Текст книги "Творчество Лесной Мавки"

Автор книги: Мария Покровская

 
 В небе Гончий пес
 Хриплым лаем захлебнулся.
 Над домом моим,
 над Русью —
 волчьи тропы звезд.
 Егеря трубят.
 Беспощадна, до восхода
 В небесах идет охота.
 Август. Звездопад.
 

 
 Белый город над черной рекой,
 где невиданный свет и покой.
 Здесь нет страха, обиды и лжи.
 Бела яблоня сад сторожит.
 Этот город небесный хорош,
 да к нему через муки идешь.
 

 
 Царапнется в руку шиповник,
 Как будто бы просит: живи.
 Напомнит – ты к жизни прикован
 Молитвенной силой любви.
 И битые стужею ветви
 Несмело протянет к тебе
 Шиповник – попутчик верный
 В людской непростой судьбе.
 Пускай наша участь жестока —
 Судьба всегда западня.
 Шиповник у сумрачных окон
 Тебе напомнит меня.
 Когда от памяти больно —
 Как ангел погибшей любви,
 Царапнется в сердце шиповник,
 Как будто бы просит: живи.
 

 
 Светлый феникс над чужой землей.
 Плачет феникс над своей судьбой.
 Горьки слезы в жемчуг обернет.
 С горлом перерезанным поет.
 Люди ходят слушать песню ту,
 Ищут свою веру и мечту.
 И сбирают ясны жемчуга
 На смертельных выжженных лугах.
 Кто о том прослышали молву —
 Подойдут, натянут тетиву,
 Целят стрелы фениксу в глаза,
 Чтоб крупнее падала слеза.
 И сбирают ясны жемчуга
 На смертельных выжженных лугах.
 

 
 Злое чудо в середине зимы —
 как свеча среди бушующей тьмы —
 сумасшедшая трава на снегу,
 перед небом непреклонным в долгу,
 что хоть день один дано ей прожить,
 все привычные разъяв рубежи.
 К ночи инеем укрылась седым,
 отгорела и истлела, как дым.
 

 
 Дни скользят – песок янтарный,
 прочь – сквозь сцепленные кисти.
 Так, тщетою календарной —
 разбазариванье жизни.
 Не удержишь, не упросишь!
 Колос не успеет вызреть,
 как уже седая осень.
 

 
 Погасли белые звезды —
 Осыпались мертвым снегом
 Над той последней дорогой,
 Чернеющей и кривою,
 Где пьяный фонарь тускнеет,
 Забытый почти под утро,
 И важные птицы косятся
 Пронзительными глазами.
 

 
 У людей одно слыхала я —
 «Ты чужая, ты незванка, ты – ничья».
 Без наркоза крылья резала сама,
 Чтоб людские приняли дома.
 Только крылья вырастали всё равно —
 Парусами полоскались за спиной
 И, как плети, били по плечам.
 Я смирялась, я клялась молчать.
 Снова к материнскому крыльцу…
 Полоснет лишь холод по лицу.
 Умоляю – не чужая я,
 Я молитва и беда твоя…
 

 
 Может, я жестокая. Прости.
 Меж людьми живу я зверем – может быть.
 Но взгляд собаки или кошки брошенной
 Душу мне пронзает до кости.
 

Рубил ее он над ручьем,

еще не замерз поток…

Ян Болеслав Ожуг

 
 Жди меня по ту сторону черной реки,
 Когда двери запрут на большие замки
 Все, кого я любила на этой земле,
 Без защиты оставят в хохочущей мгле.
 Жди меня по ту сторону черной реки,
 Когда станут клубиться больные стихи.
 Хлынул свет, и паромщик единственный ждет,
 Под накидкою серой скрывая лицо.
 Отрывая от жизни, ударит весло…
 Жди меня по ту сторону черной реки,
 Где земля помнит корни убитой ольхи.
 

 
 Благодарю, Господь. Ты дал мне эту боль,
 Чтоб с сердца моего содрать окаменелость,
 Чтоб вновь оно за всех страдальцев изболелось
 И вновь отозвалось на вечную любовь.
 

 
 Вольному – воля, безумному – степь.
 Ну а кто же безумный? Тот, кто в боли ослеп.
 Я потерял человеческий лик.
 Я понимаю звериный язык.
 Вам и прозрение – бред, дребедень.
 Вольному – воля, безумный – мишень.
 Вольному – воля,
 Безумному – поле,
 Ржи вдоль обрыва
 Золотая грива…
 

 
 Ты уходишь по талому снегу,
 За тобою чернеет весна.
 И без спросу идут по следу
 Боль и слава – доля одна.
 Нацелилась зоркая Вечность
 Сотней змеиных жал.
 А сочувствия человечьего
 Не познаешь, как Бог не познал.
 Знаешь, стихи – как вороны,
 Свежую чуют беду.
 Знаешь, стихи – как лебеди,
 К дальнему свету ведут…
 

 
 Мне не уйти. Веселой травли пляска.
 Гадай, охотник, на каприз судьбы.
 И на снегу, как веер карт цыганских,
 И зверя и псаря легли следы.
 Гадай. Сегодня снег – червонной масти.
 И черной масти – дула зоркий глаз.
 Тебе на круги выпадает счастье.
 Бубновый выстрел обрывает связь.
 

 
 Чуяла – были крылья!
 Рыжие, цвета пламени.
 Дни мои светом плавили,
 Плечи нестерпимо жгли.
 Чуяла – были крылья!
 Кого полетом прогневала?
 Багряной ризой разорванной
 Волочатся в ржавой пыли.
 На белом карнизе узком
 Встречаю рыжее утро.
 Лишь маленький шаг вперед —
 И в трещинах мостовая,
 Судьба моя ножевая.
 Или как прежде звонкий,
 Чистый верну полет.
 

 
 У кошки девять жизней, а у волчицы – тридцать.
 Ничем не защитится, бегущая на выстрел.
 И меченая пулей, я снова выживаю,
 Тревожа наст февральский, опять бегу по краю…
 Живучая, зверюга! – загонщики кривились
 И приближали гибель, как жалость или милость.
 

 
 Господень лик – в земле, Им сотворенной.
 Боярышник горит – святой алтарь.
 Что ангелы, березоньки и клены
 Прославили Тебя, Небесный Царь.
 Мои леса в нерукотворных фресках.
 Здесь пала на колени и молюсь.
 Как близок к нам теперь престол небесный,
 И храм единый – золотая Русь.
 

 
 Вы травили собаками —
 Но собаки лизали мне руки.
 Расстреливали мишень,
 Но осиновые тонкие стрелы
 Пели музыкой дивной
 О любви и немеркнущей муке,
 Пели музыкой дивной, вонзаясь мне в сердце.
 Вы травили собаками —
 Но собаки лизали мне руки…
 

 
 Не раньте поэтов, пока они живы,
 пока не ушли в журавлиную высь
 дорогой увечий и шагом с обрыва,
 и преданы казни проклятой молвы.
 Не лезьте нам в раны, как черные черви,
 глодать чуть присохшую кровь.
 Не раньте поэтов – сожженные нервы.
 Пока еще живы – не тронь!
 Мы все под прицелом. И путь нам отмерен,
 никто не прибавит ни шагу, ни дня.
 Не раньте поэтов. Ну, ради бессмертья.
 Не топчите до срока златого огня.
 Жизнь знает. И срежет сама.
 

 
 Господи, прости самоубийцу,
 искажающего Твой завет.
 За такого некому молиться,
 жалости и оправданий нет.
 Господи, прости самоубийцу,
 эти крылья, срезанные с плеч.
 Жгучее раскаянье струится
 в отблеске церковных светлых свеч.
 И за слабость смертного исхода,
 и за весь незавершенный путь
 помолиться встану до восхода, —
 как свинец вражды впивался в грудь.
 Господи, прости самоубийцу,
 как Твое заблудшее дитя.
 За такого некому молиться
 на людских разорванных путях.
 В изуродованных болью лицах
 теплится еще предивный свет.
 Господи, прости самоубийцу,
 искажающего Твой завет.
 

 
 Сгодятся мои стихи,
 пойдут на растопку печи.
 Огонь златым волком степным
 набросится на добычу.
 Какой же еще с них прок? —
 Латать в людских душах раны…
 Мой дикий, зоркий мирок
 кажется вам обманом.
 Чужого от бездны спасти —
 свой белый день покалечу!..
 Сгодятся мои стихи,
 пойдут на растопку печи.
 

Другу Евгению

 
 Кровью по снегу – повесть волчицы
 юный и смелый читал следопыт.
 На золотой мальчишьей реснице
 первою болью слезинка дрожит.
 Милый, не бойся, жизнь наша – травля,
 тысячи ружей над дикой тропой.
 Ребенок мечтает: злобу исправлю,
 мир наряжу в добро и любовь.
 

 
 Не пугайся – от касанья пули
 наискось – охотники зорки! —
 сивого тумана зачерпнули
 темные горячие виски.
 Помнишь, были солнечные крылья,
 ореол мадоний за плечом.
 Эти крылья прожжены навылет…
 Нипочем, родимый, нипочем.
 Я как прежде, я тебе родная.
 Ты прости, что загубила лик
 и что душу плохо сохраняю…
 Я воскресну, если повелишь.
 

 
 Прибегу к лесному озеру
 Крикнуть про свою беду.
 За кровавыми осинами
 Скит разрушенный найду.
 Там, где странник Богородице
 Свечку желтую зажег,
 Травы горестные клонятся,
 И в чащобе нет дорог.
 Волчьи тропы сокровенные
 И таежная звезда —
 Там, где нас судьба приметила,
 Породнила навсегда.
 Где рассветы негасимые
 Повстречали мы вдвоем —
 Ту часовню, лебедь белую,
 Добивали топором.
 Где-то пляшет с дьявольским оскалом
 Жуткий век на пепле и крови.
 А березы здешние, как свечи,
 Светят в память той земной любви.
 

Наташе Вергун

 
 Собираю в котомку все дары усталого дня:
 чье-то доброе слово, затертое, будто монетка,
 нежность кошки бродячей, что другом избрала меня,
 и зацветшей сирени несмелую первую ветку.
 Всё запомню, что дарят последние дни.
 Ни о чем на земле не жалею.
 Тонкий месяц, похожий на ангельский нимб,
 я заметила нынче впервые.
 

 
 Заря тонула в озере Октай.
 Седые волки приходили к келье,
 с моей ладони брали теплый хлеб,
 как доброе, безхитростное зелье.
 Клянусь, что страха не было в глазах
 янтарных волчьих, ни в девичьих серых.
 А был покой, и светлая слеза,
 и благодать прощения и веры.
 

1

 
 Спускалась к речке молодой.
 В моем ведре заря умылась.
 И расплескалась Божья милость
 студеной чистою водой.
 Здесь изб бревенчатых ряды,
 как декорации, убоги,
 глядят на новую дорогу
 и века черного следы.
 Как сотню лет тому назад,
 калитка всхлипнет, крикнет кочет,
 и Русь, восстав от страшной ночи,
 откроет светлые глаза.
 

2

 
 Солнце вышло на проталины,
 с горки желтая вода.
 Злого города дыхание
 не доносится сюда.
 Здесь и времени не плачется,
 потеряемся в веках.
 За ворота вышли старицы
 в теплых, с маками платках.
 Тихи улицы сутулые,
 пляшет солнце по дворам.
 За еловым древним сумраком
 рвется к небу белый храм.
 

 
 Горем чужим, будто черствым ломтем,
 давятся люди, царапая горло.
 Думают, купят такой добротой
 место в Раю, как гостиница, теплом.
 Очи, как раны, ладонью зажму —
 упаси Господи плакать при людях.
 Не приютилась я в вашем дому.
 Простите, милые, вы мне не судьи.
 

Константину Сараджеву

 
 Мертвые колокола
 повешены на звонницах высоких,
 как мученики
 с вырванными языками.
 Кто отнял у них голос?
 Настанет белая заря,
 когда они заговорят.
 Они воскреснут,
 тишину пронзит набат,
 и перед ними ниц падут немые города.
 В полете звоны радужные птицы,
 ночь опалят свтым огнем.
 И обреченных просветлеют лица.
 Прольется благовест,
 как солнечный янтарь.
 Когдав в оглохший мир придет Звонарь…
 

 
 Наплодила стихов,
 Как бродячих щенков.
 Они тычутся людям
 В сердца и в ладони.
 Кто-то мимо пройдет,
 Кто-то в дом свой возьмет,
 Кто-то бранью и камнями гонит,
 Говоря, что добрей
 Утопить их в ведре.
 

 
 Над крестом ржавый ковш луны.
 Волчий крик вдали за погостом.
 Оправданье моей вины
 Оказалось до боли просто.
 Мне не горько уйти одной.
 Лишь у Бога прощенья просила.
 Мне не страшно в земле родной,
 Под шиповником огнекрылым.
 Просто жизнь мне была как смерть.
 А теперь умерла – воскресла.
 Покореженный ковш луны
 Проливается светом небесным.
 

Друиду

1

 
 Стихами твоими, как красными нитками,
 Латаю души моей лютую рвань.
 Ищу палисад с потемневшей калиткою,
 Где любящий кто-то дождется меня.
 Дождется, простит мне и нервы колючие,
 И режущий горло полуночный крик.
 Там буду кому-то желанной и лучшею.
 Там в горнице – Божий немеркнущий лик.
 

2

 
 Когда тугие стрелы запоют,
 О злой моей погибели звеня,
 Поверьте – клены рыжие придут,
 Срываясь болью с мощного корня.
 Они придут и защитят меня.
 Когда мишень приметную всерьез
 Жизнь начертает на моей груди,
 Меня обступит хоровод берез,
 От человечьей злобы защитит.
 Придут меня утешить и спасти
 Лесная птица и бродячий пес.
 

 
 По деревне горят иконы.
 Так, что больно от дыма глазам.
 Вдоль дороги шершавые клены
 Кровоточат, как образа.
 Чуть светлей, между утром и ночью,
 Неба дымный болезненный лик.
 И шатаясь, как раненый кочет,
 Из трактира плетется мужик.
 Босиком, нараспашку рубаха.
 В кабаке свою душу забыл.
 За помин, верно, горькую пил.
 А деревня притихла, как плаха.
 Смотрит, в небе над ним хохочет
 Окровавленной пастью заря.
 Прохрипл мужичонка: Боже,
 Упокой со святыми царя!..
 А в ответ лишь ожглась крапива,
 Испугавшись той пьяной мольбы,
 Да брехнул чей-то пес лениво
 От рассохшейся черной избы.
 

 
 Я прожду тебя ровно три тысячи дней.
 А потом я зверицей лесной обернусь.
 И уйду за погост, за тропу нелюдей,
 Где вскричала крестами погибшая Русь.
 Нежный образ девичий меняю на клык,
 И на шелест осины – человечий язык.
 Я забуду дорогу к людскому жилью,
 И ненужное сердце отдам воронью.
 Только – так я пою в озаренной ночи
 При сияньи луны – поминальной свечи,
 Что ты станешь искать меня в чаще лесной,
 Позабыв о привычной тревоге дневной.
 Только поздно, родной.
 Эти рощи – мой дом. Волчья стая – семья.
 Я убила любовь. Я теперь не твоя.
 

 
Я взвыла на алом снегу.
 Вам болью моей не согреться.
 Вонзилась на волчьем бегу
 горячая пуля под сердце.
 Вам нечего даже прощать.
 А всё ж вам, беспамятным, в лица
 моя усмехнется душа
 глазами убитой волчицы.
 

К Алисе

 
 Я тебя позову в свое дикое детство,
 Как в заросший крапивой заброшенный сад.
 Будем жить через речку, почти по соседству.
 Будем верить – от взрослых тайком – в чудеса.
 Мне на плечи ложится вековая усталость.
 Моя девочка-фея, мой друг и кумир,
 Ты одна разгадала и сберечь попыталась
 Заколдованный мой, опрокинутый мир+
 

 
 Письмо под Рождество. Прохладно-вежливо.
 Кто пишет – не понять. Чужая женщина,
 Что музой маленькой была.
 Осталась в сказке беззаветной.
 Но Время вылакало полдень летний
 И звонкий плеск упрямого весла.
 Я мщу словам за одиночество.
 Я в шутовской свой мир надежды поселил,
 Дурацким колпаком от злобы мир укрыл.
 Мне хохот в спину, хохот, как картечь,
 Ведь главного не высказать и не сберечь.
 Алиса, неужели я старик?..
 Никем любим доселе не был,
 Но в памяти твой детский лик
 Хранил от времени и неба.
 Письмо под Рождество. Прохладно-вежливо.
 Кто пишет – не понять. Чужая женщина,
 Что музой маленькой была.
 Опять, я чувствую, кому-то там хохочется.
 И снова мщу словам за одиночество.
 И в колпаке дурацком мир мой корчится.
 

1

 
В Город Забытых Поэтов
осень пришла босая
и принесла с собою
пепел отцветших слов.
Город Забытых Поэтов —
он по соседству где-то
с Царством Брошенных Кукол
и Городом Детских Снов.
 

2

 
Тройка-осень. Ретивая поступь
золотых, красногривых коней.
Все окончилось странно и просто,
ни о чем на земле не жалей.
Кони ярые чуют погибель,
ибо Время – суровый ямщик.
Поразвеялась жизнь, аки небыль,
лишь безумный бубенчик кричит.
Тройка-осень уносит счастливцев.
Кто  остались, те плачут и лгут.
Здесь подковами палые листья
задымились на первом снегу,
и в лазури звенят колокольцы…
Исчезающей тройке вослед
в маске горького злого пропойцы
смотрит в небо забытый поэт.
 

3

 
В этом городе серые стены,
но к жилищам подходят осины,
как танцовщицы древних племен.
Это город холодных рассветов,
это город забытых поэтов,
это город печальных сюжетов,
это город, нелепый, как сон.
Здесь проходят, как призраки, годы,
здесь седые смиренные воды
и надежды далекий маяк.
Этот город похож на Венецию,
лодки-птицы печали таят.
И, наверное, можно согреться
горько-алым вином забытья.
 

4

 
В Город Забытых Поэтов
приходят дожди-почтальоны,
приносят осенние письма
в конвертах златых и зеленых.
Кому-то письмо от Музы,
кому-то письмо от Смерти.
Скупа лишь Земная Слава
на вести в осенних конвертах.
 

 
 Снова душевный простой разговор,
 снова шумит добрый старый мотор,
 а за окном деревушки мелькают.
 Знаю, дорога – суровый отбор,
 здесь не остался ни подлый, ни вор —
 честных она выбирает.
 Знаю, у трассы законы свои:
 видишь беду – тормозни, помоги,
  истина жизни простая.
 Нас испытала дорогами Русь.
 Здесь не остался ни слабый, ни трус —
 сильных она выбирает.
 А в городах что ни слово, то ложь,
 а в городах продаются за грош.
 В верстах безкрайних правду найдешь:
 лучших камаз выбирает.
 

 
 Все мы знаем, почем он фунт лиха
 и почем шоферская верста.
 Что ж, поедем за солнышком тихо.
 Только с виду дорога проста.
 Солнце мчится дугою над трассой,
 словно знак, разрешающий гнать.
 На чужих перекрестках опасных
 оно будет, как друг, защищать.
 Солнце, рыжая жар-птица,
 просто в руки не дается,
 впереди машины мчится,
 в лобовое нам смеется.
 Городов мы лишь видим обрывки
 лоскутами окраин цветных.
 Тучи хмурые чешут загривки
 о дома, и нет радости в них.
 Нас прозвали «Искатели солнца»,
 одержимых мечтой для людей —
 в затемненные болью оконца
 бросить горсть огнекрылых лучей.
 

Дочерние стихи

Рождает мать дитя, а не поэта

В.О.

Иногда мне, как малым детям,

снится, будто летать умею.

Но охвачены болью плечи,

как отхлестанные кнутом.

Крылья заживо обрубили,

значит, душу мою убили,

и швырнули меня на землю,

в непринявший, чужой мне дом.

Но рассвет зажигает свечи,

на плечах заживают шрамы,

и довольно раскинуть руки,

чтоб в пречистое небо лететь.

Я ребенок малый. Я верю -

дочь простит и полюбит мама,

будет свет вместо жалящей муки

на любимой моей земле.

И пока я летать умею

невесомой, безбольной тенью,

я для мамы сбираю звезды,

как цветы на лугу весеннем.

Лишь боюсь, что они завянут

в доме том, где живу ненужной.

Лишь боюсь вместо крыльев раны

поутру опять обнаружить.

Но пока я летать умею

невесомой, безбольной тенью,

я для мамы сбираю звезды,

как цветы на лугу весеннем.

 
 Словно у двери закрытого храма
 В зимнем, слепом да неблизком краю —
 У изболевшей души твоей, мама,
 Калекой, чужой прихожанкой стою.
 Может, невольно я варваром стала?
 Держит за горло смертельная тьма.
 Верно, когда я живая сгорала —
 Выла, металась – и храм подожгла.
 Поздно. Не смею молить о прощеньи.
 Ты не откроешь для грешной врата.
 И убегу нераскаянной тенью
 Куда-то, где хищная ждет темнота.
 

 
 Дочь – обломленная ветка.
 Ранним цветом – белым хмелем,
 Ранним цветом – тайной болью, —
 Ветка для чужого дома.
 Корни древа – память-горечь.
 Листья-дни – обрывки жизни:
 Отшумят и разлетятся…
 Яблоня простит прощанье.
   Дочь – отломленная ветка.
 

 
 Мама,
 мученица моя мама!
 Верно, дитяти твоему
 кто-то подменил душу:
 мою вынул,
 а вложил Каинову.
 Прости меня!
 

 
 Наша горькая вражда —
 Спор серпа с травою дикой.
 От жестоких слов твоих
 Рухну мертвой повиликой.
 Не на равных этот бой.
 Не чужие мы с тобой.
 Поле в росах, как в крови,
 У травинок рвутся жилы.
 Не прошу твоей любви —
 Я ее не заслужила.
 Ночь подходит. Кончен спор.
 Травы горькие – в костер.
 

Серебро и чернь

1

 
 Душа распахнута, как горница,
 где много лет никто не жил.
 Лишь рыжий месяц, друг бессонницы,
 в окно разбитое светил.
 Да яблоня, морозом битая,
 молилась хрипло у стены…
 Душа моя, изба раскрытая,
 приют пустынной тишины.
 Придет Хозяйка, Дева тихая,
 очаг застылый разожжет
 и вековую пыль усталости
 с иконы бережно сотрет.
 

2

 
 Сквозь хрупкий мир иное брезжит,
 что ведать людям не к добру.
 Я видел, как на кольцах режут
 узоры, чернь по серебру.
 Я здесь скиталец, Божий странник,
 мне режет плечи память крыл,
 когда перо бумагу ранит
 и проступает кровь чернил.
 Я расскажу вам поднебесье,
 иной чертог, желанный мир.
 Пусть душу, серебра чудесней,
 клеймит безумьем ювелир.
 Уйду, осмеянный живыми.
 Но в Судный, покаянный день
 я разгадаю знак и имя
 на грозном ангельском щите.
 

3

 
 Первая заря
 упадет в поля,
 заметает путь
 вьюгой снежною.
 Это – страсть моя,
 тяга зверева,
 нелюбовь моя,
 участь грешная.
 Другая заря
 упадет в поля,
 птицей дикою
 в потемь затужит —
 это боль моя,
 нелюбовь моя,
 заколдованный, с нею век прожил.
 Третья зоренька
 на снега падет
 и укажет путь,
 горе отведет.
 Это – тайная, долгожданная,
 та единая необманная,
 что в чаду людском
 стала мне сестрой,
 мне пропащему
 стала свет-зарей,
 от нее судьба
 светом полнится,
 за меня она
 у престола дня —
 на колени в снег —
 слезно молится.
 

 
 Я принесла Вам нынче на заре
 лукошко яблок
 и свою покорную, живую душу.
 Я постучалась с этой ношей радостной
 у белого, высокого крыльца.
 Мне не стыдно моих скромных даров.
 Яблоки были прекрасны.
 Они пахли летом и солнцем,
 соловьиным щебетом и звездопадом,
 они доверчиво светились
 в берестяном лукошке.
 И не пахли ни чуточки
 приближением осени.
 А душа, как голубка,
 льнула к Вашим мудрым рукам.
… Но Вам привезут из города
 заграничные крупные, яркие яблоки.
 И что Вам до моей души.
 

ЗВЕЗДНЫЙ ГОСТЬ
(Сергей Есенин в Баку)

1. Встреча с Каспием

 
 Здравствуй, кровный жеребец сказочный,
 изумрудный, бирюзовый, лазурный,
 но такой же смешной и доверчивый,
 как стригунки рязанских лугов.
 Сахаром новой песни
 кормлю жеребенка с рук,
 слушаю напевное ржанье.
 А люди везде одинаковы —
 то дерутся, то воют с тоски.
 К ним нейди с добротой и правдою:
 что ни слово, то щерят клыки.
 Я пришел не гостем желанным к ним
 на изломе земного дня.
 Я пришел сюда вечным странником —
 оседлать морского коня.
 Унеси меня, жеребец-Каспий,
 без уздечки, без стремени,
 далеко-далеко,
 туда, где не заходит солнце,
 туда, где не лгут и не предают…
 

2

 
 Когда блеснет месяц – разбойничий нож,
 я выйду разбойником в потемь дорог.
 Я душу как ханское злато берёг
 и брошу бродяге, как нищенский грош.
 Весь шелк этой ночи персидских долин
 изрежу ножом моих песен больных…
 

3

 
 Мне легко бросать на ветер злато,
 как береза осыпает листья.
 Здесь я буду званым и богатым —
 как пророк – не для своей отчизны.
 Мне легко бросать на вешний ветер
 все слова, что не сберег я для одной…
 Как моя непрожитая песня,
 горло жжет восточное вино.
 

4. Гадалка

 
 Цыганки и отрока руки сплелись:
 пылающий клен и седой кипарис.
 Что книгу судьбы, читает ладонь:
 «Всю правду скажу, мой яхонт-рубин!
 Нездешней страны ты первенец сын,
 в потемках несешь священный огонь.
 Ты ранен тоской и кличешь убийц.
 Под горло ножа – как счастья просил!
 Ты здесь невредим. Убьют на Руси.
 Но смертью тебе не кончится жизнь.
 В словах будешь жить,
 в сердцах будешь жить —
 безсмертной души
 псарям не добыть!
 Небесной страны ты сыщешь ключи…»
 Монеты не взяв, исчезла в ночи…
 

5

 
 Я лесную Россию увидел во сне.
 На востоке – тоскую по Лунной Княжне!
 Полюбил я печалью иную страну,
 как земную юдоль, как чужую жену.
 Ночь изрезал ножом моих песен больных —
 оттого, что судьбы моей нет средь живых.
 Я лебяжью царевну искал на земле —
 в меня смехом швыряли, как в юродов-калек.
 Я нездешнюю лиру безответно искал,
 вам на дудках пастушьих песни неба сыграл.
 И тоскую по той, что другим суждена,
 что еще не была на Руси рождена…