем веселым, младым.
 А судьба его вилась уж как дым,
 изгорала жизнь свечой восковой.
 То не алые цветы —
 кровь на мостовой!
 Свет-царевич – ровно голубь в силках,
 в синем взгляде догорает тоска.
 Он запутался в чужой подлой лжи,
 грудью белою упал на ножи!
 А заря над ним
 ангельский венец вознесла…
 Бейте в сполохи-колокола!
 Увела царевича
 смерть-царевна.
 Плакал колокол,
 рокотал гневно.
 Душу голубиную
 в небо ясное провожал,
 а народ на площади
 криком созывал…
 

2

 
 Убийцы по кровавому следУ
 скулят как псы и всем грозят расправой.
 Казните колокол – он прокричал беду.
 Казните ночь – она надела траур.
 Казните солнце: следующим днем
 оно закрыло болью лик пресветлый
 и не сияло светом и огнем,
 а стало сивым погребальным пеплом.
 

3

 
 Мы острожной дорогой идем сквозь чащобу и топь,
 волоча на плечах стопудовую гирю.
 Мы молчим, но многих берет оторопь:
 что-то сломано в непутевом мире!
 Тот, кого мы тащим на плечах – тоже каторжник,
 самому не дойти до тюрьмы, хоть он не калека.
 Эх, каких только нету глупых и диких чудес:
 этот ссыльный – колокол с душой человека.
 А может, и не человека, а ангела…
 Нас сорок братьев, ссыльных. Мы делим хлеб и ночлег.
 А когда от конвоя тайком раздобудется водка,
 мы ее делим, как горькое горе, на всех.
 И колоколу тоже – в безъязыкую глотку.
 

1

 
 Древле половец и варяг,
 лютый варвар, безбожный враг,
 Русь топча погибелью страшной,
 осадили черных коней,
 попритихли в злобе своей
 пред сосновой храмовой башней.
 Их вожак прохрипел: не сметь!
 Свой кистень уронила смерть.
 И, что реки мутные, вспять
 откатилась степная рать,
 в свят ковчег не посмели внити.
 Русь сберег нерушимый Храм,
 величавый, как белый витязь.
 

2

 
 По рождению – русский князь,
 а по сердцу – безумный хищник,
 перегнул, как блудницу, власть,
 и, кровавым смехом давясь,
 по Руси заплаканной рыщет.
 Вздрогни, колокол вечевой,
 воин Света, Божий глашатай,
 несказанный, дивный, крылатый!
 Крикни, колокол вечевой
 на сосновой храмовой башне —
 Русь святую скликай на бой,
 озари вековую чащу!
 Древний колокол вестовой,
 изойди, яко кровью, звоном!
 А не то – обезглавят Русь,
 сапогами пойдут по иконам.
 

3

 
 Мастер Зодчий ударил в колокол,
 как врага ударяют в грудь.
 Русь, не стань безчестной невольницей!
 Храм, добычей врага не будь!
 Застонал царь-лес, сосны ожили,
 расплескалось во звонах небо.
 Русь родимая, правда Божия,
 не ломайся краюхой хлеба!
 Не ломайся краюхой стыдною
 за деньгу, за пятак иудин.
 Палачи святыни не видели,
 они мерят, сколь верст тут будет.
 Этих сполохов враг хоронится,
 этот звон обратился в пламя.
 Лебедица, белая звонница,
 заслоняла Волхва крылами…
 

1

 
 Убили Царя – лебедя белого,
 с ним лебедушку и пятерых лебедят.
 А колокола дерзкие, смелые
 на всю страну об этом кричат.
 Затянулась гульба егерей шалых:
 ну-ка, царскую Русь – до кости, дотла!
 Всё что нам вместо совести – спать мешало!
 Храмы сжечь, разбить колокола.
 

2

 
 «-Брат, держись!
 – За что? – Да хоть за ветер…»
 У рабочих вместо лиц слепая мгла.
 Я подслушал – говорили на рассвете,
 с башен падая крутых, колокола.
 «-Брат, держись. Звонарь подаст нам руку.
 – Врешь, вчера убили звонаря.»
 И глядеть боялась на ту муку
 в волчьей боли тусклая заря.
 

3

 
 Горевала лебедушка-колокол
 на вершине казненной звонницы:
 мне бы падать хоть в землю вольную,
 на пречистом лугу упокоиться!
 Горевала лебедушка-колокол:
 мне упасть, умереть не страшно.
 Лишь одно до озноба горестно —
 что бетон и асфальт под башней.
 Мне бы в травы упасть высокие,
 мне б в седую полынь с крапивою,
 чтоб омыли земными соками
 тело медное, в кровь разбитое.
 Оторвут от небесной просини,
 как от корня траву живучую.
 Горьки травы в изломе осени.
 Мне бы в землю слезой горючею.
 Мне бы в травы звездй падучею.
 

4

 
 По полям бежит,
 аки вражья рать,
 злой дурман-трава,
 лихоцвет-трава,
 черный смех-трава —
 сколько хватит глаз,
 до самОй межи.
 Нива русская
 в забытьи лежит,
 ни овса ни ржи
 не видать.
 Там, где колокол-богатырь упал,
 звоном изошел,
 раскололся оземь —
 там и землю ворог лихой стоптал,
 лес стоит что крик,
 и поля что слезы.
 Русь безбожная,
 Русь беззвездная,
 покаяние
 прими позднее,
 Русь, детей своих
 смилуйся, прости,
 зарю новую возвести.
 выйдет сеятель
 да с зерном в горсти.
 Рать колючая
 сгинет ровно сон,
 встанет рожь могучая
 ниве на поклон.
 Сполыхнет лазоревый звон…
 

1

 
 На Руси колокола воскресли,
 озаряют Божью землю новой песней.
 И восходит истинное Слово,
 позднею звездой в венце терновом.
 Благовесты-изгнанники
 в отчий край воротились.
 Все, чьи судьбы изранены,
 шепчут: Божия милость…
 

2

 
 Божий вестник, что сзывает люд
 на молитву, иль на брань, на вече,
 развяжи от многолетних пут
 тягость жизни – сердце человечье.
 Медный ангел говорит с людьми,
 кличет, бьется, напрягая жилы.
 Боль уйми и грех с души сними,
 колокольный зов тысячекрылый.
 Вновь толпа на площади, как встарь.
 В маленьком окне высокой башни
 как в пожаре, мечется звонарь,
 лик его преображен и страшен.
 Всякого коснется вещий зов
 и затеплит души – Божьи свечи,
 и развяжет чистою слезой
 тягость жизни – сердце человечье.
 

3

 
 Колокола
 Русь отмолили —
 из бездны вывели,
 у тьмы похитили,
 слезами-серебром омыли.
 Покаянные да печальные,
 как небесных ласточек крики,
 отмолили звоны, отзвучали
 таинством в Служении великом.
 Ныне звоны на заре встают – венчальные,
 с Божьим голосом и Божьим ликом.
 

Баллада о двух кораблях

 
 У берега дрожали два челна,
 казались птицами, готовыми к полету.
 Лесной реки таинственную зелень
 заря преображала в смоль и кровь.
 И был один корабль белее снега,
 белей берез на солнечной поляне,
 светлей улыбки ласковой любви.
 Но сплошь в узорах огневых и алых.
 То гроздьями целительной калины
 и вышивкой на русском рушнике
 они казались,
 то бедой грозили.
 Как лебедь раненый, тужил корабль.
 и был второй корабль чернее ночи,
 черней пожарища, чернее шали вдовьей,
 чернее горя.
 Подойдя поближе,
 я разглядела, что второй корабль
 узорами расписан золотыми.
 Но так они на черноте смотрелись
 надменно, жутко и почти злорадно,
 как золото, добытое неправдой,
 как золото, принесшее беду…
 В урочный час ты ждал на берегу,
 Храмостроитель строгий и усталый.
 Ударил колокол протяжно, грозно.
 И ты сказал: взгляни на два челна.
 Один из них – судьба святой Руси,
 который – выбрать мы должны с тобою.
 Но поспеши: сейчас враги ворвутся.
 Ты видишь, отблеск факелов багровых
 уже плывет по медленной воде.
 Ты слышишь, бьется колокол, как сердце,
 которое готово разорваться.
 И мы ушли вдвоем на корабле.
 И мы ушли, оставив на погибель
 трудом и светом созданное царство,
 все храмы, и цветы лесных полян.
 Еще корабль не скрылся за излукой —
 мы видели, как ворвались враги.
 Мы видели, как по заветным травам,
 что бережно, с любовью я сбирала,
 промчались злые, тягостные кони.
 Мы видели, как в Храме пировали
 бесстыжею и подлою гурьбою,
 как поглумились над твоей работой.
 А вещий колокол умолк и треснул
 и покатился с колокольни вниз,
 как голова казненного на плахе.
 Цветы и сосны исходили криком…
 И мы ушли вдвоем на корабле.
 Нам выбирать пришлось судьбу России.
 Мы выбрали кроваво-белый челн —
 пречистый свет, и кровь, и Воскресение.
 А тьму и золото оставили врагам.
 Ты молвил: Возродится Русский Храм!
 Захватчики святыни не постигнут.
 Пройдут слепые годы лютой боли,
 чтоб возродиться смог безсмертный Храм.
 И в этот самый горький, тайный час,
 когда отчаянье когтило душу,
 я ощутила и тебе призналась,
 что дышит у меня дитя под сердцем.
 

Стихи из книги
«ТРАВНИК»

 
В лесу тропинка умерла,
там темень да седой туман.
И папоротник там молчит,
как будто раненый титан.
Не торопись его судить.
Во мгле грехов – да Божий свет,
как свет упавших в чащу звезд.
Но знайте: мой цветок – огонь,
мучительный огонь в ночи.
Он до кости сожжет ладонь
тому, кто хочет приручить.
 

 
Горькая полынь,
боль из сердца вынь.
Там, где князь упал
со стрелой в груди,
горькая полынь
сердце бередит.
За тебя горю,
как во тьме свеча,
по следам твоим
побегу, крича…
Только ту стрелу
поздно вынимать.
Я земле больной
молча поклонюсь,
горькою травой
в полночь обернусь,
во глухой степи,
там, где волчий стон,
где не слышен свят
колокольный звон —
горькая полынь
на заре болит,
горькая полынь
память сохранит.
 

Спорыш – трава памяти безгрешных (детей)

 
Зиму зимовать,
горе вековать,
обожженные бедой травы клонятся.
Солнечный твой смех,
первые шаги
сохранит спорыш за околицей.
Как же я звала,
да не сберегла,
удержала бы, да руки разжались.
Вся земля была
в дар тебе дана,
да милее небеса оказались.
 

 
На лугах ищу разрыв-траву.
Подняла упавшую звезду —
что осколок врезался в ладонь,
на пречистых травах кровь.
Я не буду для тебя чужой,
я не стану для тебя бедой.
Губы обожгу разрыв-травой.
Никому не сотворила зла.
В полночь к черну омуту пришла —
утро не найдет следов.
 

 
Молчал янычар над степью,
первая рана жгла.
И горьким дымком тянуло
с разрушенного села.
А он всё сжимал в ладони
клевера крестик простой.
Как будто вспомнил и понял,
что стало с его судьбой.
Как клевер, был пересажен
на камень чужих дорог…
Его ведь в купели крестили
в той церкви, что утром сжег.
Молчал и себе не верил,
от боли будто ослеп.
Не приживается клевер
никогда на чужой земле.