Текст книги "Ненависть и свет между нами (СИ)"
Автор книги: Мара Вересень
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)
Эф-Феррат разглядывал скрипку в опущенной руке Эсты, будто раньше ему никогда не доводилось ее видеть.
Черная, глянцевая, словно отлитая из стекла. Эфы сворачивались усами, приподнятые подставкой струны сбегали на гриф и, преодолев порожек, ныряли в завиток. Колки из плоских черных жемчужин мерцали, подмигивали.
Темный футляр, прямоугольный, совсем не похожий на скрипичный, лежал у массивного кресла, установленного так, чтобы на нем пересекались потоки света от трех высоких витражных окон. Розовое нутро футляра было заполнено податливой пористой губкой, принимающей форму скрипки, когда инструмент отправлялся отдыхать.
Скрипка представлялась Эф-Феррату спящей. Иногда ему казалось, что он ощущает дыхание. Но неприятные ассоциации с капсулой Колыбели и процедурой очистки памяти отваживали от вопросов надежнее некуда.
Вид-Арен бережно уложил скрипку и смычок обратно, едва уловимо провел по колкам.
– Она живая, – сказал Эф-Феррат.
Эста кивнул, закрывая футляр и устраиваясь в кресле, которое в шутку именовал престолом Света. Эф-Феррат, когда приходил, садился куда придется, даже на ступеньки рядом с «престолом» или оставался стоять, как сейчас, хотя в этот раз Вид-Арен приготовил для гостя стул, будто готовился или знал наверняка.
– Сколько душ она приняла?
– Достаточно. Достаточно и одной, – улыбнулся Эста. – Тебе ли не знать?
– О чем ты?
– Как твоя рука? – В этом был весь Поющий Тишиной: озадачить вопросом, заставить задуматься, оставить уточнения без ответа и задать новый вопрос, резко сбивающий фокус внимания.
– Все так же, – ответил Эф-Феррат, подавив раздражение.
Эста доподлинно знал, какую реакцию вызывает любопытство или излишнее внимание к физическому изъяny, однако время от времени внимание обращал и любопытничал.
Аномальное, по сравнению с остальными илфирин, количество живого серебра в крови позволяло не чувствовать себя ущербным. Выглядывал как часть древнего доспеха панцирь слишком давно стал неотъемлемой отличительной чертой образа так же, как глухие костюмы Эсты, кричащие перстни и браслеты Фа-Лода, шипы в волосах Драг-Фара или бритая голова Фер-Фаала.
– Когда ты в последний раз смотрел на себя? Подойди.
Эф-Феррат пересек рубеж тени и света на полу, и смотреть на Вид-Арена сразу стало легче. Сел на низкий широкий подоконник, чувствуя затылком и спиной тепло от солнечного потока и прохладу от стекла. Позволил серебру оплыть и втянуться внутрь, под кожу, оголяя бугристую, всю в рубцах кожу, покрывающую деформированные мышцы, упорно не желающие принимать первоначальный вид. Живой металл не впиталcя полностью, отблескивал в неровностях и впадинах, как вода на камнях во время отлива.
Не так и много. Не так и глубоко. Неужели процесс наконец сдвинулся с мертвой точки?
– А говорил, что так же. Что изменилось? – спокойно спросил Вид-Арен.
– Ты знаешь, что.
– Ты улыбаешься, – заметил Эста.
– Возможно. Это... приятно. Ей всегда хотелось касаться именно этой моей руки. С самого начала. Иногда я... – Эф-Феррат пошевелил пальцами.
Зрелище неравномерно подергивающейся кожи и мышц было отталкивающим, но илфирин с маниакальным упрямством продолжал смотреть, запрещая серебру скрыть уродство. Это было как с ин-мемом и передающим обручем, при работе с которыми от гудящих в голове голосов становилось не продохнуть, сознание на миг проваливалось, а к горлу подкатывало тошнотой.
– Я позволял... Позволяю ей больше, чем прочим. И себе с ней.
– Как это чувствовать?
– Хорошо. Мучительно. Сладко. Остро. Горько. – Он помолчал и добавил: – Тепло. Ты только что играл. Ты знаешь.
– Я не играл...
– Да, я тебя прекрасно понял. Но это звучит ровно так же, как я сейчас слышал. Несколько шагов и бесконечность. Вечное ожидание. Мне хочется это прекратить, – добавил Эф-Феррат.
Пальцы дернулись, рука окуталась серебристой дымкой. От плеча вниз, завиваяcь спиралями, разбежались быстрые струйки, и вызывающее раздражение зрелище спряталось под твердеющим и принимающим форму чешуек и пластин живым металлом.
– Ты именно это и сказал. Что хочешь прекратить. Когда сомкнул пальцы на головке последнего оставшегося в павшей Цитадели Ан-Нар существа с пламенем в крови. Потом отступил, наполнил своим живым серебром нанесенные на его кожу знаки сокрытия и следующей ночью увез в Идир. А еще сказал...
– От огня будет свет, – закончил Эф-Феррат, балансируя на грани спокойствия.
– Что ты помнишь о Дне Гнева? – спросил Вид-Арен, и хрупкого равновесия не стало.
По коже пробежала дрожь, нос забило смрадом горящей плоти, крови, кишок и дыма, во рту стало солоно от обцарапавших кожицу губ резко проступивших клыков, серебряные когти оставили на подоконнике глубокие борозды, левое крыло снесло угол оконного откоса, правое, скрежеща, уперлось в витраж.
– Перед тем, как ты и Фер-Фаал запихали меня в Колыбель?
Эхо заметалось по залу. Острый белый свет резал помещение на куски, тени пугливо съежились по углам...
Выдох. Тишина.
Эф-Феррат сосредоточился на прохладе по ту сторону витража, которую чувствовал краем крыла, снова сел и унял приступ ярости.
– Помню Фа-Лода, который принял удар на себя, лишился тела и перешел в туман, дав мне миг, чтобы толкнуть Воплощённое плана за грань и прикончить его физическую оболочку.
На стекле морозным узором таяли серебристые контуры перьев. Вид-Арен с невозмутимым видом приподнял кисть, Эф-Феррат услышал шелест голоса Поющего Тишиной, а развороченная крылом стена собралась заново до пылинки.
– Прекрасно помню тебя с двумя боевыми серпами, поднятый ими алый туман, гало света за твоей спиной и тяжесть безмолвия из твоих уст, – продолжил Белый Ворон. – Помню растущие из пальцев алмазные иглы анализатора, которые ты тыкал в каждого обнаруженного в цитадели драгхов живого, чтобы напрямую оценить наличие огненного дара, и очень часто ты даже не утруждал себя взмахом серпа, чтобы оборвать жизнь, обходясь руками. Себя я тоже помню. В Ан-Нар было слишком много зеркал.
Эф-Феррат говорил, и ощущение неловкости от собственной несдержанности растворялось в умиротворении, источаемом серыми глазами Эсты.
– Помню, как добрались до башни, как нашли дитя. Помню, как отвратно говорить обожженными связками, как гадко ломит спину на месте выдранного крыла и как мерзко хрустит раздробление ребра на вдохе. Впрочем, ты и сам это прекрасно знаешь. Про брефа и связки.
– А я помню, что ты собирался убить это дитя.
– Да. Но еще до взятия цитадели в одном из схронов в горах мы нашли в стазис-поле эм-паморы и бумажные носители с почти неповрежденными схемами Веера. Ты сказал, возможно, так выглядит надежда. Я вспомнил твои слова, когда отродье драгхов орало мне в обожженную, сочащуюся сукровицей и живым серебром ладонь, и захотел всё прекратить. А для этого нам нужна была рука, которая качнет основу и запустит внешнюю рекурсию, нужен был импульс, что заново толкнет мир по спирали развития.
– Или опрокинет в бездну. Воплощенное пламя, пока был в силах сдерживать голод Ловца Душ, тоже вещал о возрождении.
– Сначала. Поэтому сначала мы им и не мешали, когда поняли, что мир статичен и замкнут на себя, и ни один из нас не годится в качестве импульса, потому что мы тоже статичны и вписаны в систему. Илфирин – опора. Баланс. Мы поддерживаем внутреннюю цикличность, удерживаем равновесие. Мы были созданы для этого. А для динамики глобального развития требовался импульс, родственный системе и находящийся одновременно вне ее, сумма множеств. Ты меня поддержал. Ты сам предложил держать этот наш план в тайне от прочих. И мы говорили об этом бесчисленное число раз.
– Да. Много. Перед твоей последней поездкой в Идир тоже.
– Почему снова? Сейчас?
– Кое-что изменилось. Твоя рука, например. Еще ты должен был привезти осколок основы в Навьгорд и уехать с частью каравана сразу после, но ты остался посмотреть на отбор, хотя время нашего урожая по расчетам еще не пришло.
– Я задержался не зря.
– А я не зря ждал твоего возвращения дольше. Это того стоило. И я хотел раньше говорить с тобой, но тебя не дозваться с момента, как в Закатном появилась новая хаэльти. Поэтому я подумал и оставил в зале пустой стул. Ты пришел сам. Примитивные ритуалы иногда работают не хуже эмфонов и свет-связи.
– Позволишь остаться? На пару дней.
– Ты прячешься, – констатировал старший илфирин.
– Возможно. Да. Здесь тихо. Почти как в Старом Месте. Здесь я могу думать о будущем, а в Закатном только о том, что она уровнем ниже.
– Почему ты считаешь эти два явления взаимоисключающими?
– Хорошая шутка, Эта Вид-Арен.
– Я знал, что тебе понравится, Белый Ворон. Оставайся. Можешь занять любую свободную комнату.
Эф-Феррат выбрал белую, в окна которой мог быть виден шпиль Закатного. Отдернул занавесь и вздрогнул, но короткий кривой ствол и багровый цветок оказались всего лишь искусным рисунком на стекле. Точной копией его сна, пришедшего в первую ночь после отъезда из Идир, откуда он увез не только колокол, полный тишины, но и ту, что способна пролить эту тишину в мир.
Кутавшееся в облачную кисею солнце выглянуло, задевая краем Закатный. Лучи расплескались веером, тень от Чертога, задевая верхушки других строений и пятна сумраком макушки облаков, прокатилась, уперлась в башню Хэлль, будто укоризненно ткнула Эф-Феррата в грудь. За ребрами толкнулось.
– Терпи, – сказал Эф-Феррат мелькнувшему в стекле отражению, прижался лбом.
Стекло оказалось достаточно холодным, чтобы от дыхания поверхность покрылась матовой пленкой конденсата. Эф-Феррат посмотрел на вплавленный в толщу рисунок орхидеи, коснулся прояснившейся поверхности кончиком когтя и перенес мелькнувший на краю сознания образ.
Солнце выглянуло снова, на стекле серебрился еще один рисунок. Белым по белому: миниатюрная большеглазая девушка тревожно оглядывается на сверкающий отраженным светом силуэт Закатного.
Эф-Феррат подумал, добавил поверх слегка растрепанных прядей несколько цветов и вспомнил запах ее волос. Сладкая, горчащая свежесть, отдающая терпкой кислинкой, как цитрусовая кожура или... как растущие на шипастых ветках мелкие красные ягоды, которые он нашел на заднем дворе одного из домов бывшего оазиса Лив перед тем, как одобрить зачистку.
ЧАСТЬ 4. Ненависть и свет. 1
До момента моего возвращения в Закатный, произошло несколько событий.
Первое. Морион не сразу отпустил меня. Попросил немного подождать и ушел в ванную.
Уходя, он плотно прикрыл дверь одной из комнат, дав понять, что мне не следует входить туда. Я бы и не пошла, таким глубинным отчаянием и тоской сочилось сквозь щель вместе с полузабытым запахом воска и горьких трав.
В другой комнате с кроватью, кое-как прикрытой невнятного цвета покрывалом, был привычный мне запах Мориона. Разбросанные вещи и освещая кое-где пыль напомнили комнату Юрая, поэтому туда я тоже не входила. Из небольшой общей комнаты, где стояло кресло, в котором я, вымотавшись от слез, ненадолго уснула, как и сидящий у моих ног Мор, вел небольшой коридор в кухню. Ванная была тоже где-то там. Погремев и поругавшись за неплотно прикрытой панелью, Морион вернулся оттуда уже без тьма-вязи на коже.
Я тоже хотела бы умыться, но вместо воды мне было предложено разовое влажное полотенце и такой же разовый пакетик с тоником.
Затем был мобиль и транспортная платформа.
Мор поднялся со мной и снова вызвал мобиль, немного раздраженно отказавшись от моего предложения оплатить поездку.
Только поднявшись в воздух, я поняла, что мы движемся не к парку с Радужными фонтанами. Башня Хэлль осталась в стороне. Это – второе.
Мор был немного угрюм, улыбался будто сквозь силу, но всё равно тепло, и без запинки ответил на мой вопрос о том, куда мы направляемся.
– Тебе не стоит быть в Низу, стрекоза, а мне нельзя было часто и долго находиться в Центре, хотя я родился и до первого совершеннолетия жил здесь. Теперь можно. Потому что теперь у меня есть собственность в Центре. Та самая квартира, в которой я рос. Все мои сбережения и немножко в долг. Но это ерунда, искорка. Несколько лишних смен в неделю или пара частных заказов, зато я смогу задерживаться в Центре допоздна и иногда даже... остаться на ночь.
От взгляда, проникшего навылет, мое сердце сжалось в тесный тугой комок. Его – тоже. Так я слышала.
– Это место для тебя... – добавил Хо-Лайне, обволакивая бархатистой мглой. – Для нас. Я только покажу, где это, сможешь приходить в любое время. Приложишь ладонь к замку, чтобы он тебя запомнил, а я оставлю кое-что внутри. И если ты все же решишь помочь, просто возьми эту вещь с собой, когда отправишься в башне Хэлль в День Гнева вместе с другими хаэльти и…
– Нетленный Эф-Феррат. Мой... Мой... – Я все не могла подобрать нужного слова, такого, чтобы не звучало унизительно вроде «хозяин», «владелец» или даже «покровитель», но вспомнила только архаичную форму – инхэаль, тот, кто берет свет.
Мор взял мои руки в свои и легонько сжал пальцы. «Я понимаю, – говорили его уставшие, лихорадочно поблескивающие от энергетика глаза, – я понимаю, стрекоза». А я не понимала, почему именно стрекоза. Ну и пусть. У них прозрачные радужные крылья. Целых четыре.
Дом оказался приятным, с зелеными межъярусами. Квартира – небольшой, светлой. Замок меня запомнил, а Хо-Лайне оставил на полке у зеркала двузубую костяную заколку-гребень с совиной головой. У совы были глаза-бусины: опаловая и янтарная. Одна – фальшивая. Мор не сказал, какая. Не сказал, для чего. Он знал, что если илфирин спросит, я отвечу. Любой ответит. А так получалось, что он попросил меня надеть его подарок на праздник в День Гнева, поскольку хотел бы быть в этот день со мной, но не мог.
Третье. Кио вернулась почти одновременно со мной. Мы столкнулись на транспортном уровне. Я вышла из наемного мобиля, а она прибыла в мобиле чертога. Красном. Испугала. А я запоздало подумала, что тоже могла взять мобиль просто так. В Школе нас приучали довольствоваться малым, в Чертоге же было все наоборот.
Мы поднимались на наш уровень вместе. Она впервые молчала рядом со мной, и мне показалось это дурным знаком. Кио была бледна, держалась на упрямстве, и ее волосы пахли так же, как мои. Но последнее вполне могло быть лишь плодом воображения.
Разве Кио, истово верящая в свое превосходство над всеми прочими, кроме илфирин, спустилась бы в Низ, тем более что пришлось бы не в мобиле лететь, а спускасться на подъемнике. Она запертых дверей не могла выносить долго, не говоря уже о кабине, полной тесно стоящих друг к другу людей.
Только илфирин могли использовать личные мобили для перемещения между Небом, Центром и Низом. Для других этот способ был невозможен.
И четвертое. Эф-Феррат тоже вернулся. Он вошел в общую гостиную, источая ледяное спокойствие, и сообщил, что не желает видеть сегодня ни одну из нас. У меня за ребрами ударило и сжалось, потому что он смотрел на меня. Почти как Морион, когда мы встретились в парке. Будто падал.
Это было так пронзительно, что я отвела взгляд.
Бесполезно. Он продолжал смотреть из отражения колючими звездами глаз, а я услышала это, словно мириады стеклянных подвесок, ударившись, вскрикнули и замолчали. Тогда я потянулась и коснулась окна там, где отражалась ладонь, закованная в серебро. Чтобы удержать.
Он дернул рукой, отбрасывая за спину длинную полу накидки, резко развернулся и вышел. А я продолжала сидеть в своем углу на подушках, дышать на стекло и водить пальцем по запотевшему, рисуя ломкими линиями то крыло, на которое были похожи взметнувшиеся волосы нетленного, то зубчатый горизонт позади Идира с двумя пиками, острыми и длинными, как зубья костяного гребня с совиной головой, то странный цветок на коротком кривом стебле, вросшем в раму окна.
Не слышала, как все ушли. Светсферы гасли, превращаясь в мерцающие огни, мало отличимые от усеивающих небо. Ночь за стеклом становилась ярче и вползала мне в сердце тишиной, царапалась колкими звездами.
Когда тишина заполнила меня, я встала. Осторожно, чтобы не пролить. Поднялась к себе. Душ – три минуты. Постель. Подушка. Бархатная ткань плаща.
Синие искры тьмы снаружи, прохладный гладкий шелк внутри и «дыши» едва слышно. Себе и кому-то еще. Тому, кто услышит.
Я закрыла глаза.
Я продолжала протягивать руку в тишину.
Бывает, что крыльев недостаточно. Бывает, что нужна рука.
* * *
Я перестала спускаться в общую гостиную к закату. Смотрела на него из своих окон, часто выходила на балкон, хотя все еще немного боялась. Но от этого вид солнца, тонущего в море раскрашенных в оттенки алого облаков, казался ярче. Мой мир снова стал мал. Сузился до комнат моей капсулы. Иногда он расширялся до размеров мнемотеки или сжижался, ограниченный стенками-сотами кабины внешнего подъемника. Рассвет оттуда мне нравился больше всего. Внешне одинаково прозрачные ячейки перегородки по-разному преломляли свет, и он дробился на оттенки.
«...Каждая из нас словно кусочек витража, мозаика, которую он собирает. Может этот витраж он сам, может кто-то, кого он помнит только эмоциями.»
Лотте иногда приходила. Садилась рядом и чуть позади, клала голову мне на плечо и гладила по спине, как когда-то необоразимо давно мама, когда мне было не уснуть. От ее ладони становилось спокойнее, и бездна отступала.
Так я чувствовала присутствие Эф-Феррата.
Не помогали ни щиты, ни разделение сознания на потоки, хотя я всё делала правильно, идеально. Нить связи между нами, та самая, которую я когда-то, тоже невообразимо давно, едва удерживала, пустила корни так глубоко, что я могла без труда сказать, в какой точке Чертога находится нетленный.
Мы были как световые тени от сфер разного спектра, накладывающиеся одна на другую и при смешении дающие это – обжигающее, острое, невыносимое... ожидание. Белое на белом. Застывший звук, оборванная мелодия. Ритм, вибрация. Тишина. Целая бездна тишины с ароматом снега и цветов.
Эф-Феррат... Эф-Феррат... Что заставляет сиять… тебя?
«Твой свет. Это твой свет во мне.»
Эф-Феррат... Мой свет и… радуги, играющие в звенящих подвесках – Хо-Лайне. Глаза больные, уставшие, бархатная бездна с искрами синих звезд. Губы со вкусом лимонной воды и карамели. Костяной гребень-сова с тускловатыми бусинами. Янтарная, опаловая.
Одна из них фальшивая, одна настоящая. Или обе?
«Просто немного тепла.»
Как от его поцелуя перед тем, как мы простились. Будто это тоже был такой способ, чтобы запомнить, оставить что-то в квартире, словно в ней живут.
Как от руки Лотте на моей спине, где у меня в видении были голые птенчиковые крылья, которым холодно и которые дрожат, а Лотте своей ладошкой прячет их, потому что знает всё о страхе и о моей не-зависимости знает тоже.
В мнемотеке я редко оказывалась одна. Если там не было Лотте, была книга, которую она мне показала.
Я больше не резала пальцев о края – видимо, хватило той первой, малой жертвы. Я приноровилась к древнему начертанию символов, слова больше не казались мне бессмыслицей, хотя я по-прежнему с трудом разбирала их, если не активировала звукообраз.
– Жила-была девушка, красивая, как звезда. Она была так красива, что проезжавший мимо юноша-эльве попросил ее стать его невестой. Многие ей завидовали, а теперь еще больше озлобились. Сговорились и оболгали ее. Будто не лечит она своими травами, а морочит, обманутые души скармливает древнему чудовищу, запертому под землей, и что жениху своему не верна.
Я возила пальцем по строке, шептала вслед за вирту-голосом, и мне слышалось эхо другого голоса, хрипловатого, как скрипят старые ветки, и чудился чей-то взгляд, диковатый и мрачный, как умеют смотреть только ворны.
– Девушку обвинили и осудили, замуровав в высокой башне. Все от нее отвернулись, даже жених-эльве. Когда он уходил последним, она так кричала с верхушки своего узилища, что сорвала свой чудесный голос, он стал хриплым и пугал случайных путников. Каждый день она плакала, а каждую ночь смотрела на луну, свет которой был похож на серебряные волосы предавшего любимого, потому что больше не на кого было смотреть. Так и жила, пока не почернела от горя и не умерла от тоски. Когда тело ее истлело, привязанная к нему душа стала свободна, отрастила черные крылья, когти и клюв, сделавшись ворной, и улетела в небо.
– Теперь каждой весной, едва только взойдет первая круглая луна, она хриплым сорванным голосом зовет свою любовь, – добавился к существующим голосам голоса Лотте. – Прямо как ты, когда встречаешь солнце на полу в кабине подъемника, будто боишься, что если не будешь встречать, новый день не настанет. Идем. Сегодня ты вместе со мной кормишь Закатный. Без этого точно нового дня может не настать.
– Новый день может не настать, если мы не отдадим себя башне Хэлл в День Гнева, – возразила я, повышаясь.
– Ты уже выбрала, в чем пойдешь?
– Да. Кио великодушно принесла мне каталог, – пошутила я, улыбаясь. Лотте шла чуть впереди и отвлеклась, чтобы вызвать подъемник, потому не видела, как похожа была эта моя улыбка на фальшивые улыбки Кио.
Я не выбрала. Выбрали за меня. Я собиралась накануне ткнуть в любой из предложенных вариантов, предварительно убедившись, что среди них не будет того, от которого меня пробирало нервной дрожью при первом пролистыивании. Длинное прямое платье с ассиметричным краем и длинными же рукавами, разрезанными вдоль до плеча и тем похожие на крылья.
Сам наряд – будто собран из множества лоскутков-перьев светло-серых, белых, серебристых. А к нему ажурные широкие браслеты-паутинки, напоминающие тьма-вязь, только золотую. Волосы модели в каталоге были собраны в простую прическу, приколотую гребнем.
Платье доставили вместе с украшениями.
Эф-Феррат выразил пожелание.
А я отправилась гулять в Центр, вернувшись с прогулки с еще одним подарком, сделанным немного раньше.
– Я уже несколько раз меняла кодировку замка, а она все равно входит, – пожаловалась я своей единственной приятельнице.
– Возможно, потому, что у нее приоритет, – спокойно ответила Лотте.
– Как это изменить?
– Обратиться к Кио. Или к нетленному.
Если к терминалу технического уровня мы с Лотте спускались вместе, то оттуда возвращались по отдельности. Она уходила первой. Я какое-то время стояла перед каменной тумбой с шершавой поверхностью и оттисками ладоней и только потом клала руки в выемки. Мне думалось, что изначально поверхность была ровной, просто за столько лет… Сколько лет Закатному Чертогу? Наверняка меньше, чем его хозяину, ведь это Эф-Феррат…
В груди толкнулось и замерло, будто кто-то, он, шел и остановился.
Только ли я слышу его вот так? Наверняка нет.
Похоже на клетку, ключ от которой у тебя в руках, и ты вроде бы в любой момент можешь выйти, но замок можно открыть только снаружи.
Завершив процедуру, я оставила уже светлеющий стенками цилиндр, внутри которого находилась каменная тумба терминала накопителя.
Здесь был словно другой мир. Более простой и понятный. Все были заняты делом. В Школе я представить себе не могла, сколько людей обслуживает Чертог. Все они получают свою долю света в мигах. Кто-то больше, кто-то меньше. Кто-то делится сам и получает миги за это. Пустосвет позволяет механизмам города функционировать, свет души – жить.
Я в очередной раз потопталась у медицинского блока, но так и не вошла. Последствий от удара я больше не чувствовала, а тревожные сны приходили и раньше, так что вряд ли это могло быть симптомом.
Немного подумав, я так и оставила свои уцелевшие сокровища в аптечке в ванной. В спальне был только плащ. Вместо подушки, как в транспортном боксе. Не хватало только руки, закованной в серебро, чтобы...
Снова толчок и пауза. Долгая пауза, полная звенящей тишины, которая тянется, скользит, как прядь гладких волос в пальцах. Моих? Его?
«…Возможно, я позволяю тебе больше, чем прочим.»
Приснилось как-то, что открыла глаза, а он сидит напротив, на полу, а рука – под подушкой из свернутого плаща поверх моей. Тепло. Свет синий и золотой, как солнце сквозь листья. Но это был лишь мираж от первых рассветных лучей, проникших в спальню сквозь неплотно закрытое окно, отразившихся от многогранника визора, оставленного на прикроватном столике.
В этот день мне доставили платье. В этот день я в глупом порыве противоречия забрала подарок Хо-Лайне. А сегодня я хотела вернуть гребень обратно в квартиру в Центре, но у меня в гостиной стояла Кио, две ее служанки и моя.
2
О том, по какой причине за мной явилась целая делегация, я узнала от Кио. Впервые со дня моего присутствия в Чертоге Закатный посетили другие илфирин.
О Фа-Лоде я знала достаточно, Фер-Фаала, Лунного Волка, видела вблизи лишь раз, на приеме в честь выпуска. Вспомнила, что он уступил сестер-близнецов Валу и Эсси, с которыми я училась, Фа-Лоду, и разволновалась, так мне захотелось их увидеть. Хотя бы одну из них. Ведь Кио сказала, что оба нетленных прибыли со своими хаэльти. Каждый с двумя. Теперь, в знак вежливости, Эф-Феррату стоило тоже позвать двоих. Лучших.
Обронив уточнение, самопровозглашенная ан-хаэлле принялась шпынять служанок. Кажется, сейчас был не тот случай, когда ей хотелось быть лучшей.
На Кио было золотое, на мне красное.
Рукам тяжело от браслетов: они держались на запястьях не застежками, а завязывались тонкими длинными лентами, концы которых почти касались пола.
Голой спине странно: свисающие качельно тонкие шнуры-бусы ее почти не закрывали, а при движении края бусин холодили кожу и покалывали, как чей-то злобный взгляд.
От высокой обуви моя походка стала, как у Кио, неспешной и вызывающей.
Тяжелое украшение для волос неприятно оттягивало голову назад, зато мерцающая золотистая жемчужина на тонкой прозрачной нитке у меня на шее мне понравилась. Нитки было не видно, и казалось, что теплая капля света сама собой собралась в ямке между ключиц.
Наряд Кио почти повторял мой, только ее камешек был красным и смотрелся каплей крови.
– Нетленный Фа-Лод наверняка захочет поиграть, – сказала Кио, отведя взгляд. Потянулась к бусине. Пальцы вздрогнули, а гладкую кожу плечь усыпало знобкими мурашками.
Страх был почти осязаем. Она знала, а я могла только предполагать, что именно нас ожидает, когда мы войдем. Но Кио быстро справилась с собой и поторопила.
Гостевой уровень. Больше роскоши, больше украшений, больше... всего. Не кричащие, но с функциональностью и некоторой строгостью верхних уровней контраст был разителен.
Ярко освещенный зал, низкие кресла, столики с напитками, много стекла и светлого камня, зеркала, блики, едва слышная музыка. Замершие статуями, едва заметные на фоне стен слуги в белом неотличимы друг от друга, несмотря на то, что на них нет масок.
– Если вам нужен был голос разума, следовало пойти в гости к Вид-Арену.
Теперь я мурашилась, потому что услышала спокойный размеренный голос Эф-Феррата.
– Вид-Арен слишком уж разумен и не выносит гостей. И ты чем дальше, тем больше становишься похожим на него. Сторонник общества и развлечений, даже когда не занят Школой или делами города, – голос Лунного волка Фер-Фаала был ниже и глуще, как поверхность старого камня. – Я понимаю ваши переглядки с Ло-Эфа, ты наставник, он летописец, вы оба любите ковыряться в древних текстах, но чем ты таким озадачил Лод-Алма, что он почти не появляется в Навьгорде?
– Тем, чем должен бы заниматься Фа-Лод, порядком. Хотя бы в окрестностях города, не говоря уже о примыкающих к Навьгорду пустотных землях, кишащих дикими.
– Я-а говори-ил, – протянул Фа-Лод, – его нужно спасать. А ты еще меня брать не хотел. Он отравит всех своим занудством. Твои слуги ходят очень медленно, Эф-Феррат. Где хаэльти, которых я просил позвать?
– Ты приказываешь у меня в доме?
– Ты в моем славно повеселился. Испортил слугу.
– Твои слуги отвратительны.
– Мне пришлось заплатить хозяину Дома Искр неустойку за тех двух иннарэ, что я отправил к тебе.
– Они были недовольны? – изобразил изумление Эф-Феррат.
– Недовольны? – Сумеречный Лис рассмеялся, и его смех, пронизанный даром, добавил мурашек на коже и мне, и Кио, уже пересекшим ведущую в зал арку. – Это вряд ли. Но они больше не способны работать. Полная и абсолютная зависимость. Так что ты мне должен. Поиграем?
Кио моментально сжала мое запястье, больно впиваясь ногтями, но вряд ли она собиралась причинить мне вред.
– Что бы ни происходило, молчи и делай, – едва слышно произнесла она, дернула мою руку вниз, и мы склонились, приветствуя нетленного и его гостей.
Сумеречный Лис был одет в темное и весь в побрякушках, но так же, как чересчур открытые платья на Кио, обилие украшений не выглядело на нем вульгарно или безвкусно.
Вала и Эсси стояли позади кресла Фа-Лода, опустив ресницы. Их одежда состояла из плотно обвивающих тела черных ремней и цепочек и полупрозрачных накидок. На сестрах тоже были бусины. И тоже красные, как на Кио. А вот украшения обеих огненно-рыжих хахльти Фер-Фаала больше напоминали мою жемчужину – золотистые полупрозрачные камни. Это что-то означало. Но что?
– А вот и она, – пропел Фа-Лод, улыбаясь и оголяя кончики клыков. Взгляд звездно-черных глаз уперся мне в ямку ключиц, где лежала жемчужина. – Ка-аκ интере-сно.
– Ты хотел сказать «они»? – Фер-Фаал был в вино-красном, как и на приеме.
– Я сказал именно то, что хотел.
– Не хочешь выбрать другое развлечение? – предложил Лунный Волк.
– Нет. Я уже выбрал. Это мое право как гостя. Играем в приоритет.
Фа-Лод продолжал смотреть на меня. Не в глаза. На шею, грудь, губы. Я чувствовала его взгляд, словно остро отточенное лезвие, скользящее по коже: остановиться – поранит. А рядом – такое же острое раздражение, что Фа-Лод на меня смотрит, что я вообще явилась и на меня смотрят, что стою полуголая перед... Эмоции как отрезало.
– Как выберем импульс? – безразлично спросил Эф-Феррат, чуть качнув узким бокалом в руке.
– Пусть она выбирает, – Фа-Лод потянулся, приподнял ладонь и дунул поверх. С ладони, материализуясь в воздухе, брызнули иллюзорные белые пушинки, которых было полно в красном парке гостевого уровня, а на мне как раз красное... Магический вихрь рассеялся в шаге от меня, натолкнувшись на преграду.
– Тогда она не участвует, – всё так же безразлично произнес Эф-Феррат, а глаза – две ртутные капли – следили.
Кио двинулась через зал к креслу, где он сидел, чтобы занять место позади. Я тенью следовала за ней. Она уж точно знала, как себя вести.
Фер-Фаал наблюдал. Я краешком сознания ощущала его интерес, но наблюдал он не за мной и Кио, а за вечными соперниками.
– У каждого по две, – заметил Фа-Лод и протянул руку в мою сторону.
Я почувствовала повеление. Было ли это тем, что Кио обозначила «делай, что скажут, и молчи»? Я на всякий случай остановилась. Нетленный держал в руке одну из лент от моих браслетов. Что было бы, если бы я продолжила идти?
