Текст книги "Ненависть и свет между нами (СИ)"

Автор книги: Мара Вересень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Это тоже нравилось. Есть у всех на виду. И спрессованная стружка из замороженного сока с карамелью, которую выбрал для меня Мор. Лакомство быстро таяло, по шпажке текло, и пальцы стали липкими. Я смеялась, просила помочь мне справиться с коварным десертом. Вместо этого Хо-Лайне отобрал у меня остатки, бросил в утилизатор и, ворча, какая я грязнуля, повел мыть руки к чаше фонтанчика.

Я снова смеялась. Голова кружилась от восторга. Я брызгала на него водой. Морион сгреб меня в охапку и оттащил к скамейке.

– Угомонись уже, стрекоза. Кто тебя только воспитывал? – Плясали смешинки в темной глубине глаз, улыбались губы, бликами на щеках обозначились ямочки. – Совершенно неуправляемая.

Взял за руки, обнял своими двумя так, что наружу торчали только кончики пальцев, и поцеловал. Сначала пальцы, а потом меня.

Два осторожных касания. Три. И...

Я едва удержала свет.

А он смотрел, и в бархатистой тьме мерцало теплое солнце.

С этим теплом внутри я возвращалась к себе. С теплом, с запахом фруктовой карамели на руках и щеткой под кожей. Эйфория отпускала, я осознавала, как опрометчиво и недопустимо вела себя, и что оставленный в комнате эм-фон и браслет в режиме сна – сущая глупость, потому что есть куда более действенный способ узнать, что со мной было, где и с кем. И кто провожал меня к кабине подъемника, полыхнув на прощание синеватыми бликами в глазах, от чего спина мгновенно покрылась мелкими пузырьками и сладко свело внизу живота. Стоит Эф-Феррату только захотеть...

Сама того не желая, я ускоряла шаг, а приблизившись к Общему дому, уже почти бежала, так мне хотелось спрятаться и получить свои три минуты спокойствия.

У входа на ступеньках стояла темноволосая девушка в дорогом открытом серебристо-голубом платье, позволяющем рассмотреть плечи, точеные ключицы, плавный изгиб шеи. Замерла, словно одна из каменных фигурок из сквера, случайно оказавшаяся здесь. Руки были опущены, лежали одна на другой, кисти прятались в длинных рукавах. В затейливо уложенных в высокую прическу прядях мерцали алмазные брызги, фарфорово-матовая кожа будто светилась изнутри, светло-синие глаза смотрели прямо на меня.

Я помнила ее. Я ее узнала.

“...Думаешь, тебя из койки не вытащит? Хочешь, как Силка в том году, перед всем оазисом в веревках поверх исподнего стоять, пока кровь проверят?”

– Асилая, – изумленно проговорила я. – Асилая Виктим.

– Кио. Меня зовут Кио, – хорошо поставленным голосом произнесла она. – Нетленный Эф-Феррат прислал меня за тобой.

Она приветливо улыбалась, а в глазах был свет. И ненависть.

ГРАНИ. Эф-Феррат

Было в этом что-то упоительное, следить за ней вот так, тайком. Смотреть сквозь призму ее глаз на мир и видеть его иначе, ярче, светлее... лучше? Он будто впервые увидел свет заката, призрачный абрис Врат в Небо, которые прежде являлся только на рассвете, шпили чертогов и свой собственный, Закатный, к которому привык настолько, что перестал замечать, как вспыхивает летящий в черноту небес шпиль, когда светило, придавленное тьмой, последним бликом гаснет на горизонте.

И было это настолько по-другому, что Эф-Феррату впервые за несколько десятков лет захотелось сохранить воспоминание.

На самом деле все довольно просто – сжать в руке подходящий камень и позволить части своей памяти отразиться в нем. В каждой грани. Но Эф-Феррату нравился процесс подготовки и некий сложившийся за множество лет алгоритм действий. Ритуал передачи воспоминаний с помощью специально созданного устройства, ин-мема.

Колыбель для процедуры очистки памяти работала по такому же принципу. Забирала всё, а не только то, что хотелось бы стереть. При желании можно было настроить сохранение самых эмоционально ярких воспоминаний, но это вряд ли кто-то делал. Зачем? Куда интереснее испытать всё заново естественным образом.

Эф-Феррат проходил процедуру лишь раз. Давно даже по меркам ильфирин. После сражения с Воплощенным пламенем, победа в котором положила начало эре Света.

Он почти потерял себя. Значительно пострадавшая оболочка больше не могла хранить весь массив информации. Энергетическое тело не вмещалось в остатки физического. Это в значительной мере препятствовало восстановлению. Впрочем, тогда он наверняка согласился бы на процедуру очистки и сам, если бы достаточно осознавал себя, но решение приняли за него другие. И поэтому ему иногда казалось, что чего-то не хватает. Какой-то мелочи, но настолько важной, что это портит всю картину.

Он долго восстанавливался. Левая рука до сих пор функционирует лишь благодаря присутствию аномального для остальных ильфирин количества живого серебра в крови. Но даже если не брать в счет руку, внешне, физически, Эф-Феррат так и не вернул прежний идеальный облик.

Лицо, если присмотреться, лишено симметрии и вряд ли когда-либо ее достигнет. При длительном перерыве в подпитке светом на коже начинают проступать рубцы, которые заполняет серебро. Будто у тела тоже есть память, с которой оно не желает расставаться. Хочет сохранить.

– Ты так уверен, что прежде выглядел идеально... Но что, если тот облик не был настоящим, а настоящий как раз этот?

Слова Вид-Арена вызвали волну раздражения. Вызывают до сих пор.

Другие ильфирин, пострадавшие в битве, давно вернули себе прежний вид, даже Фа-Лод, полностью потерявший физическую оболочку.

Все. Кроме него. И это тоже отличало Эф-Феррата от прочих.

Было еще кое-что, в чем он с трудом признавался даже себе самому. Изначальное пламя и колыбель – единственные вещи, которые вызвали у Эф-Феррата стыдное неудобное чувство, подобное паническому страху, так что возня с ин-мемом была его личным способом примирения с этим неприятным ощущением.

Сначала он выбрал для ин-мема ограненный алмаз, идеальной формы и структуры, но передумал. Вернулся к витрине, вынул узкий длинный ящик, обшитый изнутри натуральным деревом и обтянутый бархатом.

В нем хранились не такие идеальные, но гораздо более ценные камни. Рука сама собой потянулась к бледно-золотому топазу со звездчатой трещинкой в глубине. Так будет правильно.

Кроме чистых камней, накопителей, как их называли до Падения, в ящике прятались и другие. Самым ценным был красный, как кровь, кристалл, похожий на гранат, но Эф-Феррат проверял и знал, что изначально камень выглядел иначе, изменится его заставила память, которая пряталась внутри.

Эф-Феррат давно перезаписал исповедь с кристалла на новый носитель, но хранил и иногда слушал именно старый. Женский голос, чуть искаженный необратимыми микроповреждениями, все еще был живым, и от него становилось тепло.

“Меня зовут Эленар Пештa-Холин, и я хотела бы… Я теперь вдова. По условиям соглашения с родом Холин, после рождения сына, зачатого во время ритуала, я вольна была уйти, но мой муж, Драгон Джейм Холин, темный маг, отказался меня отпускать, и я сбежала... Чтобы остаться в живых, мне нужно было разорвать договор на крови или добраться в старый дом родителей, о котором почти никто не знал. В Иде-Ир. Волшебное место, где можно победить смерть. Там я могла бы спрятаться...”

Сокровище. Целая жизнь в одном камне, бездна боли и такая же бездна света.

Эф-Феррат решил, что золотому топазу и гранату-метаморфу будет хорошо лежаться рядом после процедуры, и поместил топаз в разъем ин-мема.

Теперь была очередь передающего обруча. Алмазный венец с основой из белого золота когда-то, еще до Падения, украшал головы правителей исчезнувшей расы эльве. Эф-Феррат нашел его в одну из своих первых прогулок в бездну Эфктар.

Камни венца оказались родственны друг другу, форма основы почти идеально фокусировала эм-поток, а металл не изменил структуру при интеграции передающей схемы. Ко всему прочему, венец был красивый. Вот так просто. И «но». Достижение любого идеала всегда упирается в «но».

В случае с передающим обручем это были голоса. Сонм. Хор. Иногда они кричали, иногда шептали, просили или требовали. Именно их, а не себя Эф-Феррат слышал перед тем, как ледяное спокойствие Колыбели стерло память. Он долго этого не знал. Вспомнил, когда впервые после процедуры решил оставить запись на эм-меморе. Но вспомнил только это. Малости по-прежнему не хватало.

Ерунда. Перетерпеть миг безумия, подавить секундный страх потерять себя, чтобы навсегда сохранить видение небесных врат на закате и восхитительно сладкое ощущение схожести, созвучия и со-звучания.

Не вместе, но рядом. Так она это чувствовала.

Завершив с передачей, Эф-Феррат не отказал себе в удовольствии пересмотреть воспоминание с носителя, хотя и так прекрасно всё помнил. Затем бережно уложил топаз рядом с гранатом-метаморфом.

В хранилище были и другие сокровища. Самое недавнее – маленький серый камешек, кусочек аккумулирующего камня, из которого выкладывают спираль-концентратор в оазисах.

В первый раз Эф-Феррат нашел его в оброненной туфле. Сначала нашел туфлю, понял, что это светлая ее обронила, когда он нес ее в бокс, поднял. Внутри стучало. Мешалось. Хотелось вытряхнуть источник неудобных ощущений на ладонь, но Эф-Феррат сдержался. Просто отнес находку в бокс, оставил на ступеньке.

Вторая встреча состоялась в Школе. Он шел по коридору к лестнице, под подошвой скрипнуло. Остановился посмотреть, что там такое, и в ту же секунду понял, что. Хотя с виду это был самый обычный камень, каких полно. Сомнений не осталось, когда Эф-Феррат его поднял. Задумался на миг и… оставил себе. Как еще в прошлый раз хотелось.

В камне была частичка ее света, а значит, камешек был его.

С тех пор Эф-Феррат довольно часто держал находку в руке, покачивал в пальцах. За два с лишним года камешек стал гладким, почти округлым, похожим на сферы, что кладут в чашу отбора на приеме выпуска Школы.

– Весь твой свет принадлежит мне, – произнес Эф-Феррат, укладывая камешек обратно в ячейку. Рядом с еще одним сокровищем из Идира – чуть оплывшей крылатой фигуркой из серебра.

Скоро. Осталось совсем немного, и ан-хаэлле, хранящая свет, войдет в его чертог. Он легко мог забрать ее раньше. Сразу же, как привез из Идира. Но это было бы неправильно. Он получил бы обычную искру, яркую и сильную, но таких много, теперь же у него будет светоч.

Морион

Она несколько раз прошла мимо и не узнала, тогда Мор отошел подальше, к ажурному навесу, в тень, сидел на скамье и долго смотрел на неё со стороны. Любовался.

Она была как мираж в радужных брызгах. Такая же нереальная и сверкающая. Он даже хотел плюнуть на всё и уйти, несмотря на все усилия, приложенные к тому, чтобы сюда попасть, а потом решился.

Мор помнил ее другой, испуганной, потерянной. Ребенком. Она казалась ему ребенком, хоть он сначала и принял ее за мельду. Обычное дело, кто-то сам идет «работать», едва становится можно, кого-то отправляют.

Морион подошел совсем близко, но она так увлеклась игрой отражений в чаще фонтана, что не замечала.

– Просто скажу ему спасибо за то, что помог, и уйду, – сказала она, и две картинки, реальная и та, что Мор слепил у себя в голове из воспоминаний и фантазий, пока ехал сюда, наложились одна на другую.

Образ мгновенно стал цельным, ни капли от этого не потеряв.

Капли…

Они блестели в ее волосах и на кончиках пушистых ресниц алмазной крошкой.

Он заговорил, а она испугалась. Дернулась в сторону. Хотела прочь, но вышло навстречу. Прямо в руки попала. Словно бы он специально хотел вот так ее поймать.

Обожгло.

Ударило навылет, и язык сделался непослушным. Мысли бесились, будто Мор принял больше, чем следует. И где-то на… где-то за гранью, там, куда он сам боялся заглядывать, чтобы не пропасть окончательно, ныло. Дрожало струной, дразнило сквозняком в щели: «И-и-ди-и сю-у-у…» Опасно, сладко…

Помни, кто ты. Ты – темный, кукловод. Ты тот, кто всегда на грани. На, а не за…

Отступил.

Отступил, выдерживая дистанцию вытянутой руки. Ее. У нее маленькие руки, ладошки кукольные почти. И сама она… Ее хотелось спрятать.

Он придумал так много всего, о чем с ней, девушкой с Неба, можно было бы говорить, но всё забыл. Хорошо хоть имя не забыл.

– Мор. Морион Хо-Лайне. Это я.

И было неважно, что ее имени он не знал. Он придумал его сам, слету, будто всегда знал, что это имя – ее. Ан-Хаэлле. Хранящая свет.

Сразу сделалось легко, Мор понял, что улыбается, а затем понял, что абсолютно счастлив в этот конкретный момент времени, здесь, с ней, рассмеялся и подумал, что еще никогда поручение не было таким приятным.

С именем Мор угадал. Не сомневался даже. Затем гуляли. Купил ей сладкий иней. Она будто не знала, что это. Удивлялся так искренне, когда попробовала. Просила еще и еще. Объелась чуть не до икоты, а губы стали розовые, яркие, и пальцы клеились ко всему. Она смеялась. Хохотала. Была шальная от восторга. И тогда он ее поцеловал. Сам, ему захотелось.

Взял ее за руки, обнял своими двумя так, что наружу торчали только кончики пальцев, и поцеловал. Сначала пальцы, от вида которых у него нутро сворачивало жгутом, а потом ее.

Два осторожных касания. Чтобы не испугать. Три. И…

Вкус лимонной воды и карамели смешались на губах, и это было мучительно хорошо.

Кио

У каждой из них были свои комнаты, просторные, светлые, обставленные так, как им хотелось, но Киo любила общую. Полукруглую гостиную с огромным панорамным окном.

Киo чувствовала себя хозяйкой этой гостиной, и остальные соглашались.

Киo считала себя ан-хаэлле нетленного Эф-Феррата, хотя он ни разу так ее не назвал, но остальные признавали и это тоже.

Киo была уверена, что так будет вечно. Что думали по этому поводу остальные, ей было плевать. Киo с ними не делилась. Пусть довольствуются малой частью доверия и завидуют.

Киo была приятна зависть. Она принимала ее как признание собственного превосходства. Нет среди хаэльти Закатного никого, кто превзошел бы ее красотой и силой дара, а особое расположение и отношение нетленного Эф-Феррата это подтверждало.

Она никогда не видела его без панциря из живого серебра на руке, но и другие не видели тоже. Никто. Никто из этих светлячков-однодневок не был в личных покоях нетленного, никто из них не был с ним так, как была она. Только ей он позволял касаться себя без спроса, звал прислуживать в купальне и разбирать, расчесывать, плести тяжелые и вместе с тем гладкие, как шелк, волосы цвета серебра.

– Закрой глаза, – говорил он, когда она оказывалась к нему лицом достаточно близко, и иногда касался сомкнутых век той рукой. Проводил кончиком опасно острого когтя по краю ресниц, очерчивал линию бровей, будто это у него глаза были закрыты или слепы, и он читал ее лицо на ощупь или… вспоминал.

В день приема Киo ждала нетленного Эф-Феррата на его уровне в специальной комнате для ожидания. С вечера. Это был ее вечер и ее ночь. По расписанию. Ей не сложно было ждать. Напротив кресла-пуфа, где она сидела, находилось большое круглое зеркало, и Киo с удовольствием любовалась собой, пока ждала.

Черные волосы, такие темные, что в них терялся свет, чуть виллись, свободно спадая по спине. Лазурного цвета платье, длинное, свободное, с открытыми плечами и спиной, лишь подчеркивало идеальную фигуру и оттеняло сияющую изнутри матовую светлую, почти фарфоровой белизны кожу.

Киo чуть повернулась и села так, чтобы видеть в отражении знак принадлежности. Печать из вживленного в кожу белого золота начиналась у основания шеи, в ямке за ключицей, и немного убегала за спину. Тонкая вязь рисунка лежала поверх уже незаметных бисерных шрамиков от игл-клыков, оставшихся после первого знакомства с нетленным, после которого Киo стала принадлежать ему, и ни капли не пожалела.

Наоборот, ей было мучительно стыдно за свое малодушие и трусливое упрямство на отборе в Идире. Поэтому Киo предпочла забыть. Идир, стыд и ту себя. Отказалась от имени. Была первой ученицей курса. Была выбрана нетленным по праву хозяина и вошла в Закатный. Тоже по праву. Разве есть кто-то достойнее ее?

Знак принадлежности принято было скрывать под одеждой, но Киo просила себе такие платья, чтобы показывать. Этот детский бунт пришелся нетленному по вкусу точно так же, как Киo пришлась по вкусу ему самому. И потому Киo ждала. Готова была ждать бесконечно, чтобы вновь ощутить его внутри себя, отдаться, отдать до капли. Готова была на всё, чтобы это продолжалось. Вечно.

Эф-Феррат вернулся ближе к утру.

Киo тут же поднялась. Низ живота заныл, наливаясь жаром, белье сделалось влажным.

– Света, нетленный.

Эф-Феррат моргнул, он слышал ее желание так же отчетливо, как Киo чувствовала, но взгляд нетленного был привычно холоден. Другим взгляд становился во время близости, в краткий миг наивысшего наслаждения и за мгновение до.

– Закрой глаза, – говорил он, но иногда Киo успевала заметить, как пробивается сквозь ледяное серебро что-то другое, яркое, цвета весеннего неба, если смотреть на него сквозь ветви дерева с первыми отчаянно зелеными листьями.

– Иди к себе, – сказал он. – Сейчас ты мне не нужна. Завтра… Сегодня вечером отправишься в Общий дом, заберешь оттуда мою новую хаэльти. Научишь ее распорядку и всё покажешь. Ее зовут Анеле.

И когда он произнес имя, в его голосе отразилось то самое небо сквозь листья.

Киo обожгло ненавистью, так неистово, что уходящий к себе Эф-Феррат остановился. Завораживающе нечеловеческим движением повернул голову, вдохнул, медленно провел языком по проступившим из-под верхней губы клыкам.

Киo замерла в надежде, что нетленный передумает отсылать ее, но он лишь повторил, усилив слова повелением:

– Иди. К себе.

И Киo ушла. Сделала, как он велел. Сейчас. И вечером. Ненависть, это ведь так вкусно. А девчонка? Девчонка посмела напомнить Киo Идир и стыд, а значит, ее тоже можно будет забыть, как Идир и стыд. Скоро. Такие яркие светлячки быстро сгорают.

ОСКОЛКИ. Хо-Лайне

– Ты такой сладенький. Сладенький малыш. Как карамелька, так и хочется надкусить. Зачем только этот мрачный угрюмый человек Ярр Хо-Лайне дал тебе такое ужасное имя – Морион? Оно совершенно тебе не подходит, мой сдóбный пирожочек. Я буду звать моего сладенького сыночка Элимé, как воздушный десерт с карамелью и лимоном. Это будет наш секрет, да? Все будут говорить «Элимé», пробовать, жмуриться от удовольствия, и никто на свете не догадается, что на самом деле Элимé – это мой самый милый, самый теплый, самый чудесный ребеночек.

– Женщина, не порти мне сына.

– Прекрати ворчать, темник, ты ничего не понимаешь в десертах и младенцах. Ты только посмотри на эти беленькие пяточки, на мягонькие ладошки. Я сейчас просто лопну от умиления на тысячу восторженных кусочков, и даже ты меня не соберешь.

– Соберу. И не такое собирал.

– Ты ужасен, Ярр, ты просто воплощенный кошмар. Как у тебя мог получиться такой волшебный сыночек? Ты только посмотри на него! Посмотри на эти чудные синие глазищи, они сияют!

– Это ненадолго. Совсем скоро они станут такими же черными, как у меня.

– Я не хочу, чтобы ты его учил, Ярр, – в голосе прорезалась тревога и мольба. – Пожалуйста, пусть его свет останется с ним.

– Лучше всего свет виден в темноте, Нэлэ. И потом, когда его дар проснется, у него и выбора особого не будет: либо он подчинит тьму в себе, либо она его сожрет.

Чаще всего Мор обрывал запись до первых слов отца, ставил на повтор и слушал гуляющий в колокольчиках ветер, чувствуя, как уходит из души затхлая горечь. Когда матери не стало, он был уже достаточно взрослым, чтобы помнить, как она выглядит, но время стерло черты. В доме не осталось ни ее портретов, ни записей на эм-меморах. Кроме этого одного, на котором был только голос. Голосá.

Сегодня Мор отвлекся, слишком устал, пропустил момент, чтобы зациклить эм-образ, и голос отца, всегда до раздражения правдив, что бы ни происходило, ворвался, выдергивая из памяти совсем не то, за чем Морион пришел в вирт.

Теперь, даже если запустить запись заново, нужного эффекта не будет. Ярр Хо-Лайне уже напомнил о себе и будет напоминать, пока что-то более ненавистное не оттянет внимание на себя.

Мор деактивировал ин-виз, снял принимающий обруч и остался лежать в кресле-колыбели. Его всегда забавлял тот факт, что кресла в виртах звались колыбелями. Наверное, что-то в этом было. Одиночки, таскающиеся в вирт за эмоциями, хотели чувствовать себя как у матери на руках. Уютно и под защитой, вне зависимости от того, что за образы получал их мозг.

Мать была мельдой, молодой и свежей. Поработать толком еще не успела. Отец выкупил ее из дома удовольствий и женился. Чем-то она его зацепила.

Доходы и положение, которое Ярр Хо-Лайне тогда занимал, позволяли ему выкидывать коленца вроде этого. Он работал на нетленного Фер-Фаала, был одним из проектировщиков и создателей слуг-конструкторов для богачей Центра и верхушки Низа. Нетленные тоже не брезговали, но предпочитали улучшенных слуг на основе не только псевдоплоти и механики, но и из живого материала.

Ярр Хо-Лайне делал как раз такое. Кукловод и кукольник, некромаг, объективно – чудовище в облике человека.

Он купил для матери квартиру в Центре, но никогда не оставался там больше суток. Его собственная квартира находилась уровнем ниже. И это был уже действительно Низ, хоть и самый верх Низа, как бы странно это ни звучало. Темным нельзя жить в другом месте, такие правила.

Тем не менее чудовище души не чаяло в своей жене, называло ее «мой свет» и берегло, как умеют беречь темные: спрятать и никому не отдавать. Потому что «мое» для темного именно тот якорь, который держит его на краю.

Морион в картину мира Ярра Хо-Лайне вписывался криво.

Это не особенно бросалось в глаза, хотя Мор подрос достаточно, чтобы в принципе начать что-то подобное замечать. Он искренне гордился, что у него такой, ужасающий товарищей по играм, отец, который, и Мор понял это значительно позже, принимал сына как некое неизбежное приложение к жене. Морион же отчаянно хотел, чтобы дар проснулся поскорее. Ведь тогда отец заберет его к себе, в Низ, и начнет учить.

Малолетний идиот…

Затем случилась банальщина. Отец получил травму и потерял выгодное место. Пришлось продать квартиру в Центре, переехать в Низ, в квартиру отца. А потом еще парой уровней ниже. И поначалу всё вроде шло неплохо, но потом мать заболела тленом. Сгорела за месяц. Ярр Хо-Лайне потерял свой якорь, и это не могло не сказаться.

Он словно не видел ничего вокруг, топил себя в своем отчаянии, начисто забывая о том, что у него есть сын. А когда замечал, удивлялся.

В комнате, где угасла мать, теперь был алтарь. Заходить туда запрещалось под угрозой порки. Иногда из-под двери тянуло тленом и приторно-сладким черным воском для ритуалов. Бывало, Мор слышал, как отец с кем-то говорит.

В квартире стали появляться личности разной степени опасности, с которыми Ярр вел какие-то дела. Мор прятался. Он вообще часто прятался, потому что Ярр Хо-Лайне начал принимать. Принимал много и часто, водил мельд и скатывался всё ниже. Иногда пропадал на несколько дней.

Морион оказался целиком и полностью предоставлен сам себе. Не только в эти дни. Вообще. Пришлось быстро учиться выживать и добывать, кусаться и выгрызать себе место среди коренных жителей Низа, бродяг и беспризорников.

Проснувшийся темный дар стал отличным подспорьем.

Если бы Мор не наткнулся на банду Дырявого, он не полез бы в Переулки. Но он наткнулся, а при нем было больше двадцати мигов – все, что он заработал за две недели.

Дырявый, прозванный так из-за щели в щеке, откуда вечно текло то, что Дырявый жевал, вместе с тремя своими утырками отирался у входа в закусочную Ба Бонзы и явно был не прочь пузо набить. Только Ба Бонза никогда не кормила в кредит и даже на порог не пускала, пока не покажешь пару мигов. Потому Дырявый сканировал улицу на предмет легкой добычи, и его утырки тоже. Мору повезло еще, что он их первый заметил. И сразу свернул.

Пробежать было всего ничего, он тут даже пару раз бегал, чтобы путь срезать. Только без мигов в кармане. Работа у него была «на слово», без договора, и оплату отдавали налом, а не переводили на счет. Впрочем, у Мора ни счета, ни ИД-браслета не было, как у большей части населения Низа.

Бродяги и побирушки, ютящиеся в щелях между коробками воздушных фильтров и утилизаторами, все поголовно больные тленом, будто нутром чуяли, есть при тебе миги или нет. Но вроде пронесло. Никто на него внимания не обращал.

Чтоб хоть немного сойти за «своего», Мор ссутулился, натянул капюшон поглубже, испачкал щеки вонючей смазкой, что протекла из треснувшего кожуха воздушного фильтра, за которым он стоял. Поглядел по сторонам и шмыгнул поперек к ржавой кривой двери с остатками маркировки. За ней был технический переход на соседний виток спирали, обпивающий тот, откуда пришлось уйти.

Именно что был.

Когда Мор, наткнулся на кучу железного лома поперек выхода, к которому шел, сразу понял, что попал сильнее, чем если бы Дырявый его заметил и деньги отнял.

– Зы, Чо́ха, какой колобок прикатился, – причавкивая жвачкой сказал возникший будто из стены доно́к. – Чистенький, пахнет сладко. Заблудился, верхний? Захотел приключений на задок?

Рассеянный пустосвет фонарика выхватил из сумрака коридора незамеченную прежде нишу, где коротали время эти двое конченых. Тому, что говорил, тлен раскрасил звездчатыми язвами лысый шишковатый череп и проел глаз, в пустой глазнице что-то копошилось.

На крайних стадиях тлена зараженные почти не чувствовали боли и потому были куда опаснее своих более резвых и здоровых товарищей по трущобам, которых можно было отвадить мелкой подачкой, усовестить пинками или арматурной.

Чо́ха подпирал стенку. Вместо правой ноги у конченого был древний протез, сочащаяся темным открытая язва на шее, а в глазах разгорелось блекло-лиловым. Некромаг.

Мор молчал. Предлагать что-либо за отпустить было бесполезно. Он мальчишка, ему едва одиннадцать стукнуло, и он один, а их двое конченых донков с полугнилыми от тлена мозгами. Поэтому Мор погасил фонарик и бросился обратно к куче лома. Тоже молча.

В ушах сдавило, перед глазами плясали искры, зачатками дара Мор мог кое-как видеть в темноте. Пульсом билась услышанная от одного из подельников отца фраза, что ни один маг не может жить с пробитой башкой. Для прочих смертных правило тоже работало, надо полагать, а в куче железяк наверняка найдется, чем ткнуть. И он ткнет обязательно. Сдохнуть в одиннадцать в Переулках было бы очень обидно.

Но позади треснуло разрядом, тошнотворно-лиловый свет плеснул на стены коридора, а ноги обожгло лиловой плетью. Мор полетел в грязь, едва успев прикрыть руками лицо.

Очухаться не успел, как его сгребли сзади за пояс штанов и приподняли. А куча лома была уже вот, перед носом. Мор дернулся, вытягиваясь, и вцепился руками за обломок решетки.

Рывок.

Ощущение было, будто его пополам разделало, так больно впился ремень в живот. Но Мор рук не разжал и огрызок решетки вывернулся из куч.

Недолго думая, отмахнулся. В руках завибрировало от удара, позади завопили. Попал. Но орудие возмездия тут же отняли, а Мор так и остался висеть задом к верху. Брыкаться было бесполезно, ноги едва двигались после мертвой плети, еще и куртка от возни на голову сползла…

Всё. Попался. Хотелось орать, но в горле перемкнуло. Так что Мор всё ещё молчал, когда его вздернули на ноги, прижали лбом к стенке и придавили одной рукой между лопаток так, что не только орать уже, если б мог, нельзя было, но и дышать с трудом удавалось. Другая рука зашарила по бокам, заду и карманам.

– Аккуратно, не помни, – подал голос Чо́ха, – ты ж продать хотел, а кто его ломаного купит?

Как только до Мора дошло, что с ним собираются делать, в голове как щелкнуло. Его затрясло, остро проняло холодом, и из-под упирающихся в стену ладоней, ободранных до крови о ржавое железо, брызнуло синим.

Он не помнил, как развернулся и что именно произошло, только помнил, как конченые визжали, а потом затихли.

Было жутко холодно, а потом стало хорошо. Только перед глазами все серое. Шепот, голоса… Горизонт раскалывался трещинами, развалился угловатыми осколками, претекал, перемешивался и складывался снова.

Кто-то смотрел. Тяжело. Зацепившись этим крючковатым взглядом за суть, разматывал ее на длинные тонкие нити, которые вились темной дымкой, складываясь позади в уходящий бездну плащ. Мор видел. Спиной. Или затылком? А были ли у него здесь затылок и спина? Но он точно видел свои руки, лишенные плоти.

Кости были темные, все в колких гранях, словно из стекла, внутри которого вспыхивают и гаснут синие искры. Еще одна искра, алая... нет, золотая, расколотая поперек трещиной, вставленная в ветвяру рукояти кинжала, подмигивала из теней травы, словно диковинный глаз.

Мор потянулся поднять, и тут ему прилетело.

Сначала шарахнуло, будто в него одеялом кинули. Мокрым. А потом этим же мокрым одеялом спеленали. Осталось только глазами хлопать и наблюдать, как мужик в замызганном комбезе со знаком службы очистки и полукаске с дрожащим налобным фонарем поддевает ногой валяющихся под стеной конченых.

– Убил? – спросил тот, что упаковал Мора в «одеяло», а сейчас держал за воротник.

В затылке тянуло. Мору казалось, что в волосах что-то ерзает, и от этой штуки внутри бездная дыра там, где только что были синие искры.

– Еще живые. Повезло. Но мозги в кисель. У меня самого щиты выгнуло.

– Повезло, – сказал тот, что держал Мора. – Повезло тебе, малой, что не убил, таким, как мы, лучше не убивать, особенно поначалу. – Встряхнул, разворачивая к себе.

На нем тоже был комбез чистильщика. А над комбезом серое, с обвисшими веками лицо в щетине, сквозь которую просвечивала пигментом тьма-вязь.

– Повезло. Понял? Нет? Это твой первый раз? – говорил мужик.

– Да он не соображает ничего. Спекся, что ли? – досадливо обронил второй, подходя ближе.

– Это вряд ли. Я на него блок повесил, а глазищи все равно блещут.

– И куда его? В распределить? За такого красавца нам двойную дадут.

– Обойдется распределитель, – ответил бородатый и снова встряхнул Мора так, что зубы клацнули. – Малой, сюда смотри. Ты с четвертого? Ярр Хо-Лайне тебе кто?

– Отец, – просипел Морион, едва ворочая непослушным языком.

И это был единственный раз, когда имя родителя помогло.

* * *

Чистильщик так и держал Мориона за воротник, как псеныша, всю дорогу до четвертого. И в кабине подъемника тоже держал. И пока в улей, где квартира была, шли. Второй остался внизу ждать, а этот, видимо, старший в паре, поднялся.

Ярр тогда оказался дома и даже почти в себе. В том промежуточном состоянии, когда с ним можно было заговорить, и он бы ответил. Не факт, что по делу, но реакция на раздражитель была бы.

В ответ на краткий, в три фразы, рассказ, отец вытянул руку, раскорячив пальцы птичьей лапой, подержал у затылка, где мерзко тянула нутро печать блокиратора, дергая присосавшимися к коже фиксаторами. Хмыкнул, полез в карман и отдал чистильщику несколько мигов за потраченную печать.