Текст книги "Воздаяние Судьбы"

Автор книги: Марина Казанцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц)

Витязь со злобой ударил кулаком в землю. Да, он был прост! А полагал себя искушённым в тонкостях интриг и междоусобиц! Эх, бурсак, учись у великих мастеров!

Он в тоске огляделся снова. Куда же подевался Еруслан? Ведь вчера только это было.

Ехал он по полю, искал своего врага. И чудилось ему, что вот как только обогнёт он эту рощу, как только минует тот овражек, так тут и встретит Еруслана. Тогда они сойдутся в битве, и мы ещё посмотрим, чьё оружие возьмёт! Не помнит Рогдай, откуда взялась на нём эта бранная одежда – прекрасный шлем, нагрудник, латы, кольчуга, перчатки и славный меч. Потом лишь догадался, что это подарок молчаливый его покровителя – волшебного перстня исполнения желаний. Разве не хотел он выглядеть, как богатырь, разве не мечтал блеснуть перед Радмилой, разве не желал, чтобы для его поистине царской красоты была и оправа достойной? Да, всё это он получил, а отчего? Оттого, что всегда почтительно обращался с высокими особами.

Ну да, он искал Еруслана. Много раз обманывали глаза Рогдая, много раз бросался он с мечом на мирно едущего путника, а то и на пень корявый, когда в сумерках ему казалось, что слышит он голос ненавистного врага. И вот вчера он не поверил своим глазам, когда утром увидел его едущим на знакомом кауром жеребце. Сам Рогдай тогда едва проснулся – всю ночь ворочался под навесом и рисовал себе в мечтах, как он своими руками свернёт Ерусланову кудрявую башку! Как локончики эти золотые поотрезает своим ножом в то время, как противник будет слёзно молить о пощаде и обещать, что впредь не взглянет на Радмилу! Вот так всю ночь лежал и предавался сладкой мести, а утром едва продрал глаза, как видит: скачет Еруслан по берегу – жив и невредим.

Вскочил тогда Рогдай в досаде, хватает верхнюю рубаху, ищет подстёжку, шарит шлем. В момент оделся, седлал коня и рванулся следом. Видел он соперника, как тот спустился на коне в низинку, что окаймляла быстрый ручей, текущий в Днепр, потом выбрался и поскакал далее. Был виден он на фоне светлого восхода. И вот прямо в чистом поле враг испарился с глаз! Вот так: был и нету!

Как тут не обозлиться? Ну явно же колдовство! Вот теперь Рогдай сидит на бережку и ждёт: не появится ли Еруслан опять? Хотя, едва ли. Нет, проморгал Рогдай врага! Не надо было раздеваться, не надо было расседлывать коня! Нет, всё время нужно быть настороже, а лучше подождать врага в засаде!

Рогдай вскочил с места и заозирался: ну, как враг выйдет, а он опять сидит!

Чувствуя себя безумцем от своей нелепой надежды (Еруслан уж, поди, сотую версту отмахал отсюда!), Рогдай прячется с конём в кустах и, сам себя кляня за глупость, ждёт, затаив дыхание. Ну, сколько так ты простоишь, Рогдай? Час, два, до вечера, неделю? Чем больше будешь тут торчать в кустах, тем дальше ускачет проклятый Еруслан.

Так, сам себя загнавши в злость, Рогдай спустя минуту выезжает из кустов. И тут случилось нечто удивительное.

Перед глазами витязя далёко простиралось широкое зелёное поле – ни человека, ни зверя, ни птицы. По краям оно окаймлялось синим лесом, да сверху наливался синевой шатёр небес. И тут прямо над травой, саженях в десяти, задрожал воздух – так бывает, когда горячие испарения земли размывают очертания предметов. Но, тут было что-то иное.

Воздух заколебался ещё больше, потом словно кто-то раздёрнул занавес, и в дыру явилось дикое и странное видение! Чужое поле, чужие небеса – всё, всё иное! Низко висят мутные, синие тучи, как будто небо воспалилось от бесплодия! Сухая, мёртвая земля и размытые очертания далёких гор. Было там ещё что-то, да Рогдаю было не до него, потому что из этого видения шагнул каурый конь со всадником на спине. И в тот же миг в этом сумрачном герое признал Рогдай врага! Но, в первый миг опешил: что за колдовство? Неужели подлый чернокнижник скрыл своего любимца от него? Вот где коварство! Он думал, что Рогдай ускачет, а тот не оплошал – он терпеливо ждал!

Ликуя от своей удачи, Рогдай рванул коня навстречу ненавистному врагу – как говорил ему его счастливый талисман, как учил его перстень исполнения желаний – бей врага, пока тот не приобрёл себе меча!

Опомнясь от своей задумчивости, едва покинув жуткую равнину, ещё помня битву с головой, Еруслан поднял глаза и видит: летит на него всадник с мечом наголо. Кому он снова помешал?

Рука схватилась за копьё, но тут же бросила его в сторону – у него есть меч! Меч-кладенец, подаренный огромной головою!

Сшиблись они в схватке, грянул гром, когда ударила сталь в сталь – булат в булат! Силятся превозмочь один другого.

Поднял глаза Еруслан и видит бешеные очи Рогдая. Вот кто противник! Тут вскипела Ерусланова кровь, дым ярости застлал рассудок. Нет, им двоим на земле не жить! Пока он не вырвет зубы этой змее, не будет покоя ни ему, ни Радмиле! Как он устал всё время чувствовать за своей спиной эту аспидную злобу! Куда ни пойди, эти глаза всё время жгут его!

Отлетели витязи друг от друга, словно разнесло их бурей. Соскочили со своих коней и снова схватились – брызги искр летят, звон идёт!

Дикая, ослепляющая ненависть придаёт Рогдаю сил – теснит противника он к берегу реки – загнать его в илистое дно и тогда Рогдай хозяин положения. Не будет Еруслану пощады! Но вот снова сцепились, так что ни двинуться, ни ударить – топчутся на месте – кто первый сдаст. Глянул Рогдай в глаза противника и дрогнул – смерть свою он так увидел. Твердо выражение этих ненавистных светло-голубых глаз – как будто сталь небесная блистает вокруг черноты зрачка.

Лишь на мгновение Рогдай ослабил хватку, как тут же ощутил, как неотвратимость дотянулась до него – холодная, безжалостная, вечная. Разрывая кольца, проникла под кольчугу, под латы лапа смерти и пронзила сердце. Вздох обронил Рогдай, разжались руки, на губы, щёки, лоб легла тень. Исчезла ненависть из глаз, и только изумление: отчего же, покровитель мой, ты не поддержал меня?

Он отстранённым взглядом глядит на тот клинок, что погубил его, соскальзывает с лезвия и падает на землю.

Печально смотрит Еруслан на погибающую юность, на прекрасного Рогдая. А тот скатывается с берега к реке, цепляясь мертвеющими пальцами за ивовую ветвь. Сползает перстень с пальца и остаётся на песке. Тогда две белые руки бесшумно выныривают из воды, охватывают нежно Рогдая тело, гладят лоб.

Глядит Еруслан в ужасе и содрогается: русалка с длинными седыми волосами смотрит на него и улыбается, как будто говорит: ты помнишь? Но, ни звука так и не обронив, увлекает умирающего витязя в пучину, и лишь водоворот смертельный остаётся в этом месте.

***

К вечеру прибыли на опустевший берег два путника на лошадях, мирно беседуя. Один отчего-то сокрушался, что его лошадь скоро не сможет нести его и надо ему как-то решать этот непростой вопрос. Другой же уверял, что его жеребец тут совершенно ни причём. Да что такое, сердился он, здесь в конях такой большой недостаток?! Найдём тебе, друг Румистэль, дикого жеребца, хан Ратмир его объездит, и будет у волшебника опять хороший конь.

Нет, отвечал волшебник, тут нет диких жеребцов – тут тебе не степь, тут каждая пядь земли принадлежит какому-нибудь князю. И лошади тут так свободно не гуляют.

Да как же не гуляют, не верит хан, а это что?

В самом деле, как-то странно: оседланный буланый жеребец гуляет сам собою – травку щиплет, мух хвостом гоняет.

– Да тут сражение было. – молвит Румистэль, глядя на растерзанную окровавленную землю.

– Да, очевидно, где-то тут лежит и побеждённый. – согласился хан Ратмир, с любопытством оглядываясь вокруг. А Румистэль уже соскочил с караковой кобылы и отправился искать следов. Пригнувшись, он кружил по берегу реки, потом заглянул к воде.

– Вот где закончилась схватка. – сказал он, спрыгивая на песок. – Вот здесь он скатился вниз и распростёрся у линии воды. Вот кровавый след, который почти смыла вода, но крови было много – песок впитал её.

– Не повезло молодцу. – кивнул Ратмир. – Бери его коня – хозяину он больше не понадобится. Если был он героем, его сейчас уже ласкают небесные пери.

Но Румистэль ничего не ответил, он заметил в песке у низко висящей ивовой ветви нечто интересное. Подобрался, взял в пальцы и изумился:

– Я знаю, кто это был! Неужели погиб?! Как жаль!

– Кто же? – поинтересовался хан.

– Рогдай. – коротко ответил дивоярец, пряча перстень в ладони, и погрузился в думы.

"Я сделал своё дело – я нашёл его. Сейчас бы можно и возвращаться, да жаль Ратмира оставлять. Я пообещал ему помочь в поисках Радмилы. Впрочем, и самому не хочется так скоро покидать эту зону наваждений – здесь всегда интересно и можно неожиданно встретить своих старых знакомых. Занятно так: облик прежний, а человек иной!"

Он поднял голову и посмотрел на воду. Вот где нашёл ты свой конец, Рогдай. А точно ли Рогдай? Вот так всегда в зоне наваждений – воспоминания и события пересекаются, рождая странные ощущения нереальности или, как он там сказал Ратмиру – дежавю?

В воде что-то неясно забелело, поднялось со дна, и встревоженный Румистэль увидел голову русалки. Глаза, как звёзды в ночи, волосы, как водоросли, растущие во тьме. А лицо светится, как цветок дурмана в густой лесной чащобе.

Не успел волшебник сказать что-либо обитательнице омутов и коварных водоворотов, как рядом со светлой головой всплыла ещё одна.

Черны намокшие кудри, как тьма ночная, а щёки покрыты смертельной белизной. Поднял утопленник веки бледные, и глянули на Румистэля глаза, похожие на лепестки фиалок. Прекрасен и страшен Рогдай, как видение из глубин преисподней. Губы бледные молчат.

Так посмотрели оба на дивоярца и ушли молча в глубину.

– Что это было? – потрясённо спросил Ратмир.

– Русалка. – мрачно отвечал волшебник. Он был задумчив и молчалив. Поймал коня, проверил содержимое седельной сумки. Потом расседлал кобылу, бросив седло на землю и оставив только узду. Привязал её к седлу буланого жеребца, вскочил верхом и молча тронул в путь – Ратмир уже давно нетерпеливо поглядывал на дорогу, наверно, втайне радуясь гибели соперника.

«Что-то было давно, что-то помню. Был некто Ромуальд – не его ли я сейчас видел в пучине, в объятиях русалки? Давно это было или недавно? Как будто время сомкнулось в кольцо и некто, кого я раньше знал, приблизился ко мне и стал частью меня. Всё это тревожит меня и я постоянно ощущаю присутствие чего-то. Впрочем, на то она и зона наваждения – здесь трудно сохранять самого себя. Вот Ратмиру хорошо – он прост, прям, незамысловатен, любит простые удовольствия, независим, имеет своеобразный ум и не расположен к рассуждениям о том, чего не понимает.»

«Почему так дрогнуло моё сердце, когда увидел я эти фиалковые глаза? Кто был мне Рогдай – соперник, враг. Так отчего же столь печально мне? Он посмотрел на меня, как будто вспомнил что-то, словно узнал во мне иное существо. Нет, зря я так – не стоит тревожить сердца химерами, которые иной раз память ложная выдаст прихотливо за подлинность. Как там сказал мой друг-волшебник – дежавю?»

– Куда теперь? – спросил Ратмир у спутника своего, когда они покинули место гибели витязя.

– Туда. – кратко обронил волшебник, поведя по сторонам своим диковинным мечом. Меч кратко вспыхнул, и оба всадника с караковой кобылой на поводу направились на восток.

Глава 15. Ах, какая женщина!.

Влекомый страстью Еруслан, как зверь неприручённый, рыщет среди густых чащоб, просторных равнин и диких гор – пустынна местность, нет ни человека, ни голоса живого, ни тропы, ни старенькой избушки. Что за земля – как будто не знает и духу человеческого! Меж тем усталый Еруслан уже измучился, не видя с последней схватки с яростным Рогдаем ни единой живой души. Лишь сам с собой, да с безмолвным, хоть и верным спутником своим – Каурым – он общался, лишь ему поверяя все свои страдания и вздохи. Но что животное – оно хотя и слышит, но не понимает! Кивает головой, фыркает и дышит, но не говорит ни слова. О, если б спутник был у Еруслана добрый! Товарищ, с которым можно побеседовать в пути! Тот, кто понимает, разделяет, сочувствует героя чувству! Тот, с кем можно вечерами, у весёлого костра поговорить о красоте Радмилы, о похитителе её, о будущих надеждах! Так одичал несчастный Еруслан, что обращался с просьбой к птицам:

– Скажи мне, сокол легкокрылый, где мне искать пути к моей любви? Как обойти мне эти сумрачные горы, как перескочить через глубокие ущелья? Что ждать мне от судьбы и чем отвлечь свой ум, что изнемог в борьбе с отчаяньем и горьким разочарованием?

Но, сокол лишь клекочет в вышине, летает быстрыми кругами – добычу ищет – и скрывается в клубящихся туманом холодных, мрачных перевалах. Грядёт зима, а Еруслан всё скачет по пустынным землям северного края и всё никак не обнаружит обиталища своего врага, похитителя невест и жён, разорителя чужого счастья. Забрался Еруслан в своих скитаниях опять в крутые горы, снова заблудился и снова потерял свой путь.

– Что за напасть: никак дорога вьётся выше и тропа моя стремится к неприступной каменной вершине? Зачем мне гнаться за горными орлами? Зачем мне забираться на своём коне в гнездо ветров? Всё это видел я, но проку нет в моих скитаниях.

Так говорил усталый витязь, оглядывая зоркими глазами далёкие вершины и слыша воды, текущие по дну ущелья, сокрытого в тумане сивом.

Сколько видно глазу, простиралась панорама дальних гор – высоких, седых вершин, покрытых снегом. Узкая неровная тропа то пряталась за скалами, то снова появлялась. Каурый тяжело дышал – устал, оголодал, отчаялся сбивать копыта по камням.

Что делать, думал витязь. Идти вперёд, когда за поворотом, может быть, зияет пропасть? Или смириться и повернуть назад? Ведь едет он без ясной цели, лишь повинуясь своему томительному чувству да мечте однажды добраться до чернокнижника лукавого и мечом волшебным пощекотать у колдуна кадык. Радмила представлялась витязю бесплотной тенью – видением, мечтой, сном, обманом чувств – так мимолётно было их свидание, так краток миг, когда глаза их встретились. Было мгновение, когда она коснулась тонкими перстами его руки, и хмельной напиток перелился из драгоценного кувшинчика в бокал героя. Что было в этих двух секундах? А воображение так разукрасило сей быстрый эпизод, что Еруслану уже казалось, как будто знает он Радмилу с юных лет и многие года ждал мига встречи и радости воссоединения души с душой. Рассудок воспалялся и сам себя разогревал, вот оттого любой путь, любая дикая тропа казалась Еруслану ведущей к цели. Вот оттого забрался он в крутые горы, что нетерпение мешало ему искать пути в обход. Лишь стон коня и близость ночи тревожили героя и побуждали искать приюта среди скал.

Впереди неясно выплывал среди тумана широкий каменный уступ, а на краю его стояла одинокая сосна. Как занесло бродягу в горы? Как укрепились корни на краю утёса? Зачем стоит так, безутешно глядя в пропасть? Как отвечает это зрелище печали и одиночества душевной муке Еруслана! И он направил своего коня по горной тропке – искать ночлега на скальном выступе, который, словно корабль, возвышался над вечными туманами, омывающими не только каменный утёс, но и весь мир!

Уже стемнело, когда копыта усталого Каурки коснулись запотевшей ночною влагой плоской поверхности утёса. Площадка простиралась на десяток саженей в длину и ширину, а с одного края упиралась в крутую гору, бока которой обрывались в бездну. Далее дороги не было – тропинка привела в тупик. Лишь со всех сторон громоздились молчаливые громады гор.

Глазам же Еруслана представилась надежда: тёмный провал входа в убежище для путника – пещеру. Лишь только он подумал, где добыть тепла, как изнутри пещера озарилась слабым всполохом огня – жилище обитаемо! Как знать, кто облюбовал себе укромное местечко?! Но Еруслан ни мига не засомневался – он спешивается и, взяв руки меч, идёт ко входу. Кто б ни был тут, он не помешает нынче витязю найти ночлег для себя и своего усталого коня!

– Мир тебе, добрый человек. – так молвит Еруслан. – Мир дому твоему, удачи твоему пути и всем твоим надеждам исполнения большою мерой.

– Что ж, будь и ты по мере твоих добрых пожеланий исполнен всех удач!

Такой ответ услышал Еруслан от обитателя пещеры. Был тот стар и сед – длинные власа спускались по его плечам, а борода поросла зеленью от дыхания туманов. Сидел он у костра на большом камне со спинкою и подлокотниками – как будто кресло древнее вросло в пол каменной пещеры. Горел перед незнакомцем небольшой костёр, а больше в пещере не имелось ничего, кроме мха на стенах.

Снаружи выла ветром ночь, а в убежище, где скрылся Еруслан, тепло и тихо – порывы ветра лишь изредка врывались под своды пещеры, тревожа языки огня.

– Кто ты, отец? – почтительно спросил у старца Еруслан.

– О, моё имя тебе ничего не скажет. – отозвался тот. – Мои лета так древни, что я сам забыл счёт своим годам. Но было время, когда и я был молод. С тех пор осталось во мне лишь стремление к скитаниям да беспокойство.

– А что же было, что лишило тебя покоя? – спросил усталый витязь, предвкушая, что нашёл он в старце собеседника, который понимает тревогу молодости и её стремление в поисках судьбы. Да, большое счастье обрести слушателя для своих печалей, своих терзаний и своих невысказанных слов!

– О да! – просветлел глазами незнакомец. – Я любил!

Любил! Как сладко отозвалось в душе это волшебное слово! Как будто нити невидимые протянулись между собеседниками, соединив их память и сердца в родстве! Какое счастье встретить того, кто понимает тайные звуки сердца и пение души!

– Как звали твою возлюбленную? – спросил гость. – Вы были счастливы? Как долго длилась ваша с нею жизнь? Скажи, отец, возможно ли гореть огню любви десятки лет с тем, чтобы согревать сердца супругов долгой страстью?

– О, нет. – старик закрыл глаза рукою. – Моя история не увенчалась союзом долгим и не была счастливой.

Чудесно! Есть ли что более волнующее, чем рассказ о страданиях любовных, разлуке двух сердец и неутолённой страсти?! Истории о расставании влюблённых издревле служат пищей доброй страсти и неизменно греют своим возвышенным трагизмом затронутые чувством юные сердца! Так Еруслан горел желанием поведать о своей Радмиле, о своих вздохах, снах, ночных видениях, безумной скачке по полям, скитаниям в горах и всех тех подвигах, что делают влюблённые, которых постигла горькая разлука.

– В те дни, когда был молод я. – заговорил старик. – была средь всех прекрасных юных дев одна прекраснейшая всех девица. Стройнее стана не было среди её подруг. Глаза её напомнали мне два северных прозрачных озерца – так ярок был и так кристален взор их. Но, так же холоден и так же неприступен.

– О, да! – с чувством отозвался витязь. – Глаза моей любимой мне напоминают северные звёзды – далеки и ярки! Хотел бы я…

– Но сердце девы юной было словно сковано холодным льдом. Её краса – вот что её пленяло! Она была собой увлечена! Как горный лёд, который смотрит в небо и не отражает ничего иного! О, это сердце, ему имя – камень! Сколь раз пытался я увлечь его любовной песней, склонить к взаимности венком из лилий – даром нежных чувств! Она смеялась.

Старик вздохнул и поднял вверх глаза, в которых отражалась грусть.

– И что же?.. – не смея прерывать воспоминаний старца, спросил гость молодой одними лишь губами, так потрясла его история неразделённой страсти.

– Я решил, что растоплю лёд её сердца дорогими подарками, раз венки из лилий и нежный зов мой не трогают этого полного гордыни сердца. Я стал разбойником и слава обо мне прогремела среди лесов и гор. Я был суров и грозен, я грабил на дорогах, срывал с прохожих шапки, резал кошельки. Я ожесточился сердцем и думал об одном: как угодить ей.

– О, да, я понимаю. – шепчет гость. – Страсть жестока…

– Когда я встретил её на девственном лугу, она едва взглянула на все сокровища, что бросил я к её ногам. Она смеялась, слушая мои признания.

– Но это бессердечно! – вскричал влюблённый Еруслан. – Как можно?! Вот моя Радмила…

– Тогда решился я на страшный шаг. – прервал его старик. – Я кинулся на поиск тайных средств, что подчиняют душу девы и обращают её в страсть. Колдовские чары, любовные отвары, привороты, зелья – вот что решил постичь я ради обретения её любви! Я словно обезумел, желая с ней соединиться! Все мои мысли, все чувства поглотила эта неразделённая любовь!

Герой безмолвствовал, горящими глазами глядя на собеседника. В душе Еруслана полыхал пожар, неистовствовали чувства. Сильно билось сердце, в висках стучала кровь, на щеках румянец, дыханье тяжко прерывалось, как будто самый воздух обжигал искусанные губы.

– И я вовлёкся в долгий поиск волшебного состава – того, который лишь один мог приворотить ко мне любовь моей Фаины.

– Так её звали Фаиной… – молвил Еруслан.

– О, да! Фаина – моя непроходящая сердечная печаль! Её прекрасный образ тревожил меня долгими ночами, когда я занимался в глубине пещер возгонкой магических веществ, паров таинственных металлов, слёз кремня, дыхания рассвета, плавкой изумруда, и добыванием сока из философского камня. Я забыл про всё: время для меня утратило свой ход, и годы превратились для меня в минуты. И вот настал момент, когда однажды собрались на дне сосуда две капли волшебного состава, который должен был мне подарить любовь Фаины. Я вышел из пещеры, вдохнул сожжёнными ноздрями воздух раннего утра, взглянул ослепшими глазами на верхушки гор и проглотил те две бесценных капли. В тот же миг раздался гром, затрепетали камни, пронёсся ветер, и вот передо мной возникла тёмная фигура.

– Любовь моя! – вскричала старенькая старушонка. – Я твоя навеки! Люби меня! Я вся твоя! О, витязь, то была она! Моя Фаина – дряхлая и чёрная, как сгнившее дупло! Кривая и горбатая, как чёрный пень! Я слишком долго занимался опытами и не заметил, как сам состарился и поседел! Но приворот подействовал – она в меня влюбилась! И требовала нежных ласк! А я почувствовал в душе лишь холод и отчаяние смерти. И кинулся я прочь, а за спиной моей звучали страшные проклятия – моя Фаина за эти многие года, что я провёл в темнице возле тигелей и перегонных кубов, сама приобрела способности колдуньи! Любовь её мгновенно обратилась в испепеляющую ненависть. С тех пор она шатается по свету, ища меня и стремясь во всём испортить мне существование. Лишь этот горный и суровый край ей недоступен – здесь я укрываюсь от её злодейства.

Старик умолк под взглядом потрясённого героя. Он горестно поник седою головою, и на макушке его отчего-то красовался засохший старый мухомор.

***

Два добрых друга и спутника – Ратмир и Румистэль – коротали дорогу в разговорах. И разговор, понятно, то и дело шёл о любви и девах – ведь оба собеседника были довольно молоды. Пытливый хан Ратмир искал случая дознаться о тайной страсти своего товарища, а тот в свою очередь старался разговорить Ратмира.

– Послушай, Румистэль, я видел, собственными очами наблюдал, как холоден ты с девами был в те три дня, что мы гостили в волшебной обители любви. – заговорил Ратмир. – Ты вроде и ласкал их, вроде увлекался, но как-то очень отстранённо: как будто видел вдалеке иную, недоступную тебе вершину страсти. О ком мечтаешь ты, мой друг, о ком ты иногда вздыхаешь, как будто нечто есть, что неуловимо избегает твоих объятий? Мне кажется, ты так хорош собой, так смел, умён и свободен в мыслях, что нет женщины, которая бы не польстилась на счастье быть с тобой.

– Нет, ты ошибся, Ратмир: в женщинах гораздо более необъяснимой прихотливости, нежели кажется мужчинам. Тут недостаточно лишь молодости, обаяния и непринуждённых жестов. Ты привык иметь дела лишь с одалисками, а те сродни холодной расчетливости рыночных менял. Их любовь, а скорее любодейство, не насыщает сердца – лишь даёт утеху телу.

– Сердце?! – изумился хан Ратмир. – О чём ты? Кому из женщин можно доверить своё сердце? В сердце живёт лишь вечное – то, чему не изменяешь сам! То, чему ты отдаёшь все силы своей души и верность своей жизни! У тебя есть что-то, к чему стремишься ты с неизменностью намагниченной иглы? Что гонит тебя в непрестанный и нескончаемый подвиг?

– А у тебя такое есть? – спросил с язвительностью лёгкой Румистэль.

– Да, есть! – ответил пылко хан Ратмир. – И это отнюдь не женский пол!

– Ну да. – заметил Румистэль. – Наверно, это какой-нибудь старинный камень среди пустой степи – со стёртым носом и едва заметными губами. Тот идол, которому вы поклонялись всем народом более десятка тысяч лет, принося ему в дары сокровища, отнятые у чужеземцев, и доставляя радость зажиревшему от трупов воронью.

– Не надо осуждать чужих обычаев. – небрежно бросил хан Ратмир. – За оскорбление богов мы можем биться до смерти, но я отдаю идолам лишь честь, а славу оставляю за собой. Ты друг мой, Румистэль. Давай не будем касаться того, что может нас поссорить. Продолжим разговор о женщинах. Скажи мне честно: о ком вздыхаешь ты, когда в вечернем разговоре у костра вдруг умолкаешь и смотришь затуманенными очами в танцующий огонь?

– Я думаю об Огненной Саламандре. – шутливо отговорился Румистэль.

– Не надо. – мягко отвечал Ратмир. – Диковинная история моего прапрадеда Яхонта известна всем в степи. Не от него ли унаследовали его потомки беспокойство и мечутся до зрелых лет по свету, отыскивая то, чему названья нет? Ты влюблён, мой друг, – признайся. Влюблён и несчастлив в своей печальной страсти. Не лучше ли забыть о ней, увлекшись погоней за краткостью случайных встреч? Чем одна девица лучше многих? Зачем дарить одной красавице весь пламень своей жизни? Ведь, получив искомое, ты тут же охладишься и будешь изнывать от необходимости терпеть её, навязанной тебе твоим же долгом! Неужели поиск есть смысл цели?

– Ратмир, ты ошибаешься. Я не мечусь по свету с целью подвига во славу милой. Едва ли соблазнят её все те геройские истории, которыми полны все сказки. Считается, что женщина, как идол, ищет постоянной жертвы, слагаемой к её ногам. Что она, подобно истукану, испытывает радость при виде вынутых сердец. Если было бы всё так – всё было б слишком просто. Нет, я не сражаюсь за любовь. Я выполняю свой давний долг, это просто моя работа, продолжение тех дел, что делали мои предки. И я надеюсь, что не оставлю своим потомкам той несвободы, что обрёл от своего рода. Я невольник долга, а не женщин.

– Да, это несравненно достойнее и выше. – помолчав, ответил хан Ратмир. – Не хочешь ли сказать, что, кроме той тайной боли, что несёшь ты в мыслях – кроме долга рода, нет в тебе иной печали? И что вздыхаешь ты иной раз лишь от тягости заботы, вроде того перстня, что подобрал ты на берегу Днепра, на месте гибели Рогдая? И при том ты не украсил этим перстнем своей руки, а спрятал находку в плотный кожаный мешочек, что держишь ты за пазухой. Я полагаю, на мешочке десять тысяч наговоров от чужой руки. Неужели твоя работа в том и состоит, чтобы собирать оброненные кем-то сокровища?

– Ты угадал. – холодно ответил Румистэль. – Отсюда прямо я направлюсь к трём вершинам, стоящим посреди пустынного и мрачного места. Те есть не что иное, как окаменелые останки древних великанов, которые более не ходят по Селембрис.

Всадники остановились и огляделись: солнце близилось к закату, а по земле пролегали уже длинные фиолетовые тени. Степь погружалась в ночной мрак, отдавая накопленное за день тепло и источая острый дух полыни. Где взять ночлега? Расположиться в поле у костра?

Взгляд Ратмира обошёл вокруг и устремился к бедной хижине, примкнувшей у реки. Лёгонький дымок едва заметно колыхался над низкой трубой – в жилище кто-то был и этот кто-то готовил на огне. За домиком виднелась изгородь, и в вечернем сумраке угадывался за этой плетёной из лозы преградой небольшой сад. Ещё дальше зрело колосилась рожь, а у реки приткнулась утлая лодчонка.

– Ну вот и место для ночлега. – заметил хан Ратмир. – Хозяин так беден, что едва ли откажется за горсть монет предоставить свою постель для двух богатых путников. А сам он будет рад всю ночь сидеть снаружи, сторожа двух наших жеребцов и успокаивать твою кобылу. На что она нужна нам? Давай оставим будущую роженицу и её приплод неясной масти в уплату за ночлег – хозяин беден и явно будет рад. А мне уж надоело тащиться шагом из-за её большого живота. Вот, право, женщины! Пока юны, собою представляют тайну, а как кого допустят в свою святыню, так сразу превращаются в обузу – толсты, неповоротливы, тупы, капризны и унылы! Нет, Румистэль, ты меня не убедил: нет женщины, что ввергла бы меня в печаль, подобную той, что ты прячешь в своём сердце и которую столь тщательно хранишь от моих глаз! До завтра затихаю, а утром снова в скачки за приключениями и забавой!

С этими словами хан Ратмир резво полетел к избушке, оставив Румистэля идти шагом из-за беременной караковой кобылы – той уж скоро приспело разродиться, и бедное животное стонало из-за бессердечия хозяина, который вместо отдыха тянул её в дорогу.

Ратмир несётся к дому, весёлым криком оповещая обитателя жилища о том, что предстоит ему принять под своим кровом двух путников усталых и предоставить им помимо своей постели горячий ужин у своего очага. Горшки кипят, еда шкворчит, а два голодных витязя уже спешат к накрытому столу! Что может быть святее бескорыстного гостеприимства! Гость свят – он есть посланник от богов! Эгей, хозяин, спеши исполнить долг!

Тут со всего скоку хан осадил коня – из бедной хижины вышел не мужчина, степенный пахарь или пожилой рыбак. Не сгорбленная трудами и годами ветхая старуха. Вышла дева – высокая и стройная, с распущенными чёрными кудрями. Она готовилась ко сну и прибирала на ночь свои прекрасные и длинные власа.

Как глянула хозяйка дивного жилища на Ратмира, так и обомлел он – таких необыкновенных глаз ни разу не встречал он ни у одалисок, ни у гурий, что толпою окружали его во дворце у моря. Томно-нежные, с лёгкой поволокой, они заневолили юношу и увлекли – ему казалось, что уже плывёт он в облачно-пуховой колеснице по небосводу и райские пери поют ему с обеих сторон в уши и обещают радости любви.

Не помнит хан, как очутился на земле, не знает, как вошёл в бедное жилище, но показалось ему, что звук небесных труб позвал его – так нежен и сладок был голос незнакомой девы. Хан трепетал от сладких ожиданий, он млел в восторге. Глаза прекрасной девы лишили его всех иных желаний, помимо страстного томления по обладанию этой чудной устрицей, что пряталась от внешних взоров в той безобразной раковине, что называлась её домом. Одна, вдали от всех, она жила среди полей. Днём поднимала парус и выходила в лодке, оглашая пустынные просторы дивной песней. Дырявый парус трепетал от ветра, как трепещет сердце в ожидании любви, а дева распускала волосы над водной гладью, и ветер пел средь вороновых струй, что реяли свободно над речным теченьем. А на закате, когда огненные облака расцвечивали запад багрянцем с золотом, выходила дева на взгорок, распускала пряди и молилась заходящему светилу о приходе той единственной любви, что составляет вечное стремление и вечную причину всего живого. Вечность, вечность, вечность – так и звучало средь этих нескончаемых равнин. Так пели и седые горы, и древние леса, и непроходимые дубравы, и горные потоки, и нескончаемые воды мощного Днепра. Всё преходяще, лишь мы с тобою вечны. Лишь ты да я, лишь мы и наша дивная любовь…