Текст книги "Ненависть и свет между нами (СИ)"

Автор книги: Мара Вересень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Меня окатило душным, стыдным жаром. Я вспомнила, как вела себя ночью, когда илфирин прикасался ко мне. Или все-таки сон? Но вот его плащ сбился комком у меня под боком, и руки совсем не болят. И откуда бы мне помнить, как вздрагивали крылья носа, ловя запах моей боли, как приоткрывался красивый, будто кистью очерченный рот, оголяя иглы клыков, и как глухо стучало в каменной груди живое сердце. И разницы между прикосновениями обеих рук нетленного не было никакой.

Он всё твердил: «Терпи». Кому? Меня он мог попросить. Как велел спать, когда закончил с моими ладонями.

Мобиль качнулся и встал. Я села, отогнула пластинку шторы и посмотрела наружу. Снова привал? Но никто так и не вышел натягивать сеть периметра.

Опустила ноги с постели. В пятку левой ткнулся край ящика аптечки, под правой оказалась туфля. Одна. Теперь я точно никуда не выйду, разве что в том шкафу с одеждой еще и обувь есть, только я ее просто не нашла. Вот и посмотрю.

Я чувствовала слабость, но больше не знобило, и жара не было. Хотелось вымыться и поесть. Или попить хотя бы. Я потянула с постели плащ, которым, кажется, укрывалась вместо одеяла, набросила на себя.

Запах холодной травы исчез. Теперь там был только мой собственный. Пыль и сор, собранные ночью краем ткани, что волочилась по земле, пропали. А вторая туфля нашлась. У самой двери наружу, на ступеньке. И камешек был внутри, теперь – под пяткой. Серый, совсем обычный, каких полно на любой дороге. Сложно сказать, тот ли самый, что попал в обувь в Идире, или другой, ведь я его не видела. Но на ощупь был совсем как тот.

Душ. Три минуты. Свежая рубашка и штанишки. Другой одежды в боксе не было. Так что туфля нашлась очень кстати. Затем в дверь постучали.

Это мой надзиратель пришел покормить. Молчал, но очень выразительно, будто ему язык узлом завязали, и он всё пытается его у себя во рту распутать, а никак. Под глазами Пехта темнели круги, и выглядел он… потухшим, как свечной огонь, яркий во тьме и тут же блекнущий на свету.

Он снова странно смотрел на плащ нетленного на моих плечах и еще страннее на меня: прикрыв веки и как бы скользь. Удивлялся. Я не стала ему мешать удивляться, сама справилась с крышкой на потеплевшем от встряхивания контейнере и не предлагала ни присесть рядом, ни угоститься кашей из незнакомой желтой крупы и кусочков овощей.

Было прохладно, на траве поблескивала роса, солнце лениво карабкалось вверх и пока не слишком преуспело. Выходит, прошло всего три-четыре часа?

Двое охранников, сопровождав третьего, волокущего на плече длинный сверток-кокон, шли прочь от вереницы мобилей к камням. Темный тоже смотрел на них, потом скосил глаза на меня.

– А?..

– Сожрал, – хрипло отозвался Пехт и, вытянув руку, поймал сползший с моих колен уже пустой контейнер.

– Кого? – сдавленно спросила я, прикипев глазами к спинам уходящих и чувствуя, как ползет по ногам озноб. Спрашивать, кто, было незачем.

– Смáла. Того темного, что с мертвым железом работал на отборе в Идир.

– Свет… – Голос сорвался. – Свет выпил?

– Кровь. Смал же некромаг, вроде меня. Был. Сколько там света?

– У всех есть. Не все видят, – тихо ответила я словами брата, но Пехт услышал и снова смотрел с подозрением, как вчера, когда я предложила разделить ужин, или будто что-то дикое сказала. – Но разве они не светом… питаются?

– Не светом одним, – сказал Пехт, буравя взглядом, словно ждал, как бывало ждал учитель в Школе, начиная фразу, которую следовало продолжить.

Я не знала ответа и темный отвернулся, потом дернулся, быстро подобрал контейнер и захлопнул дверь у меня перед носом, едва не прищемив край плаща.

– Свет и явь, нетленный.

– Тебе велено было следить за ней…

– Я сле…

В бок мобиль грохнуло.

Голоса звучали глухо. Пехт еще больше хрипел, вечный говорил куда тише – слова едва разобрать, но снова проняло ознобом, и я застыла, скомкав в горстях ткань плаща и боясь шевельнуться, будто бы он услышит, войдет и… Что именно «и», я не успела додумать.

Снова ударило.

– Тебе. Велено было. Следить.

– Я… буду… лучше, хэлль.

– У нее были открытые раны, а ты забыл дать ей септ и помочь с аптечкой. Ты невнимателен умышленно или от старости, Пехт?

Я ск… сказал, где взять, – просипел темный, словно что-то сдавливало ему горло. Кто-то…

– Зачем ты говорил с ней словами темной схимы?

– Она первая… начала. И раз ее брат… Я подумал…

– Тебе не нужно. Просто следи за ней. Внимательнее следи.

Мобиль едва уловимо качнулся, и голоса стали еще тише. Они отошли?

– Снова будем ждать? – Это Пехт говорил. – Уже без контура? Смал мог не успеть дать знать, каким путем мы будем возвращаться. И так всю ночь прождали. Никто не придет.

– Всегда кто-то приходит.

* * *

Мой мир и раньше был невелик. Ограничен краем плато, на котором расположен Идир, или просто Краем, как его называли. Юрай, взяв меня в горы за Старое Место, позволил мне посмотреть наружу сквозь щелку, я поняла, что мир куда больше, но не особенно стремилась познакомиться поближе, слишком неприветливо всё выглядело. Нежа, к примеру, даже за ограду оазиса ни разу не выходила, не говоря о том, чтобы мост пересечь.

Сейчас мир сузился до размеров бокса, и это был очень скучный мир. Можно ничего не делать день, два, смотреть в потолок или в окно, лежать, закрыв глаза, потому что за окном ничего не меняется, только оттенки серого и багрового. А потом начинаешь ходить из угла в угол, садиться у двери наружу и ждать по часу, а то и дольше, пока придет надзиратель.

Я развлекала себя как могла. Перележала по очереди на всех шести койках, выбирая ту, где мне будет удобнее всего. Теперь на первой я спала, а с другой, той, что напротив, смотрела в окно, убирая штору. Прочие не пригодились.

Я читала инструкции в аптечке – больше было нечего – и придумывала смысл непонятным словам.

Наводила порядок в шкафу, перекладывая совершенно одинаковые штанишки и рубашки то так, то этак, и жалела, что вся одежда одного цвета, светло-бежевого. Как белье на койках, как матрасы и полотенца. Наверное, поэтому я продолжала таскаться с плащом, будто ребенок с надоевшей, но любимой игрушкой – у него был другой цвет. Бывалo, я утыкалась в ткань носом, чтобы почувствовать тот запах, но он остался лишь в моем воображении.

Я стала раздражаться, когда начинало темнеть. Это означало, что нужно ложиться спать, а мне было… Нет, не страшно, просто случались сны, спасение от которых я находила лишь под душем.

Три минуты под хлещущими холодными струями, три минуты, чтобы прийти в себя после четырех шагов, которые илфирин нес меня в бокс на руках и остался, а не ушел. Такой вот сон. А когда три минуты истекали, я говорила себе: «Терпи», заворачивалась в плащ и в одеяло, потому что зуб на зуб не попадал, открывала штору, опускала койку напротив и садилась на ждать утра.

Иногда, когда ночные облака расползались, можно было видеть колючки небесных огней и шлейф Серой Дороги. В школе нам объясняли, что это камни и пыль от умирающей луны, которая когда-нибудь развалится окончательно, но пока лунный диск был диском, похожим на надкушенную лепешку, низко нависающую над горизонтом. Дома, в Идире, мне доводилось видеть рассвет, когда солнце вставало прямо за луной, тогда шлейф превращался в косовище, а луна – в круто изогнутое лезвие, занесенное над миром. Отраженный свет бил вверх бледно-золотой струной, будто мир – бусина на нитке.

– Обрежет, и мы все того, – ляпнул Юрай, как всегда подкравшись.

Это породило череду кошмаров. Когда я, захлебываясь слезами, признавалась, отчего начала устраивать истерику всякий раз, как спать идти, Юраю тоже стало спаться плохо. На животе ему было неудобно, а на спину лечь мешала зудящая от крапивы задница. Он частенько неудобно спал. На нём вечно, как говорила соседка, шкура горела куда-нибудь влезть или набедокурить.

Ему едва восемь сравнялось, когда он впервые за ограду вылез. Тесно ему было внутри, наверное, как мне сейчас.

Сколько ещё ехать? Про меня будто забыли. Только нер Пехт исправно носил контейнеры с едой. Стучал, открывал дверь и иногда оставлял на ступеньке и тут же уходил, а иногда оставался ждать, пока я ем. Утром или вечером. Но я ни разу ещё не угадала, в какое утро или в какой вечер это случится.

Я не могла выйти сама, замок на двери теперь не слушался. Даже на щёлочку не открывалось. Поэтому, когда приходил темный и оставался стоять, подпирая плечом край проёма, я, как могла, растягивала порцию. Пока ем – дверь остается открытой.

Он больше не говорил. Всё правильно. К чему рисковать, болтая со мной? Он и так рискует, работая на илфирин. Зачем? Ах да, за деньги.

Зато он мог слушать. И слушал. Смотрел иногда так, словно отвечал, когда просилось «да», или дергал ртом, когда был не согласен, или покашливал, отворачиваясь, когда его что-то забавляло. И я продолжала говорить сама с собой, но и с ним тоже.

Я ни разу не жаловалась, что с ума схожу взаперти, а вчера не выдержала. И сегодня утром вместе с завтраком получила комплект одежды: ботинки, штаны, тонкий облегающий свитер и куртку.

Ожидание превратилось в пытку. Обед мне оставили на ступеньке, и мобиль почти тут же снова двинулись, значит, вечером?

Да, вечером, но следующим, а не тем, когда я ждала.

6

Это были первые деревья, что я увидела после Идира. Неприятные, с узкими длинными листьями. Ветер касался ветвей, и они шевелились, как ключья паутины.

Лес рос в большом котловане. Когда мобили въехали, сразу стало сумрачно, будто не середина дня, а вечер. Представляю, как здесь темно ночью.

Да еще и мелкая сизая пыль. Она брызгала из-под днища мобилей, как вода, клубилась, липла к окнам, и к моменту остановки сквозь стекло было уже ничего не разобрать.

Долго было тихо. Значит, остановка не короткая, иначе Пехт пришел бы почти сразу. И хоть я ждала, раздавшийся стук заставил вздрогнуть.

– Потом поешь, – разлепил губы темный, чем меня удивил. Я давно не слышала его голоса и успела отвыкнуть, потому что в моей голове во время наших односторонних бесед он звучал иначе, теплее и... не скрипел. – Одевайся и выходи.

Я нашла в себе немного выдержки, чтобы не торопиться. Руки от волнения и так плохо слушались, пока я натягивала принесенный днем ранее комплект и ботинки.

Пехт ждал с приоткрытой дверью. На ступеньки натянуло этой странной пыли, а едва я вышла, ботинки тут же обметало, и они сделались серыми.

– Пепел, – коротко пояснил темный. – Это Котел Экорнэ. Здесь некромант драхков призвал вечное пламя бездны, но явился кто-то другой. Так началась эпоха Пламени.

– Любите древнюю историю, нэр Пехт?

Раз уж его потянуло болтать, отчего бы не поддержать?

– Я? Люблю? Я на нее работаю, – скривился темный и посмотрел в сторону, на один из мобилей. Причем посмотрел так, что я, вслед за взглядом, сразу выделила нужный в череде мало чем отличающихся.

Бокс нетленного? Должен же он где-то спать. Если ему нужно.

Пехт говорил что-то про эпоху Пламени и про завод, где собирали мобили и первых механических конструктов. Именно тогда я впервые услышала имя нетленного, но не придала значения, потому что не знала, что это оно. В Идире никто при мне его имя не произносил. Вообще никто не произносил.

Чуть подальше заговорили сразу несколько голосов, и я сначала отвлеклась, а затем дернулась навстречу...

– Не надо, будешь жалеть, – удержал за руку темный, но я стряхнула его пальцы.

Адaр, Лиссана, Миэль, Рик... И другие. Много. Больше десятка. Они высыпали из мобилей и сбились группками, радуясь возможности пройтись не меньше моего. Я знала их всех если не по именам, то в лицо, но вместо лиц были спины, затылки, так быстро они отворачивались, стоило мне обратиться. И взгляды, словно я... Словно меня нет.

Что это? Что?..

– Зависть, – ответил нагнавший меня Пехт. – Говорил же.

– Чему завидовать?

– В первую очередь тому, что тебе не приходится сидеть в тесноте или ждать очереди, чтобы умыться и отлить. У тебя отдельный бокс, личный конвоир, а на плечах плащ нетленного.

– На моих плечах куртка, которую вы мне принесли и которая мне велика. Ботинки тоже. Велики.

– Потому что ты мелкая тощая кoшь и хоть на тебе нет плаща, половина Идира видела, как нетленный тебя в него завернул, оказав покровительство. И теперь есть они, обычные светлые, и ты. В плаще, даже если без него.

Я послушно пошла за Пехтом обратно к своему боксу. Внутри было гадко и серо, неприязнь тех, с кем делила мир внутри ограды, осела на душе, как пепельная пыль.

– Зависть – предвестница раздора, раздор – отец злобы, злоба – мать ненависти, а ненависть оголяет суть и показывает, каковы мы есть, – сказал Пехт и снова странно смотрел, как тогда, когда говорил со мной про свет.

Я снова молчала. Честные вещи и слова часто безжалостны и так же часто вызывают неприязнь. И мне не нравилось то, как темный смотрел, и то, что он сказал, поэтому я ускорила шаг и спряталась от него, отгородилась мобилем.

Столько ждать возможности поговорить и выйти, чтобы желать остаться в одиночестве...

Я вжалась лопатками в корпус мобиля, чувствуя, как внутри меня что-то ломается, и из этих кусков складывается другое, чужое, а мне не хочется быть этим, мне хочется, чтобы солнце утром щекотало затылок, чтобы слышно было, как мама и Нежа возятся на кухне, как стучит в пристройке, звонко ударяя по наковальне, отец. Этот звон не дает спать, потому что Юрай снова дверь не закрыл, и со двора – запах яблок. Живой. А здесь даже деревья как мертвые, и серое всё, или красное, как старая кровь, и даже подушки, чтобы спрятаться, нет.

Отпустите... Отпустите... Отпустителайтеуйти...

Прикушенная, чтобы не в голос рыдать, губа ныла. Я натянула рукав свитера на кисть, и стирая свою слабость и беспомощность. Некому меня здесь жалеть. И не надо.

– Нена... нави... ненавижу, – шепотом, на пробу произнесла я. Чувство было новое, а слово цеплялось, язык от него жгло и сердце, но слезы перестали течь.

Пехт явился, будто специально ждал, когда у меня отболит. Стоял поодаль, сутулившись и сунув руки в карманы куртки. Отросшие волосы, приподнятые грубым воротником, топорщились перьями. Всё верно, мы рождaемся одни, одни уходим, и боль у каждого своя. Никому лишней не нужно.

Мобили расположились на широкой проплешине без всякого порядка. Заинтересовавшая меня в прошлый раз платформа была не видна. Гудели вешки периметра, вдоль него и между мобилями болтались охранники, словно тоже прогуливались, а не работу выполняли. Сквозь вяло колышущиеся ветви проглядывал край солнца. Оно клонилось вниз, наливаясь багровым.

– Ты… Давай на ту сторону, где вход, – не слишком внятно, чуть глотая окончания, сказал темный и перекатил что-то во рту.

Тоска уходила из глаз, Пехт перестал сутулиться и будто заставлял себя двигаться и говорить медленнее, чем ему бы хотелось. Короткие ресницы приопущенных век вздрагивали. И внутри у него тоже вздрагивало. Тянуло, вибрировало, как зажатая в ладони травинка, дунешь и… Если есть звук у тишины, как тот, что мне слышался из щели тента, почему бы не быть звуку у напряженного ожидания?

– Идем. Ко входу.

Шагнул, чтобы поторопить, потянулся, и у меня волоски на руках вздыбились.

– Что происходит, нэр Пехт?

– Ничего. Ничего тако…

Все вокруг замерло, мир сделался стеклянно-хрупким. Из-под ресниц темного кольнуло зеленью, и прежде, чем я сумела понять, что происходит, он ударил под колени и больно толкнул, пихая под днище мобиля.

– Лезь! – рявкнул он, нагнувшись ко мне. Сквозь кожу зеленоватыми абрисами проступал контур черепа, больше похожего на птичий, чем человеческий. – На ту сторону! Ну!

Выпрямился, и почти тут же по глазам ударило ослепительно изумрудной вспышкой. Я зажмурилась, спрятала лицо в плечо, но подвижные, похожие на пауков знаки магического щита будто отпечатались на изнанке век. Снова полыхнуло, мобиль дернулся, колкие разряды молний прошили пыль, сбивая ее в хлопающие комки, по гравиподушкам, удерживавшая мобиль над землей, замерцала, загудела прерывисто.

Я прижалась к земле в ужасе, что сейчас вся эта груда железа и пласта рухнет мне на голову. Когда вспыхнуло снова и снова качнулся мобиль, я дернулась и, извиваясь ящеркой, упираясь локтями и коленями, чувствую, как щиплет затылок и макушку от низко осевшего гравиполя, поползла.

Свитер задрался, и под него, и под пояс штанов набилось пыли. Глаза резало, и я старалась не моргать. Четыре шага от задней части мобиля до двери и два с половиной поперек, а ползти долго, потому что страшно. И что страшнее: что тебя придавит, или выбраться наружу, где воют, хрипят и кричат, где мечутся вспышки и молнии в клубах пыли, и где чьи-то ноги, лапы и суставчатые опоры мессят то, во что превращается пепел, если его хорошо пролить… чем-нибудь. Не важно чем, лишь бы текло. Всё равно всё станет грязью, бурой и липкой, как убивающий волю страх.

– Мамочка… Мама… Па… Братик… Силы вечные, свет хранящие… Кто-нибудь…

От шепота пыль перед лицом вспархивала, липла к лицу, скрипела на зубах и драла в горле и носу. Я по чуточке подтаскивала себя ближе ко входу, чтоб, если высочить, сразу дверь на себя дернуть и внутрь, как Пехт велел. Но тело от страха становилось тяжелым и вялым, а сил во мне – всё меньше.

Случилось сразу.

Падальный пес, страшный, ободранный, бросился под днище с той стороны, откуда я ползла, оголяя клыки и черные десны, скребя горбатым загривком по днищу и не обращая внимания, как расползается и дымит вонючая шерсть, обожженная гравиполем, тянулся к моим ногам, и малости не хватало.

Чей-то удар дернул мобиль назад с такой силой, что часть меня оказалась снаружи, пса придавило, он визжал, а я теперь была вне укрытия. И в ушах звон вместо звуков, только…

«Вставай! Проспишь свой лучший день. Вот-вот явится по твою пропащую душу», – кричал мне мертвый брат будто сквозь подушку, но не это вывело меня из ступора. Я почувствовала, как под руку протекло холодное, липкое, дернулась щою, по сверху, разбрызгивая месиво, что-то прыгнуло, корявые пальцы сгребли за куртку и дернули вверх.

– Попалась, мякотка, – обдавая вонью, просипел мехлюд.

Половина его лица была железной маской в хлопьях ржавчины, в глазнице подергивался взор с синей светсферой, из-под маски в горло, как жирные черви, тянулись, пульсируя, трубки. Из мест, где неживое соединилось с плотью, сочилось зеленоватой сукровицей и черной жижей, а из спины паучьими лапами торчали манипуляторы, между которыми искрило поле щита.

Я хрипела, вытягивалась, дергала ногами, тщетно пытаясь нащупать под собой опору, воротник свитера удавкой стискивал горло. Сознание мутилось.

«Где твои крылья, Анеле?» – кричал сквозь туман и пламя Юрай и протягивал на ладони тлеющее по краям серебряное перо.

– Тепленькая, – проскрежетал мех, выпростал длинный синеватый язык и потянулся к лицу.

Воздух дрогнул, вскрикивая от пронесшегося серебряного росчерка. Мои распахнутые глаза обожгло холодом и светом, а меня саму отшвырнуло назад, вцеплявшись спиной, всем телом в мобиль.

Я, полуослепшая, полуоглохшая, съехала по стенке и так и осталась стоять, раскинув руки и растропырив пальцы, прижимая ладони к корпусу мобиля.

Мех дернул брызжущим обрубком, собираясь развернуться, отсюда, где прежде была кисть, змей вытягивалась шипастая плеть, треща энергетическими разрядами. В другой руке, в клетке скрюченных пальцев, зрел колючий багровый сгусток. Щит за спиной налился гнилостно-рыжим, но снова сверкнуло.

Стремительная, словно растянутая в пространстве серебристоволосая крылатая фигура, очерченная золотым ореолом, обогнула мехлюда. Слепяще белое крыло развернулось, перья свернули острыми кромками лезвий и пронзили наискось, распахивая тело от бедра до плеча.

В тот же миг меня, как из душа, окатило липким и горячим.

Я успела моргнуть, увидеть, как мех, кашляя черной жижей, пытается собрать разъезжающееся, разваливающееся туловище. Потом со лба потекло, я поняла, что по мне течет, стиснула веки и зубы и…

– М-м-м…

Я была в этом вся! Целиком!

Меня затрясло.

И тут откуда-то взялся Пехт.

Как я его узнала? Может, благодаря изумрудным знакам, что отпечатались на изнанке век, или потому что в серой мгле закрытых глаз мне привиделся силуэт с птичьим черепом и костистыми руками, поросшими враньим пером. Я откуда-то знала, что это именно Пехт и что он где-то еще именно вот такой.

Темный отлепил меня от мобиля, проволок с полметра, открыл дверцу и толкнул внутрь.

7

– Ма... Ма... – рвалось изнутри, я давила на панель в душе скользкой рукой, размазывая красно-бурую жижу по стене, но три минуты вышли, а с меня все еще текло таким же красно-бурым, по лицу, волосам.... – Ма... Ма...

Я боялась вдохнуть, потому что это попадет внутрь вместе с воздухом, которого становилось все меньше, а воды больше не было.

– Ма...

– Бездна, – ругнулся вломившийся в уборную Пехт. Выдрал заклепку на рукаве, оголил запястье с полосой браслета и приложил к панели.

Тут же хлынуло во все стороны, разлетаясь по стенам. Красные ручьи побежали по полу, собираясь у порожка, потому что темный заступил ногами на паз контура и ширма душа не закрылась, только гудела и щелкала. А красное все текло и текло.

Стоя под душем вместе со мной, Пехт содрал с меня куртку, а свитер, недолго думая, разорвал. Ткань раздалась наискось, я снова вспомнила, как мех пытался стянуть соскальзывающими руками расползающийся торс. Меня стошнило.

В глазах сделалось темно, от того что я никак не могла вдохнуть, так свело все внутри, а Пехт, не давший мне свалиться, встряхивал, дергал, тормошил, и орал в лицо:

– Попало? Кровью в рот попало? В глаза? Ну!?.

– М-м-м… Не-е-е…

– Ранило? Где болит? – Надсаженный скрипящий голос ввинчивался в уши.

– Ды… дышать… – просипела я и осела, повиснув тряпичной куклой.

– Глядь, – брякнул Пехт, хватая меня крепче.

Вздернул, прижал, задрал подбородок твердой горячей рукой, в нос тут же налило воды, а темный сдавил свербящий нос и сильно и резко дунул мне в рот.

Воздух пошел носом вместе с водой и слезами, а внутрь – нет. Я захрипела, и тогда Пехт ударил проклятием по панели. Сверкнуло, в меня будто сотня иголок вонзилась разом, повалил едкий дым, завыло…

* * *

Вода больше не текла. Было оглушительно тихо и кто-то другой… Он держал меня, и не было муки слаще, чем задыхаться в его руках.

– Пехт, вон пошел. – И мне, Голосом: “Открой глаза”.

Открыла и утонула в серебре с алыми брызгами.

“Смотри.”

Смотрю… Большего и не надо. Даже дышать.

“Дыши.”

Дышу… Вдохнула и ничего. Ничего не вышло. Серебро его глаз меркнет, скоро совсем не останется, только багровая темнота. И голос. Два голоса.

– Еще раз. Со мной. Дыши.

И не было муки горше, потому что он…

– Теперь сама.

…отвел взгляд.

А я дышала влагой, едким дымом, что все еще сочился из разбитой панели, но лучше дым, чем вонь того, что было на мне прежде. Воды на полу, грязной, бурой, мутной, натекло почти по щиколотку, она втягивалась медленно, наверное, отверстия слива в углу для душа забило.

Брызги и потеки были везде. На нетленном тоже. Подсохшие еще до того, как он сюда вошел. И теперь все это поплыло…

Снова спазмом сдавило горло…

“Спи.”

…и отпустило.

Я будто в колыбели. В гамаке под яблоней. Солнце светит сквозь ветки, подмигивает лазурь, блики скользят по лицу, теплые, гладят… Мне щекотно. Я прячусь под плоской подушкой, набитой шуршащей шелухой, и голоса звучат глухо, издалека, ненастоящие.

– Пехт! На корм пущу… Почему она голая?

– В кровище вся была и в го… грязная, нетленный. Вы когда меха распи… половинили, на нее всё и хлопнуло. Там на мобиле до сих пор картинка де… декоративная в полборта. Крылышки, глядь. И сами вон весь в киш…

– Пехт, – оборвал его илфирин.

– Простите, хэлль, нервы, – повинился темный. – Э-з-э…

– Что?

– Грязно тут. Из уборной натекло, а мы по боксу разнесли. Натоптали. Прибрать бы...

– Вот и приберешь.

Пауза.

Картинки вспышками, будто книгу листаешь быстро-быстро, страницы с текстом мельтешат, и вдруг...

Нетленный ко мне спиной, голой, на коже странный знаки, как куски мозаики, осколки, перья, волосы влажные, на конце пряди набухла капля, упала в ложбинку позвоночника и скатилась, закованная в серебро рука повисла плетью.

Пехт лицом. Осунувшийся, страшный, в мокрой одежде, глаза в темных кругах наглые, руку приподнял, и в ней что-то собирается из мерцающих зеленоватых нитей.

– Руками. Пехт.

– Да, нетлен… А она точно спит?

Над плечом блеснуло серебро глаз. Когтистые пальцы шевельнулись.

Навстречу.

Солнце коснулось моей руки, пробралось под подушку, и я прижала, спрятала его, как прятала подарки брата. Так надежнее. Теперь не потеряется.

Сон укрыл мягким темным плащом с запахом прохлады и первых, растущих прямо сквозь снег, цветов.

* * *

Запах все еще щекотал нос, а солнце куда-то делось из-под подушки. Наверное, переплавилось в тепло, которого было полно в моем сне. Кто-то копошился рядом, сопя, влажно шурша и поругиваясь. Я открыла глаза.

Подушка оказалась свернутым черным плащом, на мне была простынь, Пехт, сидя на корточках, возил по полу полотенцем. Еще одно полотенце свисало с края емкости, в котором я опознала пластовый контейнер из шкафчика под умывальником, где хранились шампуни и мыло. Контейнер стоял чуть позади Пехта, сквозь тонкую стенку просвечивала вода, заполняющая импровизированное ведро почти до верха.

– Утро?

Пехт дернулся, припал на колено, задел ногой контейнер. Плюхнуло. Потекло.

– Глядь… Гадство.

Темный шлепнул полотенце на пол, проводил глазами юркие ручейки и посмотрел на меня. Глаза были серые. Уставшие потому что. Морщины тонкой сеткой разбегались от покрасневших век. Взгляд все равно как у врана – будто по дну шершавой ложкой скребет. Да еще и с укоризной. А в бровях волоски седые, оказывается, есть, и среди ресниц. Торчат иголками.

– Утро уже? – снова спросила я, приподнимаясь и подтягивая простынь повыше, ведь на мне только белье.

– Утро? Может и утро. Я уже с час вожусь. Как хэлль ушел. Сначала выгнал меня в коридор, а сам тут сидел. Прямо на полу. Страшный, словно бездный грех, и с изумлением во весь свой нетленный лик, потому что ты его за пальцы взяла, за те, что в панцире, руку к себе притянула и под плащ, на котором головой лежала, спрятала. Спала, улыбалась и держала так.

– Что в ней такого особенного?

– Ничего особенного. Совершенно. Ровным счетом ничего и свет. В этом совершенство.

– Ничего не понял.

– Все ты понял. Проваливай. В душевой прибери и почини, что сломал. Здесь потом все вымоешь. После.

– После чего?

– Пехт. В этот раз ты наглее, чем обычно. Следующий мой караван уйдет без тебя.

– Ваша воля, хэлль.

Вряд ли я могла слышать разговор, пока спала. Приснилось?

Я держала его за руку!

Тело пробило дрожью, и Пехт заметил. Потянулся, щелкнул зажимами на стене, откинул койку напротив, сдернул одеяло и бросил мне.

– Зачем?

– Ты дрожишь. Здесь прохладно. Обогрев иногда отключается. Кажется, я напортачил со схемой распределения и подачи, когда чинил панель в уборной.

Темный сел на койку, уперся локтями в бедра и свесил руки вовнутрь. Нахохлился. Волосы упали на лоб, и тени под глазами сделалиcь еще чернее. В зрачках тускло тлело зеленым.

– Видела меня? С изнанки?

– Видела, – созналась я. – Страшно. Похоже на вранний скелет. Все темные такие?

– Все темные разные. Когда мы приходим к Матери, мы отдаем часть себя, – говорил он. – Три дара: суть, кровь и плоть. А Она возвращает. И мы меняемся.

– Что отдали вы, мастер Пехт?

– Левую лопатку, немного крови и ветер под крыльями. Я ведьмин, когда-то был. Ведьмины могут ненадолго становиться птицей. Это часть сути. Теперь – нет. Теперь у меня только тьма. Много. Она щедра с теми, кто щедр с Ней.

– Но я же видела вас с изнанки. Там были крылья.

– Ты видела то, что от них осталось – скелет.

Пехт дернул пяткой, под ботинком хлопнуло. Темный процедил сквозь зубы гадкое слово, с тоской и раздражением посмотрел на валяющееся на полу мокрое, грязное полотенце, потом куда-то в угол под потолок. Хмыкнул. Встал. Отщелкнул еще одну койку, верхнюю над той, на которой только что сидел, снял с нее одеяло и тоже бросил мне.

– Холодно, – напомнил он, ухмыльнулся, в темных глазах зажглось по искре.

Теперь я была как капуста, а Пехт уселся обратно на койку, поглубже, пальцы рогульками вывернул, растекавшаяся по полу грязная вода и та, что впиталась в полотенце, так же быстро, как разбегалась, потянулась обратно к контейнеру. Полотенце тоже поволоклось, снулым ползнем, которым меня Юрай дразнил, когда я копошилась и медлила. Затем пальцы темного свернулись иначе, раз, другой, мокрые пятна изошли паром, а оставшаяся пыль брызнула по углам.

– Здесь визор, – догадалась я и покраснела.

В двух дополнительных одеялах стало жарко, как у камина.

Вот я глупь. Могла бы и раньше понять, что за боксом, в котором везут что-то ценное, можно и нужно наблюдать не только снаружи.

– Здесь только глаз, а не полный визор. Это не самый новый бокс. Картинка есть, звука нет. А если койку вот так опустить, то под ней не видно. Ты лучше ляг и глаза закрой, будто спишь. Спрашивать можно и так. Тебе ведь хочется? Спрашивай.

– У вас нет лопатки?

Темный дернулся, коротко почти беззвучно рассмеявшись:

– Ребенок… Есть у меня лопатка. Только теперь она навроде клинка, которым вам на отборе руки режут.

– Из железа? Как у мехов? – Теперь я не жалела, что на мне столько одеял, только все равно сделалось зябко.

– Вроде того. Но иначе.

Пехт опирался спиной о стену, прячась лицом и плечами в тени, которую отбрасывала верхняя койка. Собственная тень Пехта была бледнее этой и будто дрожала, как птичьи перья, когда их ерошит ветер.

– Вы бы тоже поспали, мастер Пехт. Серый весь, – предложила я, ложась, но глаз не закрыла. – Спите. Прямо тут. Я разбужу, когда рассветет.

– Я не сплю в пустошах. Никто из конвоя не спит. Просто мы задержались. Но скоро будем на месте.

– Когда?

– Через день.

8

Теперь, когда я лежала, Пехт был виден мне весь, но верхняя часть лица так и осталась в тени. Он снова словно поскрипывал и шуршал изнутри, даже когда молчал. И кажется, закрыл глаза. Как можно не спать столько времени?

– Это все вопросы? – заговорил темный. – Думал, устану отвечать.

Я пробралась ладонью под скомканный плащ, устраиваясь поудобнее, будто и правда собиралась уснуть. Вопросов было так много, что я никак не могла выбрать.

– Спроси первое, что придет в голову, – предложил темный, словно понял причину моего замешательства.

– Первое – от сердца.

– Даже… ненависть?

– Ненависть всегда от сердца.

– Вы снова говорите странное, мастер Пехт. И ждете, что я пойму и отвечу, но я не понимаю.

– Ты первая начала, – скрипнул, растягивая губы Пехт. – О свете, который есть у всех, но не каждому виден. Это из текста Посвящения Тьме. Так верные Ей узнают друг друга. Но я уже понял, что ты не такая. Возможно, твой брат был одним из…