Текст книги "Ненависть и свет между нами (СИ)"

Автор книги: Мара Вересень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Я поборола желание сунуть палец в рот, как делала в детстве, прижала его внутрь, в кулак. Тонкий порез саднил.

– Она тоже порезалась, – сказала Лотте, которая устроилась на ступеньках ведущей наверх спиральной лестницы.

– Кто?

– Кио. Пришла сюда от скуки, наверное, но я не хотела с ней говорить, поднялась наверх. Она заинтересовалась оставленной книгой, слушала, листала, затем хмыкнула и ушла. Вы похожи. Но ты настоящая, а она… отражение в темном стекле. Однажды я видела, как нетленный смотрел на нее. Словно слышал мелодию, которую хотел вспомнить, но едва Кио обернулась, всё исчезло.

– Может быть… Может быть, он знал кого-то похожего на нее…

– Или на тебя.

– …и не оставил воспоминаний, когда ложился в колыбель, но я читала, что самые сильные эм-образы оставляют следы даже после полного стирания, – продолжила я прежде, чем слова Лотте обрели смысл, и ошеломленно замолчала.

– Твой порез. Его нужно обработать, а здесь нет аптечки.

Аптечка!

Я бежала. От движения закрыло сильнее, рана оказалась глубже, чем я думала. Испачкала кровью панель на двери, оставив смазанный отпечаток ладони… Я думала, что потеряла. Думала, что обронила в одной из комнат, а служанка случайно выбросила и соврала, что не видела, боясь наказания, или что Кио, которая как-то отпирает мою дверь, нашла и… не знаю. Все равно. Потому что саму аптечку я не пересматривала, когда искала пропажу.

Футляр оказался там. В одной из пустующих ячеек. В ванной снова был кавардак, а я трясущимися руками открыла крышку, испачкав кровью и ее. Браслет с камешком и эмфон были на месте.

При прикосновении клипса эмфона запульсировала, подавая сигнал о пропущенном вызове, и тут же завибрировала новым.

Я запаниковала, едва не уронила алмазную каплю, пока надела, пальцы скользили. Я боялась, что не успею ответить.

С ученического эмфона можно только принять входящий вызов и позвонить в службу спасения. В нем нет вирт-панели, чтобы набрать код другого пользователя, его нельзя интегрировать с ИД-браслетом…

Я успела.

– Стрекоза… Это ты. Ты есть. – У него голос срывался, когда я ответила. – Страшное дело, я испугался за тебя до икоты. Сон видел, как ты с башни летишь или с моста… Падаешь… Набирал. Не отвечала. Чуть не поседел. – Он шумно выдохнул, вздохнул, выдохнул снова. – Ты в порядке?

– В порядке.

– Не верю. Я должен видеть, что ты – это ты, живая и теплая, а не набор звуков. Придешь? К фонтану? Я буду ждать. Каждый день, начиная с сегодня, ровно два часа после полудня. Пока не придешь.

– Мор…

Но он уже отключился. Чтобы не лишать себя надежды, что я приду. И чтобы меня этой надежды не лишать. Откуда он знал? Как понял? За три встречи, одна из которых совершенная случайность?

8

Я вряд ли бы решилась на подобное, будь Эф-Феррат в Чертоге, но его не было. Как не было прямого запрета выходить. Так я говорила себе, когда села в отвезший меня к подъёмнику мобиль. Он оказался красным, как тот, которым часто пользуется нетленный, и на какое-то мгновение я струсила, но не отступилась.

У подъёмника собралась небольшая толпа. Две из четырёх кабин не работали, пришлось ждать. Меня вновь одолели сомнения. И чем дольше ждала, тем больше сомневалась. Красные мобили попадались на глаза с завидным постоянством, кто-то в толпе ожидающих назвал имя нетленного. Не только его, но... Бывало в детстве, когда я скрывала последствия шалостей, в каждой сказанной фразе и в каждом действии мне слышался и виделся упрек до тех пор, пока я не признавалась.

Мне казалось, что на меня смотрят с осуждением и неприязнью. Я вертела полоску ид-браслета на запястье, дергала себя за рукава, поправляла воротник и волосы, уложенные в простую прическу. Прошлась взад-вперед, нервно поведя плечами – ощущение взгляда в спину появлялось вновь, стоило остановиться.

«Сон видел, как ты... с моста падаешь. Буду ждать, пока не придешь», – звучал голос Мориона, и я принималась рассказывать.

«Опасное любопытство, Анеле... Воздержись от прогулок», – тут же подключалась другой, и я замирала.

«Всегда кого-то наказывают», – влезла третья.

Я развернулась спиной к подъёмнику с намерением покинуть площадку, и тут пришла одна из кабин.

Солнца не было, и не было радуг у фонтанов, а Морион был. Он, сутулившись и сунув руки в карманы, смотрел в воду. Собравшийся за спиной длинный тёмный пиджак был похож на хвост, а торчащие в стороны локти – на приподнятые крылья. Будто ворон у колодца.

– Пришла...

У меня сердце оборвалось, так он это сказал и так при этом посмотрел. А я – будто во сне на одном краю пролома, и прыгнуть нужно. Или преодолеть несколько шагов до него.

Он прыгнул первым. Три шага. Мой был четвёртый.

Обнял одной рукой. Мокрый. Морось от фонтана осела на одежде. Пальцы ледяные, глаза больные, тусклые, а из них тепло. От груди тоже тепло. И стучит.

– Пришла, – сказала я.

– Хорошо. Это хорошо, – шуршал голосом в макушку, улыбался даже, а я точно так же, как знала, что Эф-Феррата нет в Чертоге, понимала – самому себе врет. Уверенно, мастерски, привычно. – Я устал, стрекоза.

– Тогда я пойду.

– Нет, – меня придавило к груди сильнее, пальцы напряглись, дернись – не вырвешься. – Нет. Не сейчас. Прошу. Хочешь, погуляем здесь, или... Я бы тебя к себе позвал. Как друга. Столько живу, а друзей нет, одни... контакты.

В пряной горечи сквозило запахом лимонной воды.

– Недолго.

– Хорошо.

Гудела кабина подъёмника, на мне был его длинный пиджак, а сама я сидела у него на руках, только не Морион меня держал, а я его. Даже когда он в парке меня обнимал. Так я слышала.

Он был бледный. Смахнул испарину со лба, потом потянулся к внутреннему карману пиджака, что был на мне, и передумал.

Наконец вышли. Платформа была та же, с которой я как-то потерялась. И рынок был.

Мы спускались по лестнице, Мор обнимал меня одной рукой и шел так, чтобы я была чуть впереди.

– У тебя ведь нет при себе мигов? Только браслет? На рынке полно ловкачей. Мы насквозь пройдем, а потом я мобиль вызову. Нужно было выйти из кабины раньше, на уровень. Это шестой, конечная, а я живу на четвертом. Стой...

Мы уже спустились, Мор бросил монетку тощей девчонке с большим тюком за спиной и сдернул у нее с локтя окрашенный в синее и золотое платок. Ловко свернул мне волосы и обмотал тканью, оставив концы свисать на спину.

– Небольшая маскировка, стрекоза. Твои волосы слишком шикарные для этого места. Платье тоже, так что мой пиджак не снимай. И не расстёгивай, даже если жарко станет. Моя одежда на тебе как печать принадлежности. Поняла? Смотреть можно, трогать нельзя.

Я поняла. Как и то, почему он на меня в первый раз свою куртку надел.

– Выше нос.

Морион перестал сутулиться, морок на его коже таял, проступали линии тьма-вязи. Подвернутые рукава и расстёгнутый жилет, открывающий ремень с массивной шипастой пряжкой, превратили Мора из приличного жителя Центра, каким он выглядел в парке, в нижнике.

Одна рука лежала на моем плече, вторая была нагло сунута в карман штанов большим пальцем наружу. Из-под рубашки мелькали жутковатые кудлоны. Глаза мерцали синими искрами. Заносчивая ухмылка делала бледное лицо Хо-Лайне пугающе неприятным. Я старалась не обращать внимания, я видела его другим.

Которое же из лиц настоящее? Или они оба маскировка?

Здесь было шумно. Мор, чтобы сказать мне что-то, наклонялся к уху. И людей было много. Очень. Они постоянно перемещались. На уровнях Неба на улицах почти никого, разве что у Школы. В Центре бывает многолюдно в Галерее или у других мест развлечений, но все держат дистанцию. Толкаться вот так, впритирку друг к другу... И это при том, что здесь много больных тленом?..

Кричащая, вычурная, вульгарная одежда и откровенное тряпье, рисунки на лицах, серьги в странных местах, импланты, которые не просто не скрывают, а наоборот выставляют напоказ...

Нас с Морионом толпа обтекала. Это была заслуга Хо-Лайне. Я иногда замечала других, которых так же старались обходить. И тех, кто прятался сам. В тени палаток, за ящиками утилизаторов, крошился в мусоре.

Странная гремящая музыка, странная еда прямо с дымящихся паром и откровенно попахивающих несвежим мобильных прилавков. Попрошайки, что клянчат объедки. Дети с повадками падальных псов. Липкие взгляды. Пустовест, от которого сначала режет глаза, а потом привыкаешь, но от него всё кажется угловатым…

Тогда откуда это?

Сначала я услышала стеклянный звук, затем что-то блеснуло, рассыпав пригоршню цветных бликов по тенту прогремевшей рядом тележки.

Рука Мориона соскользнула с плеча, а я уже стояла возле палатки. Вход перегороживал узкий складной прилавок, за которым сидела грузная женщина с коротко стриженными волосами. У не был нездоровый, в позелень, цвет лица. Здесь здоровый цвет лица редкость, разве что на верхних уровнях Низа. Зеленых мне еще видеть не приходилось. Как прежде не приходилось видеть плетенок, очень похожих на те, что делала я сама в Идир. Не эти ли поделки заставили меня сойти с платформы в толчено и потеряться, чтобы встретить Мориона?

Целительница в Идире назвала мое рукотворчество обратными кругами, но то, что делала я, отличалось от увиденного, будто отражение в зеркале, хотя и нити, и обод из... не знаю из чего, и цветные стекляшки присутствовали, звенели, если женщина, шевелясь, задевая одну из подпорок, между которыми был натянут шпагат с поделками.

– Что это?

– Ловцы света, – приподняла тяжелую бровь нижница, упираясь мускулистыми руками в колени, будто собиралась встать.

– Зачем?

– Свет ловить, – сомнения в моих умственных способностях ясно читались на низком лбу.

– Но ведь здесь нет света.

– Точно, – сказала она и вдруг басовито рассмеялась, всколыхнувшись своим большим телом. – Нечего здесь ловить.

– Зачем тогда?

– А зачем подошла, светлячок?

Глаза смотрели цепко. Сколько здесь еще таких цепких глаз? А моя рука уже поймала ближайшую подвеску.

– Понравилось? За два мига отдам. Мертвые же. Только и могут, что звенеть да пустосвет пускать.

Она выпростала ногу в расхлябанном ботинке и толкнула стойку. Подвески вскрикнули, ударяясь одна о другую. Та, что я держала, вывернулась из пальцев, в глаза ударил блик.

Отозвалось. Вспыхнуло.

Сверкающий дождь. Оборванный аккорд. Мелодия без начала и конца длилась…

Кто-то поймал паутину сачком, вместе с утренней росой, рассветом, птичьими трелями, вплел в ободки и развесил на бечевках. Ветер гудел в тонких трубочках, перестукивал подвесками, рассыпая хрустальный звон и стаи радужных бликов. Солнце играло на гранях музыку света, дразнило осязаемой красотой. Вот-вот и поймаешь пробравшиеся под кожу звонкие искры, щиплющие внутри, как пузырьки лимонада.

– Это что это такое вон то там?

– Это ловец света. Орочий оберег.

– Разве можно свет поймать?

– Ты же его видишь? Выходит, можно. А удержит не каждый. Идем, Эленар…

Повело…

– Эленар, смотри на меня…

Меня поймали за руки, и я легла спиной на синюю звезду, чтобы отдать себя. По договору.

Я чувствовала жадные взгляды на влажной коже. Они мешали дышать. И запах. У каждого – свой. Полынь и мед, можжевельник и вишня, перец и яблоко…

Лимонная карамель…

На плечо легла рука.

– Просил же… Вот бедовая.

– Хо-Лайне, – лукаво пробасила хозяйка палатки. – А я думаю, чья такая?

– Ма Гойца, светлый день, ты нас тут не видела, особенно ее, – Морион бросил на прилавок несколько монет, которые женщина тут же прижала ладонью.

– Щедро, да только видели уже…

Мне, прижатой спиной к Мориону, была видна лишь часть улицы, заставленной палатками. А улица менялась. Исчезали угловатые тени, наливались теплом стеклянные груши свет-сфер, стихли вопли и грубый смех. Люди улыбались. Люди слушали тишину, радужный аккорд, раскатившийся от палатки с плетенками.

Оборванный ребенок в пятнах тлена поймал на ладонь теплый блик, и пятна светлели. Ребенок не понимал, он трогал ладонь языком и прикладывал к ней уже чистую щеку.

Отозвалось. Обожгло.

– Так просто? Так мало? Мор… Почему? Я едва дышала, настолько тяжелым было открывшееся мне.

Вокруг нас заплясали колкие черные мошки, заворачивались бутоном лепестки мороков. Хо-Лайне, оглядываясь, быстро вел меня прочь. Нырнул в закоулок, еще в один, грязнее и темнее предыдущего. Какие-то тени шарахнулись по сторонам. Поворот, пинок ногой в облезлую ржавую перегородку и снова улица.

В глазах Хо-Лайне таяли синие блики, тьма-вязь вальяжно отползала со щек на шею, прячась под волосами и воротником.

– Молчи, прошу, еще немного…

Опустился мобиль. Водитель равнодушно скользнул по мне взглядом, его больше интересовали миги в руке Мориона.

Из мобиля Мор меня вывел и дальше нес на руках. Подъезд, клетка подъёмника, дверь, кресло, стакан с водой… Разлила, на красном ковре темные пятна, на моих руках тоже пятна. От пальцев Мориона.

Снова поймал. Смял ладони в своих – только кончики пальцев торчат.

– Зачем, глупая? Зачем светом делилась? Не смей. Никогда. Здесь. Никто не должен видеть. Поняла? Поняла?!

– А зачем ты… отвёл меня туда? – От сдерживаемых рыданий болело в груди, голос срывался, и я то сипела, то вскрикивала. – Эти дети. Все эти люди… Зачем? Мы могли пойти в сторону от рынка! Могли! А ты повел туда! Так страшно, так безумно страшно… И я знала, что так, но знать – одно, а когда…

Хо-Лайне сидел передо мной на коленях, встрепанный, бледный, с больными глазами…

– Ты должна была увидеть, как живут, когда света больше нет, – сказал он. – А теперь я попрошу у тебя кое-что.

Я вырвала свои ладони, закрывала уши, глаза, прятала лицо, слезы текли по рукам. Он привстал, прислонился лбом с другой стороны моей ненадежной преграды, стянул резко пахнущий дешевой краской платок, гладил по волосам и плечам, целовал лоб и мокрый подбородок и шептал, шептал-говорил-звучал, и мне было не спрятаться, потому что я слышала не только его голос.

– Послушай. Просто послушай. Есть люди. Группа людей. Которым не все равно. Которые хотят, чтобы все жили, а не только Небо, нетленные и те, кто им лижет… Кто им служит. У нас есть план. Но он ничего не стоит без помощи кого-то сверху, кого-то, кто близок к илфирин так же, как близка ты. Я прошу не для себя. Я просто хочу, чтобы свет почаще доставал до дна.

ГРАНИ. Кио

Это того стоило. Стоило следить за выскочкой столько дней.

В предыдущий раз Кио упустила момент, когда Анелe покинула Чертог, но в этот раз получилось. Безголовая вызвала мобиль с терминала общей сети. Безголовая, потому что точка прибытия осталась в базе и потому что можно было просто взять мобиль со стоянки транспортного уровня Чертога. Кио поступила именно так. Выбрала красный, похожий на мобиль нетленного. Забавно, что тот, что прибыл за выскочкой, тоже был красным.

А она нервничала. Чувствовала, как Кио смотрит? Кио уверенно училась и скрывать себя умела, но Анелe была сильнее, и это бесило. Еще больше бесило, как Эф-Феррат смотрел на нее в тот вечер. Забавная шутка вышла, полезная, но не веселая. Он. Ее. Утешал. Ладно... Пусть... Жалкие поскребыши. Пусть достанутся убогим. Он скоро наиграется.

Мобиль пришлось оставить. И влезть в кабину подъемника вместе с толпой. Кио не любила толпу и ограниченные пространства, особенно когда в тесных комнатах битком. Зато Анелe ее не видела, хотя они совсем рядом были.

Дальше – парк у башни Хэлль.

В парке много открытых мест, но и спрятаться есть где. Только не обязательно. Анелe по-прежнему ничего вокруг не замечала. А уж когда добежала до фонтанов, подавно перестала.

Кио видела такое только в визоре, в сете-сериях: влюбленные в водяных брызгах. Он – суровый, с бледным лицом, заговорщик-темный в строгом костюме, она – хрупкая девушка-светлячок, принадлежащая кому-нибудь, да хоть илфирин, или общественному центру, так трагичнее. Тайная встреча, объятия, она сияет едва-едва, будто из последних сил сдерживается. Вспышка, и брызги воды превращаются в радуги...

Было. Всё было. И темный с Низа, и радуги. Чуть позже.

Кио едва успела втиснуться в кабину подъемника перед тем, как створки закрылись, когда эти двое вошли. Ее снова не заметили, хотя наряда было меньше. Она просто отвернулась к ним спиной.

Гладкая панель обшивки, темнеющая до черноты, когда подъемник пересекал технические межуровни, слайдами отражала этих двоих, и зависть, которую Кио любила по отношению к себе, теперь душила ее саму, и это ей совсем-совсем не нравилось. Выскочка, едва появившись в Чертоге, мало того что претендовала на ее положение, так еще и юношескую мечту об опасной, жаркой, запретной любви умудрилась заполучить.

Ненавижу... Ненавижу... Мелкая пронырливая дрянь...

Кио заставила себя успокоиться. Слишком сильные эмоции, а весь свет и вся ненависть принадлежат ему, и сама Кио принадлежит. Поэтому она просто обязана проследить, чтобы вещь нетленного не раздаривала себя грязным донкам. Ведь так?

На вонючем рынке у платформы подъемника достаточно было держаться в паре-тройке метров позади, немного сил, и взгляды скользят мимо.

Идиотка... Анелe – безмозглая идиотка! Делиться на рынке с этим отребьем, как с ним! Свет и тепло, а не только свет, который они все оставляют в накопителях! О... Она и правда очень сильна. И самa себе яму роет. Осталось выждать, когда подойдет к краю, чтобы легонько толкнуть в пропасть, из которой ей...

– Волшебно... Очень смело... Очень глупо... То, на что мы смотрим, и твое здесь присутствие в том числе. Сначала я решил, что ты мельда из «Ясвет», а потом увидел это.

Пальцы, твердые, словно камень, и такие же тяжеловесные, но не грубые, легли на шею, очертили часть плеча, слегка опустившись к лопатке. Кио чувствовала их путь, как медленные движения ангo, каменной змеи, неспешной в спокойном состоянии и молниеносно бросающейся на добычу.

– Это моя игра, ясная, – шелестел голос, прямо как чешуйки, когда анго ползет по камням, невидимая глазу, потому что умеет менять цвет. – Не мешай, если хочешь жить. – Пальцы сомкнулись на горле, чуть прижали. – Светлячки так легко гаснут, когда попадают во тьму.

Стоило очень постараться, чтобы не дернуться, когда он заговорил, и медленно, словно нехотя, обернуться, чтобы посмотреть. Как на плесень. Все, кто живут в Низу, – плесень и грязь, недостойные даже тех крох, что получают.

Но плесень всегда хочет взобраться повыше, такова ее, плесени, натура, поэтому...

– Можно играть вместе.

Кто бы ты ни был, донок, ты мужчина, и всё просто. Легкая улыбка, отточенная часами у зеркала, выверенный взмах ресниц.

Руки принадлежали высокому крупному нижнику с длинными седыми волосами, собранными в хвост. На нем была какая-то униформа, пестрящая значками, и он совсем не был похож на каменную змею. Снаружи. Что скрывалось в кромешном мраке сути, можно было только гадать.

Немолодой, сильный, темный. Маг.

Лиловые блики лениво перекатывались на донце глаз, от пальцев, все еще лежащих у Кио на шее, по коже расползалась немота. Грозила затопить собой всё, но... Кио усердно училась. Еще одна вуаль, и тьма осталась вовне, касаясь, но не тревожа.

– Тебе нечего мне предложить, свет ненависти, – снисходительно произнес здоровяк.

– Уверен? – Кио коснулась печати на своем плече, намекая на покровителя.

Было бы неплохо, чтобы донок следил за Анелe и исправно докладывал, как глубока пропасть, которую готовит себе для падения эта дура.

Кио не хотела сама за ней следить. Кио не нравилось здесь, среди грязи, плесени, пустосвета, от которого болят глаза, вони и мерзкого чувства утекающей по капле силы. Как в воронку, по спирали, всё ниже и ниже, до самой бездны, до...

Донок убрал руку, и стало легче, будто Кио держала на плечах Небо со всеми его чертогами и башней Хэлль в придачу.

Радуги погасли, Анеле и ее любовник куда-то делись, а нижник остался.

– Я Хина. Хина Унгол. – Улыбался, и Кио снова слышала, как чешуйки шуршат.

Змей. Каменный змей.

– Я... Асилая.

– Кому принадлежит твой свет?

– Белому Ворону Навьгорда, – теперь была очередь Кио улыбаться и шуршать чешуйками, зубы показать...

– Эф-Феррат, – вкусно протянул имя нетленного нижник. – Эф-Феррат выбирает лучшее. Что бы это ни было. Дольше, тщательнее, но всегда – лучшее. Поиграем, светлячок.

Морион

Куратор сидел где-то в «темном» зале.

Было шумно, воняло, красный пустосвет мельтешил, сменяясь синим и призрачно-серым, отчего лица за столами и у стойки казались неотличимы от серых рыл конвейерных конструктов с поплввшими схемами.

Когда матрица сбоила, левая глазница кукол отсвечивала красным. Если сбоил один в звене – всю звено стопорилось, приходилось проверять каждого. За настройку и калибровку доплачивали отдельно, и Мор часто брался настраивать. После него они были нежные и тихие, как оранжерейные цветочки.

Не только в своем секторе настраивал. Пару раз частным порядком и в другие выезжал. От этого его базовая почасовка пожирнела на четверть. Чтоб конкуренты не сманили ценный кадр.

– Эй, упертый, – окликнул его Унгол, и Морион навелся на голос.

Шлепнул по заду пробегавшую мимо дайку, взял у нее из рук планшетку с меню, ткнул по титлам и показал, куда принести. Девка протянула терминал для оплаты и только потом изобразила улыбку. Мигнуло красным. Ее рот и искусственно удлиненные резцы будто кровью залило.

К горлу подкатило. Мор был только со смены, и ночью опять идти. Придется принять, иначе не вытянет. Но позже. А вот куратор себе не отказал. Цилиндр с живом был почти пуст, еще один пустой стоял рядом.

Дайка принесла заказанный твейн и белковые хлебцы.

– Постишься, верный сын?

– Я со смены. На смену. Я жрать хочу, а тут из съедобного только это. Эй... – одернул он дайку, забравшую пустую тару, – открой верхнее меню.

– После заката не положено.

– Открой, – велел Унгол, сложил в ряд на столе три по пятьдесят и подвинул уже не такой бойкой девке: – Два тарифа. Его заказ. И мне повтори.

Унгол не лез, пока Мор не прикончил свой твейн, хлебцы и принесенный из светлого зала под крышкой ужин. На запах мяса оборачивались.

Морион и половиной наелся, но всё равно доел. Из упрямства. Ножом и вилкой, не торопясь. Почти всё. Демонстративно вытер рот и руки салфеткой, которую принесли вместе с тарелкой и приборами.

– Ты не много работаешь, Мор? Со смены на смену.

– На твои задания нужно много мигов, Хина.

– Тогда зачем светлячка в «Осколки» водил? В светлом зале в кредит не наливают.

– Ей здесь интересно. Сам сказал, что она ничего не видела, кроме Неба.

– Ее нужно соблазнить, а не развлекать. Чтобы она голову от тебя потеряла и думать разучилась. Пока она не привязана к илфирин, ею легче управлять. Ты теряешь время, – показал зубы куратор и придавил силой.

– Я делаю, что мне велели, – Хо-Лайне оскалился не хуже илфирин. – А сюда я ее привел потому, что она не пойдет на то, что нам нужно, ради похоти, натура не та, а из жалости – пойдет.

– Тогда ты выбрал не то место, чтобы ее разжалобить.

– Не держи меня за идиота.

– Я держу тебя за сопляка, у которого становится тесно в штанах, едва эта верхняя оказывается рядом. Хочешь ее? – Унгол подцепил рукой с тарелки оставшийся там яркий кругляш моркови в сетке соуса, положил в рот, облизал пальцы.

Конкретно сейчас хотелось одного – разбить морду куратора о стол.

Морион приподнялся, столешница под пальцами темнела и крошилась длинными иглами, реальность подернулась пеплом, заскрипела, как трущиеся острыми краями осколки...

От полученной плюхи хлопнуло в ушах, и зал снова стал прежним: никакой кровавой юшки, битых морд и скрежещих сколов изнанки. Только на столешнице остались пятна, проявленные «тленом». Не тем, что живое жрет, а тем, который жрет всё, на что укажешь.

– Сядь, – сказал, как плюнул, Унгол. – Хочешь ее, сделай, что велено. Сначала. Нетленным, плевать, как развлекаются их кормушки, пока это не задевает их лично, пока они не делятся светом с кем-то, кроме них, особенно если кормушку взяли чистенькой. Так что до обозначенного дня ограничься невинными играми.

– Насколько невинными?

– Как взгляд младенца! Понял? Мельду себе купи, чтоб не жало в штанах, или сними свободную, только отмой ее хорошенько перед употреблением. Или не мой, если так хочется рискнуть.

– Верные сыны тленом не болеют.

– Верные – не болеют, – снисходительно повторил Унгол. – Время, Хо-Лайне. Не заставляй меня думать, что мы в тебе ошиблись. Что Она в тебе ошиблась.

– Ты плохой сын, Унгол. Не следует сомневаться в Матери. Она никогда не ошибается. Я все исполню в срок. «Осколки» только часть плана.

Ночью Мор, как и сказал, был на смене, приволокся к рассвету, уснул на кухне мордой в стол и недоеденный ужин и видел, как она падает. Как ветер треплет волосы, как срывает с ресниц бисер, и как этот бисер превращается в снег, ледяной снег с запахом цветов, и падает. Вверх.

Он проснулся рывком, упал с табурета и стол развернул, собирал с пола объедки, битую посуду. Тарелки еще мать покупала. Шишку об угол стола набил, ладонь порезал. Когда ид-код набирал, кровило. А стрекоза не отвечала. Долго. И он продолжал падать. Вверх. В черную бездну неба, наколотую на чертоги, как на ножи.

Падал, пока она не пришла. Но стало только хуже от того, что ему придется сделать ей больно.

Он знал, что Анеле не сдержится, слишком теплая. Знал, куда вести и что показать. Вспомнил, как она еще в тот первый раз про радуги на рынке говорила, и быстро смекнул, что за радуги были.

Ма Гойца на одном месте никогда не сидела. Когда ближе к платформе, когда дальше. К ней и не подходил никто почти. Непонятно, чем жила. Бывало, что просто так отдавала свои стекляшки. Стрекоза к палатке рванула, несмотря на предостережение. Мор бы остановить, или нагнать быстрее, но…

Стоял, смотрел, и с него будто кожу живьем сдирали.

А стрекоза его над бездной держала. Под моросью у фонтанов, в клетке подъемника, пока по рынку шли, пока ехали в квартиру, где он жил и где умерла мать, а не в ту, где мать еще жила и которую он выкупил, когда понял, что попал сердцем. Немела от боли и все равно держала. Светом, взглядом своим, ресницами мокрыми, дрожащими пальцами, что он горстью собрал.

– Зачем, глупая? Зачем делилась? Не смей. Никогда. Здесь. Никто не должен видеть. Поняла? Поняла?!

По краю прошел. По острому сколу.

На себя ему плевать и плевать, что Унгол теперь скажет. Мор попросил? Попросил. Не придерешься. Всё сказал: что нужно, где, когда, как. Теперь ей выбирать. И Морион больше жизни хотел, чтобы она выбрала иначе. Как угодно, но не так, как нужно Унголу и Верным сынам. Потому что для Анеле его просьба все равно что приговор, и, выходит, для него теперь тоже.

Слезы из ее глаз больше не текли, но от этого было еще хуже. Тогда Мор принес красный камень с трещиной, из которой сквозило тишиной, завернул в ее ладошку, прижал своими и сказал: «Слушай». А сам смотрел, как тает от тишины боль. Медленно, по капле, превращаясь в такую же бесконечную тишину. Тишину, которая…

…как вышивка белым по белому. Сначала не видишь, но стоит свету упасть под другим углом – невозможно оторваться. Низкое кресло, столик, комод и плетеная колыбель, привязанная к потолку.

Над колыбелью подвеска из просвеченных солнцем хрустальных стекляшек и колокольчиков, которыми играет заливающий в окно ветер.

– Хо-Лайне... Хо-Лайне... Ты такой сладенький. Сладенький малыш. Как карамелька…

– Хо-Лайне… Мор… Мне пора, проснись. Мне пора.

Эф-Феррат

Эф-Феррат прекрасно осознавал, что с появлением Анеле в Чертоге порядок немного изменится, но не предполагал, что настолько. Отлаженный годами механизм взаимодействий, споткнувшись, снова принялся работать, но чем дальше, тем яснее становилось, что как-то не так.

В Закатном не было должности распорядителя, и Эф-Феррат впервые пожалел об этом. Ему лично пришлось разбирать инцидент с появлением Анеле в своей спальне во время питания. И если бы только питание…

Эф-Феррата беспокоило не то, что одна хаэльти видела его во время физической близости с другой, а то что его видела именно Анеле, что именно он почувствовал, когда осознал ее присутствие-со-прикосновением, и что именно ощутил в момент ее физической и эмо-энергетической разрядки. Будто он на самом деле был с ней, а не с Кио и это ее хрупкое нагое тело вздрагивало и плавилось от наслаждения.

Темноволосая Кио с первого момента побуждала в Эф-Феррате влечение. Желание овладеть. Но ее глаза, цвет радужек, а после и выражение наибольшего оскомину восторженного бездумного почитания, вызывали диссонанс. Миниатюрная, гибкая, податливая и пластичная. Жадная до ласк. Эф-Ферату нравился вкус. Крови. Света. Но со-звучие было неполным. Тот же диссонанс, что и при взгляде на нее. Поэтому илфирин всегда просил ее закрывать глаза, либо брал так, чтобы не видеть.

А потом вошла Анеле. Взгляд опрокинул и он услышал аккорд необычайной силы и чистоты, заставивший суть рвануться навстречу, одновременно оставаясь неподвижным. Как маятник, привязанный нитью к жесткой основе. Как колокол, который Эф-Феррат привез из Старого Места и который теперь венчает башню Хэлл, недвижимый, но готовый качнуться, чтобы прозвучать.

Не касание. Тень от него. Блик на ладони. Мотылек, попавший в луч света. Тишина, готовая пролиться в мир. Это… музыка.

Музыка, от которой я…

Дышать…

Не могу…

Неистовo хотелось вобрать в себя, поглотить, растворить, раствориться и вернуть стократно. Хотелось не взять – делиться, как в пустошах, когда она горела в лихорадке, почти не понимала, что происходит, и глаза ее были мутно-синими, как у детенышей хищных тварей. Или после нападения, когда он силой голоса заставил ее дышать вместе с собой. Но тогда делиться пришлось, а сейчас – хотелось.

Распахнутые до предела синие колодцы сияли, как усыпанный далекими звездами предвечерний небесный свод. Перевернутый. И сил отвести взгляд нужна целая бездна.

– Не смотри, – губы едва шевельнулись.

Ей. Себе. Особенно себе.

И потом, в комнате, когда ее руки бессильно упали вниз, открывая больные глаза с иглами мокрых ресниц и щеки в пятнах нервного румянца.

– Не плачь. Это твой свет во мне, твой свет…

. . .

В зеркале напротив медленно таяла в стылом серебре теплая бирюза. Отголоски образов и звука, смешавшись, падали вверх, мерцая пылинками в потоке просеянного сквозь витраж света. Вид-Арен стоял неподвижно, его рука со смычком замерла, оторвавшись от еще резонирующих струн. Когда отзвучало, Эта позволил себе вдох и опустил инструмент.

– Твой свет, – повторил он и посмотрел тишиной на Эф-Феррата.

Сегодня Вид-Арен, вопреки обыкновению, надел не серое, а белое с золотом, и Эф-Феррат, несмотря на приятное послевкусие от воспоминаний, испытывал легкий дискомфорт, когда смотрел на старшего илфирина, стоящего напротив окна и очерченного, как галом, контуром света.

– Ты прежде не играл мне.

– Я и сейчас не играл. Это… вступление. Прелюдия, которую я случайно подслушал на границе ночи и вчерашнего дня.