Текст книги "Воздаяние Судьбы"

Автор книги: Марина Казанцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 29 страниц)

Кирбит так и уставился на них, в глазах его горело желание схватить вещицы. А Лён со смешанным чувством опасения и острого интереса смотрел на своего врага. Сможет ли Кирбит взять их? А, если сможет, как их отнять обратно? В какой-то миг он почувствовал, что способен из-за этих вещей ударить демона мечом, что даже Жребий не остановит его.

Кирбит оторвался от жадного созерцания вещей и поднял глаза на Лёна. Возбуждение настолько охватило обоих, что руки их невольно пробрались к оружию.

– Зачем тебе эти вещи, Кирбит? – спросил Лён. – Что ты будешь с ними делать?

– А тебе зачем? – пробурчал тот, и хищный огонь словно угас в его глазах. – Что ТЫ будешь с ними делать?

Лён замолчал и откинулся. Он видел в действии и зеркальце, и дудочку, и знал большую силу, что заключена в них. Вручать эту мощь Лембистору нельзя ни в коем случае.

– Так, что же делают колокольчик, камушек и гребешок? – спросил Лён.

– Понятия не имею. – буркнул демон. – Мы так и будем тут сидеть? Мне начинает надоедать этот поиск.

– Да что ты? – усмехнулся Лён. – Быть в теле так плохо?

– Вот именно что хорошо. – оскалился в улыбке демон. – Поэтому давай действовать, а не валяться на плаще, как индийский набоб в гареме. Откуда я знаю про набоба? Вот удивительно! Что ещё вернёт мне память?

Со лживым смехом он вскочил с земли и направился к своему коню, который мирно щипал траву и старался держать поближе к караковой кобыле. Эта дама нравилась обоим жеребцам – и долберову Каурке, и сивому Кирбита. Характер у неё был добрый и ласковый – не то, что у её хозяина, пана Квитункового. Она легко признала Лёна новым хозяином и охотно позволяла о себе заботиться.

– Ну что? – бодро спросил Кирбит, вскакивая в седло. – Куда двинем стопы наши? Есть соображения? Мне не терпится увидеть негодяя, которого ты мне обещал. Смотри, Лён, на этот раз срыва быть не должно. Этот поиск должен быть последним.

– Никто тебе не препятствовал взять Сарантору или Лазаря. – с насмешкой ответил тот. – Тебе всё на блюде поднеси, да мёдом подсласти. Чего упустил его величество? Ты мажешь раз за разом, Лембистор.

Тот словно подавился, оттого, что его впервые за всё время путешествия назвали настоящим именем.

– Что-то мне больше нравится быть Кирбитом. – пробормотал он. – Я всё думаю: откуда я знаю его и его предков? Не придумал же я, в самом деле, эту историю про Огненную Саламандру? Хотя, сначала мне казалось, что придумал.

Он нахмурил брови и тронул повод, разворачивая коня. А Лён смотрел на него со странным чувством досады и любопытства: никак он не мог понять, когда демон тешится обманом, а когда говорит серьёзно. Возможно, и история про воспоминания у Орорума тоже фальшивка. Может, и было что, а остальное демон напридумывал. Да ведь сделал это так ловко, что Лён заслушался и невольно поверил этому плавному голосу.

Он достал из сумки зеркальце и стал поворачиваться по сторонам, ожидая, в каком направлении оно вспыхнет. В тёмном ободке зажёгся яркий свет, а в следующий момент показалось видение: высокий замок на горе. Мрачное сооружение, похожее на множество копий, устремившихся в укрытое тучами небо. Было это очень похоже на Сидмур, но даже отсюда ощущалось, что этот замок гораздо больше того укрепления, которое соорудил когда-то демон на маленьком островке среди безжизненного лимба.

Лён невольно вспомнил страшную мощь демона-дракона, который тогда творил такие магические вещи, каких с тех пор не видел он от Лембистора, в каких бы обличиях тот ему ни являлся. Подумалось вдруг, что зря он так успокоился при виде того, как мало теперь может демон. Он лишён тела, но не ума, не коварства и не памяти. Не мог Лембистор забыть и простить ни боя в небе Сидмура, ни возвращения в лимб, ни своих дальнейших неудач. Ведь единственным его врагом был и остаётся Лён. Что за судьба всё время перекрещивает их пути, так что один не может оторваться от другого?

– Вот это и есть наша цель? – спросил Кирбит, заглядывая в зеркальце через плечо своего спутника, для чего он приблизился на своей лошади совсем близко.

– Не касайся меня, Лембистор. – сказал Лён, отстраняя его рукой. – Я знаю твоё коварство – ты стремишься завладеть волшебными вещами. Пока мы в поиске, я бессилен навредить тебе, но могу наложить своё охранное заклятие.

С этими словами он обвёл вокруг себя и своей лошади рукой и произнёс слова, от которых в воздухе защёлкали искры и запахло озоном. Этому фокусу научила его Фифендра.

– Не сунься ко мне, Лембистор, – руки оторвёт. – предупредил он демона.

– Надо же, сколько я демонстрировал раскаяния в своих поступках, сколько делал вам добра. – расстроился тот. – А ты так злопамятен, так непримирим.

– Слова, слова. – пробормотал Лён, резко посылая свою лошадь туда, куда указало зеркальце.

– Да, я был драконом! – прокричал демон, едва поспевая за ним. – Это было то единственное тело, которое мне удалось добыть в те времена, когда я прозябал в лимбе – ни живой, и ни мёртвый. Огненный дракон из мира Унгалинг, который есть чудовищный сон лимба. Это сам ад, в котором, помимо огненных драконов, живут чудовища – жажлоки и сквабары. Ты помнишь сквабаров – чудовищную помесь медведей и драконов? Так вот, жажлоки ещё хуже – их невозможно убить, пока они дышат отравой Унгалинга. Тому же, кто сумеет укротить их, они становятся самыми преданными стражниками на охране любого сокровища. А сквабары, будучи убитыми во внешнем мире, снова переносятся на Унгалинг. Вот дракон и был тем единственным существом, что внял моим страданиям и согласился дать мне своё тело. Так я стал драконом-оборотнем, переняв от этого экзотического существа не только его злобу и ярость, но и его магию. Благодаря ему я перебрался в живой мир и покорил его. Это был Сидмур. Лишь магическая сила подлинного сына Джавайна способна перебросить тварей Унгалинга в живые миры.

Лён прервал быстрый ход своей караковой кобылы и обернулся к бормочущему демону.

– Что ты знаешь про Джавайн?! – воскликнул он, поражённый той мыслью, что демон в своём скитании среди смертоносных миров, может знать куда больше него, дивоярца.

– Джавайн – это город, покинутый эльфами много-много лет назад. – признался демон, устрашённый огнём в глазах своего спутника.

– Но разве Джавайн и Дивояр не одно и то же?!

– О, нет! – засмеялся демон. – Джавайн и Дивояр совсем не одно и то же. Разве ты сам не понял? Как ты недогадлив, дивоярец! Спроси свой Перстень – пусть Гранитэль ответит. Вся древняя нечисть помнит Джавайн – не Дивояр! Дивояр лишь город людей-магов, и возник он совсем не столь давно – несколько десятков тысячелетий. А Джавайн уже тогда был покинут своими обитателями.

Лён смотрел на Кирбита в ужасе: Гранитэль ничего не знает про Джавайн, а сам он полагал, что Джавайн и Дивояр – одно и то же, только в разных мирах небесный город называется по-разному.

– Ты очень много мне сказал сегодня. – прервал он наконец своё молчание. – И я знаю, что ты ничего не делаешь просто так. Значит, тебе нужно, чтобы я это знал. Не буду спрашивать, Лембистор, что ты задумал – знаю, не ответишь. Но думаю, что с завершением Поиска наши с тобой пути не разойдутся. Отчего так переплетены наши судьбы?

– Ты это верно сказал. – немного поразмыслив, ответил демон. – Наши судьбы переплетены. Но совершенно ошибаешься, если думаешь, что после того, как я получу тело, я хоть на минуту останусь с тобой. Нет, дивоярец, я буду держаться от тебя подальше. За тобой весь Дивояр, а я лишь одинокий странник, которого занесло в общество могущественных сил. Я сознаю свою уязвимость и не собираюсь ни в чём пересекать твой путь – уж слишком памятен урок, когда ты, мальчишка, уничтожил меня в небе моего мира, в Сидмуре. Во мне поубавилось спеси, и я обрёл вкус к мирной жизни. Всё, что я хочу – это обзавестись постоянным телом, найти себе тихое место и спокойно строить вокруг себя приличное человеческое общество. Я буду хорошим и добрым правителем, заботясь о своём народе и охраняя его. Неужели ты не понял, что Жребий мне преподал неплохой урок, окунув меня с тобой вместе во всевозможные виды человеческой и магической тирании. Я многое усвоил и давно перестал с тобой соперничать, я пытался быть тебе полезным, я был терпелив к твоей враждебности и недоверию.

– Настолько, что пытался угробить Долбера. – непримиримо отозвался Лён.

– Да, моя ошибка. – сознался демон. – Я полагал, что Жребий не даст погибнуть твоему товарищу – Долбер лишь выйдет из игры и не будет мешать нам в поиске. Но я просчитался в той оценке, которую ты дал мои интригам. Я действительно никак не могу угомониться и довериться единственно Жребию. Поэтому я и наказан, поэтому и упустил двоих людей. Я ведь тоже понимаю, как тебе трудно преодолеть твой нравственный барьер и сделать выбор. Ты дважды его сделал – не знаю, какой ценой, а я всё испортил. Прости мне моё нетерпение.

Лён изумлённо посмотрел на кающегося демона – вид смиренного Лембистора вызывал не только недоверие, а даже отвращение. Не верил он демону ни на грош.

Тем временем они миновали лес и выбрались на относительно открытое пространство: за мелкой речкой раскинулись густо зеленеющие луга, вилась дорога, живописно были раскинуты рощицы, а вдали синел лес. Через речку был перекинут бревенчатый мостик без перил.

Кирбит остановился, глядя на этот мостик. Он зашевелил своими чуткими ноздрями, по-звериному принюхиваясь к густым запахам леса и реки. Что-то встревожило его в этой мирной панораме.

– Нам точно туда? – указал он хлыстом на мостик.

– Судя по зеркальцу, так. – признал Лён, сверяясь со своим магическим компасом.

– Ты знаешь, что это такое? – снова задал кочевник вопрос.

– Мостик. – усмехнулся Лён. – А ещё речка, ещё зелёные луга…

Он хотел продолжить перечислять то, что было прекрасно видно, как на ладони, как вдруг картина за речкой словно подёрнулась тонкой дымкой, заколебалась и, когда лёгкий туман развеялся, глазам предстало новое видение: за речкой уже были не луга, а безлесые холмы, покрытые, как паршой, бледно-зелёными пятнами лишайников. Вдали не лес стоял, а виднелись низкие горы. И лишь дорога оставалась неизменной.

– Что это?! – изумился Лён, оборачиваясь к своему спутнику и забыв о том, что принял решение не доверять ему ни в чём. – Снова заколдованное место?!

– Вот именно. – озабоченно ответил Кирбит. – Только тут нечто иное. Это одна из множества зон, свойственных Селембрис – это сказка. Ты помнишь, как я завёл Чугуна в историю про Добрыню? Это была как раз такая зона. Я и тебя заводил в такое место – помнишь маркиза Карабаса? Только тогда плохо получилось: я несколько перестарался.

– Мы попадём в сказку? В какую? – растерялся Лён.

– Кто ж его знает. – озабоченно ответил Кирбит. – Но, я думаю, что твой приятель как раз и заехал в такую зону. А в таких местах путник испытывает наваждение – он становится как бы героем одной из историй, которые близки его духу. Каждому – своё, отчего и вид местности так переменчив.

– Но он выйдет из этой сказки? – требовательно спросил Лён, остро сожалея, что позволил Долберу покинуть себя.

– Совсем не обязательно. – усмехнулся сын степей. – Ведь сказка – это тоже жизнь, только со своими законами. Раньше вся Селембрис была зоной сплошной сказки, пока сюда не понабились люди и не стали изменять её облик. Они поселялись в таких местах, не зная их свойств, и становились участниками разных историй. Кстати, не так давно мы побывали в таком месте – помнишь про трёх заколдованных принцесс? Тогда мы попали прямо в область сказки, а теперь мы снаружи. Так что, пойдём?

Лён посмотрел на картину за мостиком, который оставался неизменным. Там снова произошла перемена: вознеслись высокие горы, помрачнело небо, и дорога уходила в глубокий каньон. Однажды Вещий Ворон привёл его к такому же мосточку – тогда Костян впал в образ Добрыни Никитича. Насколько человек, вошедший в зону сказки, сохраняет свою личность?

– Много же ты знаешь о Селембрис. – заметил он своему спутнику.

– Всё больше вспоминаю. – ответил тот. – Память возвращается урывками.

– А, может, сочиняешь? – усомнился снова Лён.

– Может, сочиняю. – легко согласился Кирбит, трогая с места коня и направляясь к мостику. – Когда вернёшься, спроси Вавилу или Вещуна – они старые селембрийцы, они много знают. Был бы ты более любопытным, интересовался бы, так тоже знал бы.

Он въехал на мост и обернулся.

– Спеши сюда, дивоярец, а то нас размечет по сказке, как листья по полю.

Лён поспешил подъехать и встал на мосту рядом с Кирбитом.

– Ты думаешь, Долбер знал, во что вляпался? – спросил он.

– Да кто же его знает! – беспечно ответил степной вор. – Наше дело маленькое – отыскать плохого человека.

– Не стать бы опять лошадью для героя. – пробормотал Лён.

– А было дело? – остро поинтересовался демон.

– А то не знаешь! Разве ты не был змеюкой на Сорочинской горе?

– Нет, конечно! – с негодованием отверг Кирбит такое предположение. – Ещё чего – соваться под руку Добрыне! Змеюка ведь не сносила шести голов. Нет, я тогда не сунулся в сказку, я ждал снаружи.

– Как жаль. – заметил Лён, – Значит, не твоих детишек я потоптал тогда на горе на Сорочинския? Их, мабудь, десять тысяч штук було. Уж как мои ботинки погорели – страшно вспомнить! Вот я и боюсь: опять бы не попасть в узду.

– Брось дрейфить, дивоярец! – засмеялся демон. – Не влезал бы в сказку с чёрного хода. Будем умнее – доверимся выбору сказочного мира – он сам определит нам роли, сам всем оделит, сам укажет путь.

Они ступили с мостика на берег, поросший мелкой травкой.

Глава 13. Новые герои

Великий Днепр, разлившийся широко, катит свои могучие валы, а низким берегом от запада к востоку усталый всадник бешено спешит. Покрыты пылью дальних странствий и шлем высокий, и латы на груди, а конь каурый, спотыкаясь, уж еле видит ямы на пути.

Покрыто поле ржавою росою, усеян луг железом, как травой, и деревцем с кровавою листвою торчит из ямы кол с гниющей головой.

Куда ни кинешь взгляд – от края и до края – лишь вороньё торжественно кружит, да пёс бродячий, с дрожью отрывая от мёртвых тел куски, бежит. Ни голоса, ни стона и ни плача, как будто умер звук по всей земле, и лишь далёкий, слабый и печальный, поёт немолчный колокол во мгле.

– Постой, Каурый, вижу, тебе уже невмоготу. Вот погоди, минуем это поле, и я тебе пристанище найду. Пока же погоди немного, друг мой, ещё минуту потерпи, найди себе немного травки и голод буйный утоли. А я пойду, пройдусь межою, средь мёртвых богатырских тел – не разживусь ли булавою, а лучше я бы меч хотел.

Идёт печальный путник сквозь заторы – то громоздятся горы лат, обходит стороною горы – щиты разбитые лежат. Пустые конские остовы нарядным крытые седлом – на чепраках львы и грифоны, орлы да туры под крестом. Оскалясь, смотрят черепа – в глазницах чёрных мухи вьются – как будто сами над собой, непогребёнными, смеются. Вот какова ты, славы дань, вот каково ты, бремя чести – все, как один, пошли на брань, все, как один, лежим мы вместе. За свой народ отдали жизнь, долг положили за державу, теперь храним мы рубежи и бережём святую славу. Иди же, путник, отыщи себе оружие по цели, и взяв его, не посрами герб благородный в своём деле. Пусть будет меч в твоих руках врагу бессонницей лихою, пусть неприятелю грозит расстаться скоро с головою. Благославляем тебя, брат, на счастье доблестной победы, да не несут твои обеты позора буйной голове – будь скор на сечу, храбр на битву, будь к слабым добр, и крут к врагу. Минуй все беды и преграды, осиль все тяготы пути, и обещаем, что в награду ты обретёшь свой дар любви. Пусть, брат, удача тебе светит, пусть не собъёт копыта конь, пусть белый день тебя приветит, а ночью охранит огонь. Ступай, Руслан, спаси девицу – мы будем за тебя молиться.

***

Как светлым днём несётся степью буйный ветер, как треплет волны белых ковылей, как вьёт столбами пыль у трёх дорог, как мечет лист сухой к подножию кургана!

Ух, облечу тебя вокруг, ух, как насыплю пыли на макушку – так будешь знать, старик-курган, как вольному полёту ветра мешать своей седой и старой головой!

Когда угомонишься, дуралей, когда устанешь с листьями кружиться? Чего тебе трудиться пыль мне на макушку сыпать, когда на ней сидит мой гость и думу думает, и сердце гневом надрывает, и в ярости судьбу клянёт!

Ну да, курган? И кто ж таков? Что с миром он не поделил? Чем на судьбу обижен кровно? За что ругает белый свет, кому грозится местью?

Ступай да посмотри.

Есть на верху кургана камень – что за богатырь туда его ввалил? На камне том сидит красавец-молодец. Какой бы девице не глянулись те сумрачные очи, что под орлиными бровями смотрят в степь ковыльную? Какой красавице не заглядеться на смоляные кудри, на чёрный ус, на смугло-бледное лицо? Зубами белыми и крепкими грызёт в досаде молодец травинку и смотрит неотрывно вдаль, как будто ждёт кого-то.

Одна рука его невольно жмёт кинжал – у пояса висит богатое оружие. Вторая, с перстнем, играет пальцами – как будто врага душит. Так дышит тяжело красавец, как будто гнев младые перси раздражает, и огнем ярости точёные ноздри опаляет. Того гляди, сорвётся да сам себя за неимением врага по нежному ланиту дланью угостит и сам себя кинжалом прямо в сердце поразит!

– Куда ж она девалась – как найти? А мой соперник – тоже женишок! Небось, уж след взял, как борзой кобель, и мчится, лая от восторга! Откуда бес его принёс? Как втиснул между мной и юною Радмилой? Ведь я же видел, как она глядела на меня, как вспыхнули под покрывалом щёки! Ну нет, не буду просто так сидеть, не буду ждать, пока мой враг за каждым скоком близится к победе, и каждым шагом отнимает у меня мою любовь! Ты не соперник мне, мужицкое отродье! Ты не противник мне, холопская душа! Рогдая никогда не обойдёшь и царства не похитишь! Всё, решено – я встречусь с ним лицом к лицу и сталь моя пронзит его собачье сердце!

– Всё верно, сын мой, ты решил. – раздался в предвечернем сумраке неведомо кому принадлежащий голос. – Я обещаю тебе помощь, и буду впредь тебя вести по следу твоего врага, как вёл доныне тайною тропою.

– Ох, это ты?! – вскричал Рогдай, вскочив со своего сидения, и заметавшись по верхушке древнего кургана. – Но, разве ты не говорил, что не желаешь помогать мне в моём деле?

– Да, говорил. – признался голос. – А теперь решил, что месть сладка, и что душе моей невыносимо будет тяжко, коль завладеет твой соперник светлокудрый всем моим царством. Поэтому вставай, слезай с горы и мчись вослед твоему и моему врагу. Найди его и порази мечом своим в неверное и злое сердце. Тогда не будет у тебя соперника, Рогдай. Ты будешь царевне мужем, а царству моему царём. Спеши, однако, пока твой враг не приобрёл себе меча, а лишь разжился у поля бранного копьём.

***

Как во чистом поле пролегал овраг глубокий, а в овраге том молодец сидел широкий. В плечах косая сажень, а голова, как пень.

Хорошо в овраге – ветер не дует, дождиком не мочит, с собой котомка, в котомке еда. Рыжий конь поверху слоняется, над всадником издевается:

– Пошли, хозяин, колдуна ловить – колдуна ловить, на кол садить.

– Молчи, Рыжий, молчи бесстыжий. Не пойду я царевну спасать, не пойду колдуна искать. Пусть Еруслан с чернокнижником бьётся, пускай Рогдай с колдуном тем сойдётся. Пускай Ратмир ему очи повыдерет да бороду старую повыщиплет. А я буду в овражке посиживать, да калачики сладки поедывать. У меня тут сала шматок, да мёду кусок. Мне одна баушка сказала да всё честь честью обещала: будет тебе, Фарлаф, и царство, и царевна, только ты днём в овражке гуляй, а ночью на небе звёздочки считай. И вишь, старая, не обманула – на мосток меня впихнула, мне одёжку подарила и как принца нарядила. Как время вылезать придёт – она меня и позовёт. Так что, Рыжий, иди пока – не доводи мужика до греха.

***

Есть в некоем краю чудное место – там, где степь переходит в прекрасные сады и лёгкие, нарядные рощи. Быстрые речки бегут меж невысоких холмов, звонкие ручьи поют под кронами диких яблонь, душистых магнолий, светлых акаций и пышных туй. Воздух там свеж и сладок, полон нежного тепла и будто напоен светом солнца.

Среди буйной, яркой зелени стоят увитые плющами, древние белые камни, высятся полуразрушенные арки, угадываются очертания древних дворцов – ныне же гадать приходится, кто жил в них, и каковы были прежде эти светлые своды. Блаженное то место, как будто одичавший райский сад, поэтому странно звучит в нём человеческая речь, как будто вторглись беспокойные сыны Адама в запретную обитель и оглашают громким смехом волшебные холмы.

– Ну что же ты, Ратмир, более не трепещешь о Радмиле? Не рвёшься в бой, не ищешь схватки? Так быстро охладили резвые ручьи ветреную твою любовь, и погасила пламень чувств кровь пьяных виноградных лоз?

Так спрашивал со смехом, лёжа на траве, среди цветущих маргариток, витязь молодой. Доспехи сняты, шлем оставлен рядом, брошены рубашки, сняты сапоги, а сам говорящий лениво подпирает рукою голову, подставив свой стройный торс солнечному свету. Волосы его длинны, слегка волнисты, цвета обожженной глины. Его собеседник вольно лежит на травке, тоже сбросив надоевший груз доспехов.

Тот, кого зовут Ратмиром – степной орёл, молодой хан, баловень судьбы, бессонница для юных дев, наследник многих поколений неукротимого кочевого племени, которое пожаром прежде проходило по южной степи и по северным притокам батюшки-Днепра.

Играя гроздью винограда, хан смотрел, как в крупной ягоде гуляет сок – глаза Ратмира чуть раскосы, но ярки – взгляд их твёрд по-ястребиному и томен, как игривое вино. Он ничего не говорит – рот сжат, на скулах смуглых полыхает пламя. И вот красивой, сильною рукой отбрасывает волосы со лба и поднимает взгляд свой на соседа.

– Я не решил ещё. – промолвил хан. – Не знаю, надо ли мне это приключение. Не так уж хороша Радмила, как говорили мне. Тонка, бледна, в движениях будто спутана, как лошадь. Нет в ней той грации и неги, которую люблю я видеть в юных девах, нет страстности, нет силы, нет горделивой стати. Но всё же, если подумать… есть нечто притягательное в этой северной печали, как будто журавлиный крик под стылым и холодным небом осеннею порой, когда все знойные ветра уже отдуют над степями, и крик высокий журавлей напоминает, что лето не ушло – оно лишь улетело в дальний край и нас манит с собою. Ах, если б был я птицей! Зачем мне многие стада в моей степи?! Зачем подвалы, полные сокровищ?! К чему сидеть мне среди мудрых стариков, выслушивая скучные прошения и рассуждая скучные дела?! Я хан, и хан великий – что же мне с того?! Завидую тебе я, друг мой! Ты – вольный ветер, ты свободен, как орёл, как дикий жеребец, как воды этого ручья, как сердце юной девы!

– Да, я свободен. – по некотором размышлении промолвил спутник молодого хана. – У меня нет ни страны, в которой я хозяин, ни народа, которому я царь. У меня нет города, нет замка, который должен я хранить, нет ни жены, нет ни родни, нет денег и нет забот.

Оба друга засмеялись и налили в чаши нового вина.

– Ты счастлив? – жадно спросил товарища Ратмир. – Ведь не имея ничего, ты тем не менее, богаче всех, кого я знаю.

– Счастлив ли я? Да, несомненно, в данный миг я счастлив. Я счастлив беззаботным днём и счастлив лунной ночью. Я радуюсь дороге и доволен, обретя приют на час. Но, в то же время я завидую тебе – твоей способности брать от жизни много, умению наслаждаться полнотой момента – ты, словно дуб, вцепился в жизнь корнями, а листьями обильно ловишь свет.

– А разве ты не так? – спросил хан.

– Нет, я не так. Я, словно облако, скольжу по жизни, всё обретая и всё теряя. Я владею очень многим, и я же не имею ничего. Время меня гонит, а я гонюсь за ним.

– Загадками ты говоришь, друг мой. – заметил хан Ратмир. – Не юность ли тщеславная тебе велит играть словами, задавая речи смысл, которого в ней нет?

Рыжеволосый собеседник засмеялся:

– Ещё одна загадка, хан! Я сам не знаю, сколько лет мне, а юность моя длится очень долго. Время со мной играет в шутки, а я его вожу за нос. Ведь ты же знаешь: я волшебник.

– О да, это мне известно. – заворчал шутливо хан Ратмир. – И уж мне известно, как вы, волшебники, ревнивы к возможностям друг друга – совсем, как мы, женихи, готовы рвать друг дружке горла, как собаки. Вот отчего ты рвёшься в поиск – неведомый тот негодяй, что колдовством похитил юную Радмилу, тебе, как в горле кость – ни выплюнуть, ни проглотить!

– Да, я таков. – с довольным видом сообщил волшебник. – Но, не потому, что сильно так ревную, а потому, что всегда ищу возможность обогатиться магическим приёмом. А ты, любитель юных дев, знаток достоинств всех девичьих, властитель снов, великий обольститель, ты не спешишь к соперникам за схваткой?! Намедни лишь мне показалось, что хан Ратмир так и горит мечтой помериться мечами с удалым соперником за любовь царевны.

– Да, я не прочь. Одно лишь только меня тревожит, одно покою не даёт: такое странное возникло ощущение, что будто бы всё это однажды я прошёл – соперничество с этими двумя, погоню за девицей и даже встречу с тобой, мой друг.

– О, я прекрасно понимаю. Такое ощущение мы называем дежавю.

– Ну да, мне легче оттого, что ты сказал мне это слово. Однако, вечер наступает, пора искать ночлега нам. Пошли, поищем крыши среди этих живописных развалин. Пожалуй, ночью будет дождь.

– А ты откуда знаешь?

– Смотри-ка, Румистэль: над горкой ворон разлетался.

***

Средь сумрачных равнин и северных вершин, среди потоков горных, ущелий, скал, стремнин и горных троп бредёт устало путник, ведя на поводу коня. Каурый измотался, устал нести на крупе лишённого покоя седока, хромает он, глазами ищет корма – всё напрасно, зашли они в крутые горные хребты. Взмолился конь, жалко и тяжело стеная – зовёт и просит к седоку.

– Товарищ мой, я знаю, ты устал. – промолвил пеший всадник. – Я виноват перед тобой. Забрался в дикие ущелья, с пути сошёл, дорогу потерял. Нам лишь до завтра найти пристанище сухое, а завтра солнца свет нас выведет на ровную дорогу. Видишь, тучи заслонили небо, закрыли светлые лучи, как будто нас с тобой похоронить тут возмечтали и камнем серым надгробие нам возвести.

Он остановился и вгляделся в проём меж двух больших камней, что стражами безмолвными хранили некое подобие каменных ступеней, ведущих к тёмному высокому проёму.

– Что-то не пойму я в этой сырой мгле: мне чудится или в самом деле вижу гостеприимную пещеру и вход, похожий на царские ворота? Пойдём, Каурый, пещера то или обман, но мы с тобою нынче ложимся на ночлег. Ах, жаль, что нет тут травки для тебя, и воды быстрые так глубоко бегут на дне разлома, что не добраться нам с тобой до сладкой влаги и не попить воды перед грядущим сном – тропа лежит высоко, а обрыв отвесный, как стена.

И с этими словами ведёт усталого коня меж двух огромных серых скал, едва напоминающих фигуры горных стражей – на высоте десятка двух аршин белеют под шлемом каменным и островерхим как бы лица: чуть виден нос, провалы двух глазниц, и плотно сжаты губы. Но это всё обман, это всё игра – так с узкой и опасной горной тропки мельчайшие неровности камней глядятся, как значительные выступы лица и создают видение того, чего на самом деле нет. Да, точно нет, лишь руки каменные чуть выделяются в громаде монолита, да вроде как сжимают источённый временем и ветром меч. Да вот ещё: как будто две больших ноги вросли подошвами в незыблемую толщу камня. Так с двух сторон и охраняют никому не ведомый и никому не нужный путь каменные стражи – подобия двух застывших в долготе и бесконечности веков великих стражей древних тайн Селембрис.

Идёт путник с жеребцом своим по выщербленным временем ступеням. Дивится: кто здесь прежде жил, зачем выточил из твёрдой каменной породы широкую лестницу меж двух бездонных гибельных провалов, глядящих в небо мёртвыми глазницами, с клубящимися в этих каменных котлах тяжёлыми и страшными в своём безмолвии ночными испарениями гор?

Вот миновали всадник и скакун широкую и обвалившуюся арку входа – какие великаны тут ходили прежде, да не живёт ли в этом каменном дворце потомок прежней славы этих гор великих? Какой-нибудь гигант с одним-единственным мохнатым глазом посреди большого лба? Не скрыта ли под россыпью камней большая груда побелевшей кости? Не скалятся ли скорбно черепа, любовно сложенные горкой?

Но нет – тут пусто и просторно. Поистине, покинутое царское жильё. Но, что там дальше? Погляди, Каурый, вот радость-то тебе и мне!

В глубине пещеры заметно каменное возвышение, над которым сияет светом дня большая круглая дыра – пролом в незыблемом, казалось, потолке пещеры. Свет падает отвесно, а под ним растёт, как в охраняемой теплице, стройное и пышное деревце с округлыми плодами цвета мёда и румяным боком. Стоит оно, как в кадке, в окружённой камнем яме, а вкруг всё обросло живой землёй, украшено зелёною травою и мелким беленьким цветочком. Видать, давно тут деревце стоит и плод свой никому не может предложить, оттого лежат вокруг опавшие под тяжестью осенней спелости большие яблоки и устелили своей увядшей плотью, как кольцом, ту каменную кадку. Сгнивала плоть тут много-много лет, а из пролома лились дожди, светил днём яркий свет, и бури внешние не тревожили своим холодным дуновением сей тихий уголок, лишь наносили терпеливо пыль дальних странствий да семена, кочующие с ветром.

Обрадовался всадник, возликовал и конь. И бросились к нежданному подарку мрачных гор, что приютили в своих холодных каменных чертогах измученного путника с изголодавшимся, усталым жеребцом.

– Каурый, глянь: тут есть вода! Вот целый водоём образовался в стороне от яблоневого садика! Здесь впадина, провал в полу, а в ней собралась дождевая влага! Вот нам с тобой, Каурый, и награда за терпение и стойкость!

Конь не отвечал – он торопливо подбирал губами с пола нападавшие яблоки и хрустел их ароматной, чуть подвядшей плотью. Наевшись яблок, умная скотина пошла и стала осторожно сщипывать из маленького садика траву, стараясь не повредить зубами лёгкий дёрн. А всадник снял с веток полдесятка спелых яблок и закатил у водоёма дивный пир.

Сначала он умылся мягкою водою и расчесал хранящейся в мешке гребёнкой свои светло-золотые кудри. Потом достал оттуда же и чистую холстинную рубашку, расстелил на каменном полу попону, в изголовье положил седло и мирно упокоился на этом жёстком ложе возле водоёма, хрустя плодами и глядя в темнеющее небо, как в око каменного великана.

Вот постепенно всё угомонилось – конь насытился, напился и затих, лишь изредка во сне качая долгой светлой гривой, а всадник молча думал думу.

"Кто я такой? Откуда взялся я и как ввязался в это приключение? Как будто память мне не хочет отдавать того, что мне принадлежит по праву. Казалось мне, что я был сыном у крестьянина, потом попал к лесной колдунье, терял и обретал друзей, шатался в поисках несбыточной мечты по по столь диковинным мирам, что расскажи кому – сочтут лжецом. Придумал себе имя, нашёл и потерял отца, а сам так и не знаю, кто я и как назвать себя, когда я протяну Радмиле руку. Да полно, царский ли я сын, или снова бережу мечтами душу и сон свой беспокойством завожу?"