Текст книги "Ненависть и свет между нами (СИ)"

Автор книги: Мара Вересень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

– В расчете? – уточнил чистильщик, хотя это Ярр ему денег дал, а не наоборот.

Ярр буркнул что-то утвердительное и кивнул на дверь.

В тот же день Морион получил свой первый урок. Отец, не жалея волос, содрал с него ограничитель и тут же придави своей тьмой. И давил до тех пор, пока Мор, кашляя кислой тошнотворной слюной, не начал хрипеть и задыхаться.

Прав тот, кто сильнее.

– Грань только видел или перешел?

Мор сгреб себя в кучу, кое-как сел, в голове плыло, всё виделось как сквозь темную дымку, в глазах мельтешили мелкие черные мушки, но он сразу понял, о чем спрашивают. Ответил, что перешел, получил плюху и снова оказался носом на полу.

Пока снова собирал себя, Ярр сходил в комнату матери и вернулся с широким браслетом, который тут же нацепил Мору на руку.

– Это ограничитель. На время, пока не научишься сам себя держать. И запомни, кто ты. Ты – темный, кукловод. Ты тот, кто всегда на грани. На, а не за.

За первым уроком последовали другие. Не менее доходчивые. Ко всему Морион был поставлен перед фактом, что теперь должен не только сам себя содержать, но и родителю отстегивать.

Последние свои слова про грань Ярр Хо-Лайне говорил часто. Дальше обычно следовал подзатыльник или пинок, или «Принесешь столько же в следующий раз, продам чистильщикам». Всё зависело от настроения. «Пошел прочь, щенок» звучало в любом случае. От пинков Мор не уговаривался, тогда ограничивалось одним. Да и со временем сил у Ярра Хо-Лайне становилось всё меньше, чтобы существенное навредить, а слова давно перестали ранить. Мор и не слушал особо, только если это не касалось уроков.

Когда Мориону исполнилось тринадцать, отец отвел его в тайный храм Изначальной. И как раз там Мор быстро понял, что уроки Ярра были легкой разминкой.

Муштра до мух в глазах и тошноты, до полного бессилия. Единственный способ покончить с этим был – это пережить.

Два года прошло как в тумане. Сначала не щадили его, а потом он сам перестал щадить себя, и уже в пятнадцать его подвели к Ее алтарю.

Свет от свечей дробился и расслаивался. По тусклым, со странными потеками стенам, будто зал выплавили в толще скалы, альми лентами тянулись тени. Змеями влились под потолком между острых черных игл, похожих на ножи. По углам стояли высокие каменные курильницы. Пахло гвоздикой, полынью, пеплом, черным воском и фруктовой карамелью. Мор чувствовал вкус на языке, и сам пах почти так же. Карамель – точно его.

Несколько шагов босиком по каменному полу. Шершавый, он будто цеплялся за подошвы.

Сам алтарь был такой темный, что даже сумеречный свет шарахался от него прочь. Но стоило Мору моргнуть, на миг удержав веки закрытыми, он увидел другое: огромный, в форме колыбели, звездчатый сапфир, почти черный. Ярко-синие лучи с золотистыми искрами внутри делили каменное ложе на доли, в центре пульсировало и сжималось. Точно так же пульсировало и сжималось у Мориона в груди.

Напротив, по другую сторону алтарного камня, на фоне изваяния Матери Всего, заклубился сгусток мрака. Проглянул абрис черепа, часть лица, кисть. Жрец.

Он был страшен, как больной тленом перед самой кончиной, но это был не тлен, такой была его и з н а н к а, форма, которую принимают верные после обучения и посвящения.

– Тот, кто приходит к Матери, должен отдать часть себя, – заговорил он. – Тот, кто приходит к Матери, должен принести три дара: свою суть, свою кровь и свою плоть. И Она вернет сторицей. Повторяй: «Тьма, чтобы...»

– Тьма, чтобы жить.

– Тень, чтобы...

– Тень, чтобы беречь.

– Свет, чтобы...

– Свет, чтобы было от чего беречь и вопреки чему жить...

Морион не помнил момента, как оказался спиной на алтаре, просто понял, что лежит, раскинув руки и ноги, будто повторял за лучами, которые видел под закрытыми веками. Прямо под сердцем, вместо сердца, билось.

Свет окончательно выцвел. Упал паутиной, которая оплела руки и ноги вместе с синими лучами. Тонкая. Она резала кожу до костей, и кровь дрожала на ней алыми бусинами.

Мор смотрел сквозь веки, и ему мерещилась женщина с синими звездами глаз. У нее вместо сердца был красный камень с трещиной.

– Помни, кто ты, – шептала она голосом матери.

Тени отделились от стен и окружили алтарь. Много. Тени и сгустки мрака. Шепот. Эхо. У каждого свое. У одной из теней, одного, был огонь вместо глаз и тяжелые черные крылья.

– Твое время, – сказал он голосом отца, – твой дом, твои корни. – И ударил когтистой пятерней прямо в грудь.

Морион вздрогнул, открыл глаза и едва не ослеп, таким ярким показался сумрачный зал. Жрец нависал над ним, а его деформированная рука с костяными ножами вместо пальцев, пробив кожу и мышцы, держала за ребро над сердцем.

– Повторяй: «Мой мир – мои корни»...

– Мой м-м-м... Мой дом – мои корни, – прохрипел Мор. В горле стало солоно.

Он не чувствовал боли, но тело знало, что ему должно быть сейчас больно, и билось, дрожало, скребло пальцами по черному камню алтаря.

– Отдаю...

– ...тьму для жизни, – булькнул Морион и в тот же миг лишился части своей плоти.

Крови во время процедуры и так пролилось достаточно, а ошметок сути намертво вплавился в центр алтаря еще раньше. Того, другого алтаря.

Жрец читал схиму, укладывая свежее подношение к ногам Изначальной, будто бы выходящей из каменной толщи женской фигуре в мантии на голое тело. Сквозь прекрасный лик Матери Всего проглядывал череп. Низ Ее платья украшала бахрома из костей. Лишенными плоти кистями Она держала обломанное древко, на котором крепилось огромное серповидное лезвие, сплетенное из множества черных стеклянных осколков. Лезвие огибало каменную шею, словно бы Изначальная намеревалась лишить себя головы.

Тело больше не дрожало и не тряслось, наоборот, Мор чувствовал необычайный прилив сил. Он приподнялся, с любопытством уставился на свою грудь и до того, как оставленная жрецом жуткая рана вновь заросла мясом и кожей, успел увидеть край легкого, ровно бьющееся сердце, а вместо выдернутого ребра – повторяющий его формы серп из черного кристалла с мерцающими синими искрами в сердцевине.

Спустив ноги на пол, сидя голым задом на алтаре, Морион наблюдал за священнодействующим у ног статуи жрецом и чувствовал себя как дома на диване. Разве что дома он не был с того момента, как отец привел его сюда.

– Прикройся, – велел жрец, возвращаясь, и швырнул в Мора какой-то тряпкой, подобранной у статуи на полу.

– Здесь же никого, – пожал плечами Морион. – А Мать видела меня даже без кожи и костей, что ей до моей... задницы!

– Матери Всего – ничего. Но ты не единственный, кто лежал здесь голышом.

Мантию, а это была мантия, Мор натянул тут же, как вскочил с алтаря.

– Когда мне прийти снова? – спросил он. Ощущение ткани на коже было неприятным.

– Когда Она позовет, – ответил жрец. – Или когда захочешь. Ты теперь в так весь Ее, в любом месте. Куратор сам тебя найдет.

– Что я буду делать?

– Что велят, – буднично отозвался жрец, вытянул длинный серый язык и слизнул с подбородка попавшую туда кровь.

Это был очередной урок. Новая свобода лишь новая клетка пошире, и из чудовищ в ней не только он сам.

Вернувшись в квартиру отца, Мор поймал себя на впервые возникшем за прошедшие годы желанием поделиться, но когда вошел, оказалось, что делиться не с кем.

Дверь в комнату матери была приоткрыта. От запаха черного воска першило в горле и слезились глаза.

Ярр Хо-Лайне, совершенно мертвый и какой-то усохший, таращил в потолок незрячие мутно–серые глаза. Из уголка ощеренного в застывшей улыбке рта тянулась нитка розоватой, уже подсохшей слюны, в груди торчал двузубый костяной гребень матери с совиной головой. Глаза-бусины, янтарная и опаловая, потускнели. Кость пропиталась кровью, и старые микротрещинки смотрелись нитяными сосудами.

Валялся на сером от пыли полу опрокинутый стул, толстая старая книга в потертом кожаном переплете, огарки свечей, мел, какие-то печати. На столе на самом краю, в длинном раскрытом футляре для эм-меморов, в крайних ячейках лежали два камня: желтовато-жемчужный с мелкой огранкой и алый, как кровь, с черной трещиной внутри. На жемчужном был голос матери, а алый сквозил выматывающей душу тишиной.

* * *

Так вышло, что с куратором Мор познакомился буквально в тот же день.

Обнаружив отца, он едва успел подумать, что вроде нужно куда-то сообщить, как представитель власти явился сам. Высокий, смуглый, патлатый мужик. Серые волосы и борода. Форменный плащ. Новый. Кожа еще пахла и поскрипывала.

– Темный надзор четвертого уровня, восточный сектор, – сообщил верзила и полыхнул у Мора перед глазами галознаком. – Тымасккн на вашем этаже сработал, мы проверя...

Он не договорил. Заметил. Мор не потрудился прикрыть дверь комнаты, когда пошел посмотреть, кто долбится с площадки. Надзоровец дернул себя за ухо, активируя эм–фон, и, кривя рот в сторону клипсы, проговорил:

– Четвертый восточный, девятый улей, сто тридцать шестая. Один холодный.

Дальше в ход пошли скан-анализаторы, и бубнеж продолжился. Было похоже, что прибывший надзоровец наговаривает отчет, а не говорит с кем-то живым.

Из бубнежа Мор четко уяснил одно. Несмотря на бардак, Ярр сам с собой это сделал. А по времени, с учетом остатков его дара, окончательная смерть наступила как раз в тот момент, когда Морион был в алтарном зале. Возможно, даже в тот, когда лежал голый на алтаре. И еще возможно, что как раз тогда, когда пришло видение и ощущение удара в грудь.

Кто-то же говорил с ним с той стороны сначала голосом матери, а потом голосом Ярра?

– Имя? – спросил надзоровец, закончив с телом, хотя такое полагалось спрашивать сразу вместе с ИД-кодом, который после проявления дара у Мориона все же появился.

Ярр наконец сподобился заново зарегистрировать сына, поскольку до этого Мор значился в системе как житель Центра и под фамилей матери Лив, но перестал им быть, и потому не получил идентификационного удостоверения личности в одиннадцать, как полагалось.

– Хо-Лайне, – ответил Мор, наблюдая, как верзила возится с ид-браслетом Ярра.

– Отец? Любил его?

– Скорее наоборот, – скривился Морион.

В груди… сквозило, стоило бросить взгляд на похожее на куклу тело, поэтому он перестал смотреть туда и стал по сторонам.

Отстойник. В Переулках и то чище.

– Наоборот… – повторил надзоровец, уставившись на Мора белесыми глазами. – Наоборот – это ненависть. Она оголяет суть и показывает, каковы мы есть, Морион Хо-Лайне.

– Куратор, – отчего-то совсем не удивился Мор.

– Точно. Так уж вышло. А вот твой старик тебя любил. Ты в курсе, что всё его имущество, счета, долги и тело теперь твои?

– И много? Долгов? Если сдать тело на нужды города, какой процент покроет?

Надзоровец развернул вирт-панель со своего служебного браслета, куда-то потыкал.

– Около пяти, если целиком, и около пятнадцати, если частями.

– Предлагаешь мне самому его разделать?

– Лицензия есть?

– А надо?

– Надо, но тебе нет восемнадцати, всё равно не выдадут. Работа у тебя есть? Помочь?

– Сам.

– Сам, – передернул верзила. – Гордый, борзый, молодой. Ну смотри. Если что, меня можно найти в «Осколках». Это бар на втором, центральный виток. Хорошее место. Наше. Понял? А я Унгол, Хи́на Унго́л.

Морион кивнул.

Спустя час явились чистильщики и забрали то, что осталось от Ярра, а Морион поболтался по комнатам, запер комнату матери, вышел на площадку и замолотил в ближайшую дверь.

Ответил визгливый женский голос. Мор переждал поток брани, показал в наружный визор пять мигов и сказал, что ему надо убраться в квартире.

Около года Морион мыкался по подработкам, но ничего путного на постоянку так и не нашел. Начал всерьез раздумывать пойти на один из нижних заводов, но вид возвращающихся со смены донков вызывал двоякое чувство.

С одной стороны, постоянный, хоть и не слишком обильный доход, с другой – полубессмысленные глаза подсевших на энергетики работают. Смены в среднем длились от восьми до десяти часов. А жить когда?

Проблема была еще в том, что Мору не было восемнадцати, вербовщики не рисковали связываться с малолеткой. Даже в чистильщики предлагали идти только стажером. А стажеры в таких делах – расходный материал. Их за работников не сильно считают и платят соответственно.

Морион крепко подумал и наступил гордости на горло. Сначала в храме был, впервые после посвящения, помолчал на Изначальную, а потом пошел в «Осколки».

– Упёртый, – сказал куратор вместо приветствия, и через неделю, после пройденного в кредит курса операторов, Морион оказался на одном из заводов в конуре старшего по цеху в полной уверенности, что работа будет.

* * *

Вместе со старшим по цеху, коренастым краснолицым Ордом, в кабинете терся цеховой мастер, блеклый и костлявый Нейр. Оба темные.

Втянув пластинку с каплей крови Мориона, допотопный анализатор натужно гудел и щелкал. Наконец окно индикатора уровня дара мигнуло звездчатой вспышкой и налилось ровным синим, переходящим на краях в густой ультрамарин.

– Сильный дар, устойчивый. Тебя учили? – спросил Орд.

Мор пожал плечами и ухмыльнулся:

– Сам, всё сам. Я очень самостоятельный.

– Возьмешь второй конвейер с десятью этапными. – Рука старшего по цеху приподнялась, чтобы шлепнуть печать с кодом назначения на вирт-лист договора.

– Я могу больше, – вклинился Мор.

– Верю, но их нужно будет держать не полчаса, а всю десятичасовую смену.

– Я могу больше. Мне нужно. За это ведь больше платят?

– Зачем тебе столько мигов, донюк? Хочешь подняться повыше и жить вечно? – влез в разговор блёклый Нейр.

– Я не хочу жить вечно, я хочу жить хорошо, – ответил Мор. – И так будет.

Нейр мерзко, с прибулькиванием заржал.

– Я могу больше, – спокойно и уверенно повторил Морион, глядя на Орда.

– Пятый конвейер, – сменил решение старший по цеху, – шестнадцать этапных. До конца смены восемь часов. Выйдешь из колбы сам и не наблюешь – место твоё.

– Дренажку поддел, донок? Выйти отлить не выйдет, – опять влез Нейр и опять ржал, довольный своим каламбуром.

– Я терпеливый, – улыбнулся Морион, и цеховой осекся под взглядом. – И я не донок, моё имя Хо-Лайне. Мор Хо-Лайне.

– Отсюда вверх и направо, пятый конвейер, пятая колба, там номер, не промахнешься, – повторил задание Орд. – Всё подписано, штекер и обруч сам себе подберешь.

Мор кивнул и вышел. Створка двери в кабинет была старая, запорный механизм подтормаживал, а слух у Мориона был хороший.

– У него поперек лба написано, что тьмушник, еще гляди, из этих, Верных Сынов, – осторожничал Нейр.

– А мне насрать, – огрызнулся старший по цеху. – Если он потянет пятый один, пусть хоть прямо в колбе схемы свои читает, хоть посреди цеха. Сейчас толкового кукольника найти все равно что золотой билет в Небо в лотерею выиграть.

У него получилось. Мор даже до выхода с завода дотерпел, а с проходной сразу рванул за утилизационные баки, где его едва наружу не вывернуло. Так было несколько дней, а потом втянулся. Смены были через сутки, он успевал восстановиться, и на жизнь времени тоже хватало. И мигов.

Он погасил долги, получил лицензию на частные услуги, купил квартиру на первом, элитном уровне Низа, почти такую же, как была прежде, когда еще жила мать. Регулярно бывал в храме, потому что сам хотел и Она звала. Стал завсегдатаем в «Осколках», заслужил неплохую репутацию и выполнял поручения, не спрашивая, зачем. Просто шел и делал.

А если чувствовал, что начинает тонуть, брал одну из сфер, спускался на третий уровень, в вирт-салон, в котором когда-то был мальчишкой подрабатывал, и слушал колокольчики в эм-меморе или тишину из странного камня с трещиной, похожего на глазное яблоко или на слишком большую бусину. Камень никогда не был эм-мемором, но почему-то звучал, если положить в приемник ин-виза. Тишина вползала в душу, и в груди, где вместо верва кусок мориона, черного кварца с синими огнями в сердцевине, переставало дергатъ.

Сегодня стало хуже, чем за последние несколько лет скопом, поэтому, помимо эм-мемора с голосом матери, у Мора с собой был и красный камень. Его даже необязательно было класть в ин-виз, достаточно сдавить посильнее.

Он стискивал, сжимая кулак до белых костяшек, и тишина сочилась по капле, словно Мор сам выдавливал ее из камня.

Они откуда-то узнали про девчонку, про Анеле. Про то, что Мор ее провожал. И велели встретиться снова. Для дела.

– Ты красивый парень, Мор, – сказали ему.

Сказал. Куратор Унгол. Но он любил, когда Мор называл его по имени. Мор даже иногда называл, когда был пьян или принимал и потому был более расположен к окружающим, чем обычно.

– Красивый парень, умный, воспитанный. А она наивная молоденькая светлая, которая, кроме своего оазиса и верха, настоящего мира не видела. Могла бы увидеть, но ты её внезапно спас. Очень удачно, надо сказать, потому что девочка не просто верхняя, а с таких Небес, куда нам влезть проблематично, но надо.

– Что ты от меня хочешь? – никак не мог взять в толк Морион.

– Встреться с ней. Но так, чтобы она потом сама захотела тебя видеть. Понял?

Он понял. И поступил, как всегда, – сделал, что просили. И ему даже было хорошо. А теперь стало… вот так. И он лежит в колыбели вирта и давит из камня тишину.

Но никакой тишины не хватит, чтобы заполнить бездну, которую может заполнить только теплый золотистый свет.

– Ты попал, Мор Хо-Лайне. Попал, как когда-то твой отец-самоубийца, позарившийся своей темной чудовищной сутью на светлое чудо, на хрустальные колокольчики, на, мать их, радуги и розовые губы со вкусом лимонной воды и карамели.

ЧАСТЬ 3. Светлячок. 1

Когда долго живешь по определенным правилам, подчиняешься распорядку, то первое время, когда всё это вдруг исчезает, ты теряешься. Не можешь найти себе места.

Что-то похожее я чувствовала, когда покинула Идир и попала в Школу. Но мне было чем себя занять, а теперь...

– Что же мне делать? – я спрашивала Асила́ю.

Она привезла меня в Чертог и показала несколько комнат – капсулу – на уровне, где я провожу всё оставшееся мне время. Комнаты напомнили мне ту, в которой я жила перед отбором в Чертоге Фа-Лода. Не обстановкой, здесь всё было иначе, а ощущением чего-то застывшего, ненастоящего. И выход на балкон здесь тоже был. Сейчас мы стояли как раз на нем.

В волосах Асилаи мерцали алмазные искры, ветер играл струящимся платьем. Она улыбалась, очень старательно. И злилась. Очень искренне. Я не понимала, почему. Как можно злиться на кого-то, кого совершенно не знаешь? В оазисе мы не общались, а здесь едва встретились. Неужели только из-за того, что я назвала ее именем, которое ей дали при рождении?

– Вымойся, избавься от этих сиротских тряпок и надень на себя что-нибудь приличное, позови служанку, пусть приведет в порядок волосы, руки, ноги, всё. Ты должна выглядеть идеально, когда нетленный увидит тебя и представит остальным.

– Это сейчас. А потом? Что мне делать потом?

– О-о-о... Да что хочешь. Гуляй, езди за покупками или заказывай сюда, смотри визор, познакомься с кем-нибудь. Пока на тебе нет печати принадлежности, ты почти свободна, исключая дни, когда будешь делиться светом.

– С... ним?

– Как повезет, – искусно скрывая раздражение за улыбкой, ответила девушка.

Хотя, если подумать, разница была невелика. Не видя глаз, легко можно спутать. Хищники оскаливают зубы вовсе не для того, чтобы показать свое дружелюбие. И хочется оскалиться в ответ так же, как ответить на улыбку.

Улыбнуться у меня не вышло, как я ни старалась, а вот зубы показать...

– Он назвал меня хаэльти на балу.

Злое удовлетворение от сказанного, как оскомина на зубах. Стало гадко. Будто нам было что делить... Кого.

– Ты не хаэльти. Хаэльти носят печать принадлежности. А ты – светлячок. Кормушка, развлечение, временная забава...

– Достаточно, Асилая, я поняла.

– Киo. Я – Киo, – прошипела она.

Все-таки не удержалась. Куда только делся чуть отстраненный, высокомерно-надменный, капельку брезгливый вид? Но даже так она выглядела красивой.

Мне подумалось, что если бы у нетленных были женщины их... породы, они были бы как Киo. Ярость и сила, скрытые под обманчиво хрупкой, изящной оболочкой. Будто ваза из особого белого фарфора. Они не разбиваются, время и случайные удары оставляют на них трещины, которые, если посмотреть на просвет, горят алым или золотым.

Самые ценные вазы те, на которых трещин больше. Но никто не станет ронять фарфор специально, тогда кракелюрная сетка ложится неровно.

На вазах нет никаких узоров и украшений. Трещины и есть украшение. Совершенство изъянa.

Таких было полно в Рассветном. А в Закатном я не видела еще ни одной. Но я и Закатного еще не видела, только уровень, на площадке которого опустился мобиль, пузырь подъемника, с головокружительной скоростью поднявшийся на невообразимую высоту, длинный коридор, разбитый лентами падающих непонятно откуда лучей света, и эту капсулу. Впрочем, даже капсулу я не особо рассматривала, сразу отправившись на балкон, потому что солнце садилось.

Стекло панорамного окна легко скользнуло в сторону, стоило приблизиться. Защитный полог пропускал ветер и запах приближающейся ночи. Высоко. Очень. Немного звенело в ушах. Как в первое утро в Навьгоде.

Небо притворялось спокойным. Но стоило ветру поддеть облачную вату, что стелилась внизу, оставив видимыми только верхушки Чертогов, как края вспыхивали тревожными багровыми отсветами. Само солнце было в стороне, малиновый жемчужно играющий диск, медленно погружающийся в облака. За ним шлейфом тянулась тьма.

– Я сама отправлю тебе служанку. Свою. Сегодня. Потом выберешь себе любую из свободных.

Я поёжилась. Вспомнив безликих слуг в Рассветном.

– А они здесь?..

– Живые, – снисходительно улыбнулась девушка. Снисхождение удавалось ей лучше показного радушмя. – И не носят масок. Но почти все модифицированы. Не переживай, внешне это незаметно. Эф-Ферату нравятся красивые вещи. Без изъяна.

Я невольно сжала ладонь, где остался шрам от ожога, и у брезгливого снисхождения, которым сквозило от Киo, появился привкус триумфа.

– Кто ещё живёт здесь, на этом уровне? – спросила я.

Только я.

– А выше?

– Только нетленный.

– А остальные?

– Остальные ниже. Но не смей задирать нос. Ты здесь пока никто, просто...

– Красивая вещь?

– Просто вещь. Я пришлю служанку. Двух. Одна может не успеть привести тебя в надлежащий вид. Нетленный приходит в общую гостиную после заката.

– Зачем?

– Выбрать… ужин, – хищно оскалилась Киo. Теперь она даже не пыталась придать этому проявлению эмоции хотя бы видимость улыбки.

– Я не об этом. Зачем ты делаешь всё это для меня?

– Потому что нетленный Эф-Феррат так захотел, конечно же, – она приподняла руку, коснулась основания шеи и провела по плечу. Под кончиками пальцев замерцал бледным золотом абрис метки принадлежности.

Последовавшая улыбка была безупречна. Как и поворот. Как и плавная бесшумная походка. Только платье шелестело, скользя по стройным бедрам, водой завиваясь вокруг тонких щиколоток и узких ступней, обутых в высокие туфли на прозрачной платформе, отчего казалось, что хаэльти Киo не касается пола.

* * *

Комнаты были слишком велики для меня. Все и каждая по отдельности. Мне хватило бы и одной. Пока Киo находилась здесь, мне было тесно, а теперь я не знала, куда себя деть в этой пустоте.

Обошла все. Гостиная, столовая, гардеробная, спальня, ванная. Едва я вошла, чаша купальни принялась наполняться водой. Я прошла мимо. К душевой кабине.

Пришлось повозиться, прежде чем я разобралась с панелью. Программа никак не хотела понять, что мне нужно всего три минуты бьющихся со всех сторон упругих водяных струй. Чтобы смыть фальшивые улыбки, брезгливое снисхождение и зависть.

Зависть отмывалась хуже всего. Я терла лицо и руки, пока не поняла, что она моя собственная. Это странным образом привело в равновесие. И вода тоже.

Затем явились служанки. У них были синие платья, длинные темные волосы, заколотые гребнями, и прохладные лица.

Мне пришлось принимать душ еще дважды и один раз полежать в купальне, пока они закончили наводить красоту.

Осталось только платье выбрать, и здесь я растерялась. Нарядов было немного, но лучше бы там было что-то одно.

– Так и знала, что все застопорится здесь, – сказала вошедшая Киo, глядя на мое отражение в зеркале гардеробной, а я смотрела на отражение Киo и думала, как можно настроить дверь так, чтобы она впускала ее только, если я захочу.

Она жестом отослала служанок и принялась разглядывать платья.

– Это.

Стойка выдвинулась из ниши. На Киo сейчас был похожий наряд: юбка из темной полупрозрачной ткани и прикрывающие грудь ленты, свободно стекающие по спине. Края были словно присыпаны золотистой пылью. То, что она выбрала для меня, было цвета тумана. Красиво, но слишком откровенно, будто я мельда, которую хотят продать подороже. И я взяла другое. Прямое, без узоров, с длинной летящей накидкой. Алмазные брызги были похожи на тающий снег. Или росу в паутине.

– Как хочешь. В любом случае он будет знать, что я пыталась.

Я сделала вид, что выбираю туфли. Киo вышла.

Когда я вышла следом, застала ее разглядывающей мою спальню. Она не пересекла границу между комнатами, но и свой интерес не скрывала. Мне было бы все равно, не спрячь я свои сокровища, которые привезла из Общего дома, под подушкой до того, как пойти в душ. Это было глупо. Я собиралась найти им другое место после, но пришли служанки.

– Иногда нетленный Эф-Феррат делает новым светлячкам подарки, – ответила Киo на мой молчаливый вопрос.

– В спальне?

– Не обязательно. Он ведь нравится тебе. Нетленный Эф-Феррат. – Киo продолжала бросать взгляд на постель, и мне сделалось нервно, как перед приемом. – Мечтала о нем? – Она подошла ближе, смотрела прямо на меня. – Стоит мне произнести его имя, ты меняешься. Вспыхиваешь. Эф... Феррат...

Было очевидно, что она сделает так, как сделала, но я нервничала и не успела закрыться. А вызвавшая эту закономерную реакцию Киo отчего-то не слишком была довольна результатом.

– Ты зря отказалась от того платья, что я предложила, – сказала она, отворачиваясь. – Впрочем, сегодня он все равно выберет тебя.

Безразличная интонация ей удалась, а вот лицо она не удержала. В гостиной тоже были зеркала.

– Почему? – спросила я.

Плавный полуоборот. Безупречная осанка. Высокомерный взгляд, за которым смятение и… ревность?

– Эф-Феррату нравятся красивые вещи, – ответила Киo, – но для себя он выбирает особенные. А это твой первый вечер здесь. Сегодня ты в любом случае будешь выделяться.

Мне казалось, что я ее понимаю. Больше того, испытываю то же самое сейчас. Не потому, что нетленный выбирает ее, когда возвращается в свой Чертог. Потому что я не умелo держаться, как она, стоять с голой спиной и едва прикрытой грудью и не выглядеть при этом вульгарной.

Она тоже менялась, когда звучало его имя. И мне так же, как и ей, хотелось оскалиться улыбкой.

– Что особенного у тебя? Я знаю, что ты не хотела сюда и пряталась, и что тебя поставили перед столом на оборе связанную.

– Да. Я была глупой. Я хотела умереть. Но когда меня привели в его бокc, а он, улыбаясь сладко и страшно, спросил: «Свет или ненависть?», я сказала: «Возьми всё». И он взял. Ненависть, – она коснулась еще, чуть склоняя голову, где едва заметно мерцала печать, – свет, – рука стекла в ложбинку груди и чуть в сторону, замерев над сердцем, – и меня, – кисть опустилась, придавив основанием ладони внизу живота, белые изящные пальчики смяли ткань платья, и по телу Киo прошла волна сладкой дрожи, а глаза затуманились поволокой желания. – Хотел меня сломать, а я…

– Он сломал.

– Я заново родилась.

– И убил.

– И продолжаю воскресать снова, когда он зовет меня к себе...

– Чтобы снова сломать и убить?

– Чтобы... – Лицо Кио озарилось догадкой. – Свет творения... Ты все еще невинна? – Она рассмеялась. – Тогда тебя ждет сюрприз. – Она улыбалась, и на сей раз ее улыбка не была притворной. – Он. Тебя. Не тронет. – По словам произнесла она. – Будет касаться тебя, дразнить, заставит изнывать от желания, пока ты не начнешь терять рассудок, а потом возьмет твой свет и все твои чувства, но не тебя. Идем. Солнце село.

Я посмотрела на свое отражение в темном окне. Мне казалось, что оно более правдиво, чем то, что в зеркале. Я была красива. Я чувствовала себя проигравшей. Та, что отражалась, была не я.

2

В полукруглой гостиной с большим панорамным окном сидели куклы в разных платьях.

Две, брюнетка и блондинка, играли в странную игру на круглой доске, сняв часть фишек, а оставшиеся старались бросить так, чтобы они прокатились по краю.

Одна, с длинной ажурной пепельной косой, слушала что-то, иногда прижимая ладонью надетую на ухо спираль с кристаллом, и чуть покачивалась в такт или кружилась. Летящее платье с широкими рукавами делало ее похожей на экзотический цветок, который перевернули чашечкой вниз.

Еще одна, темноволосая, сидела в кресле, очень ровно, неподвижно, будто застыла. Только ресницы иногда вздрагивали и мелкие золотые чешуйки колье на груди – так сильно билось. Она смотрела на вход.

В комнате было достаточно места, чтобы никто друг другу не мешал.

Когда мы вошли, Киo сразу же отвела меня к низкому дивану перед окном и, чуть придавив плечо, заставила сесть. Кивнула посмотревшим на нас девушкам, прошла к стеклянной витрине у одной из стен, взяла два высоких узких стакана, что-то смешала, подставляя их под отростки аппарата, который я сначала приняла за скульптуру морского гада, и вернулась ко мне с напитками.

– Выпей это. Сейчас.

– Что это?

– Тве́йн. Сок, минеральный коктейль, стимулятор. Ты не обедала. И я из-за тебя тоже.

Кио отпила, потянув густой опалесцирующий малинового цвета напиток сквозь прозрачную трубочку. Уголок идеальных губ дернулся, выдавая раздражение.

Что не так? Необходимость находиться рядом нервирует или вкус у питья недостаточно хорош?

Вообще никакого вкуса. И тут же захотелось...

– Можно мне лимонной воды?

– Потом. Сначала...

– Не обязательно меня опекать, если тебе это неприятно.

– Это не мое желание, я говорила. Запомни, светлячок, всё, что велит нетленный, выполняется. С улыбкой и благодарностью, – мягко произнесла Кио.

– Мне ни к чему твои фальшивые улыбки и благодарность.

– При чем здесь ты? – Идеальная бровь чуть приподнялась, качнулись длинные сережки-нити с капельками на концах. – Улыбаться и благодарить я буду его.

– Почему ты не представила меня остальным?

– Я и не должна. Мне велели подготовить тебя, познакомить с правилами и привести сюда.

– Как он выбирает? – продолжала спрашивать я.

– Как вздумается. По настроению или по расписанию, или от скуки.

– Что за расписание?

– Когда нетленный Эф-Феррат не приходит после заката в общую комнату или не вызывает, одна из нас приходит сама. В свою очередь.

– Каждый день?

– Ты ведь каждый день ешь, – снисходительно ухмыльнулась Кио.

– Как это?