Текст книги "Ненависть и свет между нами (СИ)"

Автор книги: Мара Вересень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

– Дальше сама, ясная, – немного нервно сказал Морион. – После заката таким, как я, наверх нельзя. Прости, что задержал. Я не нарочно. Наверное. Тебя сложно отпустить, и… за это тоже прости.

Обжег губами. Едва удержала свет. А Хо-Лайне прижал, обволакивая невозможным дразнящим запахом, и глухо стучал сердцем. Потом почти оттолкнул, отрывал от себя, словно бы я успела прорасти в него.

– Прости, стрекоза. Прости. Просто немного тепла.

Я погладила его по щеке, на которой снова вились узоры, и он вздрогнул. Прямо как я, когда нечаянно заглянула в изнанку.

– Не звони больше.

Но он только зубы сжал. И я знала – позвонит. И он знал. Потому и молчал.

Небо наверху было темным. Солнце село. Закатная полоса на кромке облачного слоя смотрелась раной.

Оказавшись в Чертоге, быстро поднялась к себе, после душа, едва успев обсохнуть, схватила первое попавшееся платье.

То, что нетленный не поинтересовался, где носит его нового светлячка, ровным счетом ничего не значило. Оставалось надеяться, что Эф-Феррат, как все последние дни, не придет в общую гостиную, что Кио, сияя от счастья, сама отправится к нему, чтобы...

Грудь обожгло ревностью, на которую я не имела права. Особенно после поцелуев и прогулок с Хо-Лайне. Но не иметь права на ревность и не мучиться ею – разные вещи.

Было ли мне страшно? Было.

Гостиная, когда я туда вошла, оказалась пуста.

Я стояла посреди, смотрела на отражение в стекле, нервно сжимала пальцы и чувствовала себя… отвратительно. Будто предала.

– Ты где была?! – В голосе вбежавшей в комнату Синты вздрагивал. – Нетленный спрашивал о тебе, Кио сказала, что ты никак наряд не выберешь, а он в ответ, что он выбрал тебя, и чтобы ты явилась, как определишься с выбором, и всем будет лучше, если ты сделаешь это поскорее и явишься.

– Куда? – растерявшись, спросила я.

– К нему! На верх!

5

Анфилада светлых, приглушенно освещенных полупустых комнат закручивалась спиралью. С каждым шагом я все сильнее чувствовала, как тело наливается томительной горячей немотой. Я шла на звук. Шепот. И стоны, едва слышные, но пронзительные до дрожи.

Свет тускнел, становилось всё... жарче. Я казалась сама себе комком тающего воска. Я хотела остановиться. Но был звук. И было пожелание, чтобы я пришла.

Тянуло.

Билось.

Эф-Феррат... Эф-Феррат...

Свет во мне...

Возьми...

А потом стало совсем темно, и я увидела их.

Влажная мгла, горячая, жадная, мучительно... желанная.

Не моя.

Высокое ложе с темными простынями. Фарфоровая кожа Киo на них невыносимо яркая, а волосы расплескались, темное на темном. Запрокинутые руки – ломкие ветви, тонкие пальцы сжимают мерцающий шелк. Нельзя прикасаться, нельзя смотреть, но можно быть с ним вот так, шептать его имя, двигаться в такт. Дышать.

Это музыка. Музыка, от которой я...

Дышать...

Не могу...

Смотрю, как Киo поет светом и страстью, от которой мне больно и горячо. Вздрагивает грудь с темными ареолами сосков, прикушены нежные губы, тонкие лепестки век сжаты так сильно, что от длинных ресниц на лице – острое. будто веки небрежно пришиты проволокой и каря торчат. Ломкие, как ее запрокинутые руки.

Шаг, и я вижу кисть, лежащую на гладком бедре, резкий рисунок вен на ней, напряженные пальцы, примявшие кожу. Заострившиеся когти вот-вот проткнут тонкое белое.

Я делаю еще один шаг, словно насаживаю себя сердцем на клинок, и чувствую ритм, от которого мне больно и горячо. Я хочу кричать, но сейчас очередь Киo петь светом. Для него. А я наказана тем, что иду на звук и не могу остановиться.

Это он задает ритм, чуть нависая над ней, опираясь на ложе рукой в панцире серебра, а волосы стекают на темные простыни жидким светом. Рисунки на обнаженном теле начинают сиять, перекатываются под кожей упругие мышцы... Он безумно красив. Он... Он поднимает на меня взгляд, а я вжимаюсь лопатками в стену, потому что больно и горячо. Как на площади в Идир, когда серебро плавилось в ладони. Только плавится в груди и ниже, а стена ледяная. От нее немеет затылок и озноб прокатывается по спине.

Эф-Феррат продолжает двигаться, не отводя от меня взгляда. Я чувствую невесомое касание к воспаленным от жара и жажды губам, к напряженной груди под платьем, и пружина внутри обрывается. Я судорожно вдыхаю, вдавливая ногти в ладони, холодная бездна глаз напротив вспыхивает лазурью и золотом, запах крови разбивает тишину, а Киo вскрикивает и выгибается. По ее бедру, как трещины по вазе, разбегаются алые линии, острое черное на кромке готовых приоткрыться век вздрагивает...

– Не смотри, – губы илфирин едва шевельнулись.

Ей? Мне?

Больно и горячо, колени дрожат от стихающих мучительно-стыдных сладких спазмов, а я... Я глупый доверчивый светлячок. Эф-Феррату, пожелай он видеть меня, достаточно было позвать. Так же, как он, обнаженный и прекрасный, словно божество из старых сказок, оставив все еще вздрагивающую Киo, выпрямилась и велел мне выйти и ждать.

Я вышла. Прошла несколько шагов на подгибающихся ногах и замерла. Спустя бесконечно долгий миг комната, где я находилась, озарилась ярким светом. Оказавшееся прямо перед мной зеркало отразило темную арку входа в спальню. Эф-Феррат, окруженный ореолом сверкающей дымки, появился оттуда в длинном широком халате с небрежно затянутым на одну петлю поясом. Босые ступни бесшумно касались пола, при каждом шаге гладкая ткань скользила, грозя распахнуться.

Я видела гладкую рельефную грудь, икры, бедро, я хотела отвести взгляд, но илфирин уже поймал меня. Меня и мое отражение. Взглядом. Встал позади, как на приеме в честь выпуска.

Я строила барьер между нами, но Эф-Феррат сиял так яростно, что полотна щитов прогорели, оплывали и рассыпались похожими на пепел хлопьями. Тогда я закрыла лицо ладонями, чтобы не видеть ни своего отражения, ни его.

Моя горечь не удержалась и, скатившись с края ладони, юркнула в рукав.

– Зачем вы позвали меня, хэлль? – спросила я из своего эфемерного укрытия.

– Я тебя не звал. Сегодня не твой день.

– Когда... – голос сорвался, и еще одна капля промчалась по уже проторенной дорожке. – Когда будет мой?

Он чуть качнулся, будто... да... поднял руку, замершую в сантиметре от моей шеи, едва прикрытой волосами.

– Будет. Только не так.

И отступил. Я миг почувствовала себя голой, будто за спиной, где он только что стоял, разверзлась пропасть.

Долго.

Холодно.

А затем на плечи знакомо легла ткань, и обе его руки, задержавшись и словно обнимая, запахнули впереди полы длинного плаща, который укрыл надежнее щитов, спрятал мой стыд, ревность, боль, горечь, желание.

– Я слышу тебя сейчас. И там, в спальне...

Внутри снова сжалось, сладким ознобом пробежало по телу, обожгло, отразилось...

– Посмотри, – звенело струной, шептало ветром, касаясь виска.

Мои руки бессильно упали вниз, открывая больные глаза с иглами мокрых ресниц, щеки в пятнах нервного румянца. В зеркале напротив медленно таяла в стылым серебре теплая бирюза.

– Не плачь. Это твой свет во мне, твой свет…

В сумраке арки, ведущей в спальню нетленного, обозначился силуэт.

– Киo, – стальная струна хлестнула наотмашь, и Эф-Феррат развернулся лицом ко входу, откуда вышла его хаэльти, уверенно и красиво, лишь темные глаза, подернутые дымкой удовлетворенного наслаждения, выдавали произошедшее между ней и Илфирин.

– Хочешь сказать мне что-нибудь? – поинтересовался Эф-Феррат.

– Ничего, нетленный, – ее голос не дрожал.

– Ничего… – Илфирин чуть качнул головой, серебристые пряди плеснули по плечам. – Пусть все придут в общую комнату. Через час.

– Ванную?

– Сам.

– А ваши волосы?

– Анеле справится.

Он не смотрел на меня, но я все равно чувствовала его взгляд. Беспокойный. И прикосновение, словно краем крыла задето.

Я осталась стоять, где стояла, чувствуя опущение. Спрятала руки под плащ. Кио ушла. Стало очень тихо. Эф-Феррат по-прежнему был ко мне спиной.

– Побудь здесь, – попросил он.

Ушел. Я слышала, как шумела вода.

Вернулся одетым. Сквозь легкий запах ароматного мыла пробивались цветы во льду. Взгляд, сейчас действительно направленный на меня, все еще был беспокойным.

Эф-Феррат сел в кресло, сказал, где взять необходимое, опустил затылок на край мягкой спинки и закрыл глаза. Волосы, чуть влажные на кончиках, немного завились. Я, держа щетку для волос в одной руке, другой, стараясь не касаться головы, аккуратно приподняла прядь, и та засияла. Свечение разбежалось от моих пальцев, скатилось внизу и росой вспыхнуло на свернувшемся легкой спиралью кончике.

Темные ресницы Эф-Феррата дрогнули, плечи и лежащая на подлокотнике кресла кисть расслабились.

– От тебя… тепло. Продолжай.

Щетка легко скользила по волосам, прядь за прядью. Вспыхивало и затихало. Высохли и выпрямились кончики, в тяжелой гриве нетленного, поверх основной массы волос, появилось несколько кос.

Я словно плела оберег, сидя дома в своей комнате на постели, а из окна на лицо падал теплый свет с улицы и мерцал на разложенных на покрывале цветных бусинах. Вместо бусин у меня были зажимы с крошечными драгоценными камнями. Я не думала, рука сама тянулась к выдвинутому на всю длину ящику комода, из которого я немного раньше взяла щетку, к разделенной на ячейки плоской коробке с украшениями для волос.

– Мне нравится, – сказал нетленный, поднявшись и разглядывая себя в зеркало. Наряд был цвета блёклого золота, зажимы в волосах – с жёлтыми и алыми камнями. – Хочешь мне что-нибудь сказать? Тоже ничего?

Вереница образов выстроилась сама собой, как в Школе на уроке. Два потока. Сейчас и тогда.

Сейчас: в руке щётка, плащ на плечах, длинный лежит на полу, щекотное ощущение гладких волос на пальцах.

Тогда: парк, прогулка, кабинка «воздушной карусели», я словно зависла в воздухе, смятение, бархатная тьма, паника, тени изнанки, бегство, «Осколки», любопытство, прощание, по… поцелуй.

Стремительный разворот. Блеснули золотые и алые искры в волосах, мелькнули и пропали краешки клыков. Внешне спокойный хищник плавно сократил расстояние.

– Опасное любопытство, Анеле. Слишком много опасного любопытства. Тогда. Сейчас. Ты могла не входить, могла не смотреть, но вошла и смотрела. Слушала. Слышала. Со-звучала со мной эмоционально и физически. Нет, не прячься. – Прохладное серебро поймало мой подбородок, мешая опустить лицо, чтобы скрыть заполыхавшие щеки. – Реакция твоего тела естественна, не стыдись, но не входи сюда, если я тебя не звал. Это не всегда удовольствие. Иди к себе. И… воздержись от прогулок.

6

Я никуда не выходила из комнаты весь следующий день до самого вечера.

Ночью в мой сон являлся брат. Мы стояли с ним на мосту над Прорвой по обе стороны от провала. От Юрая светило уютным рыжим, как от камина, и тянуло домашним теплом и старым пеплом. Он улыбался.

Я хотела прыгнуть к нему, по миллиметру придвигалась к краю пролома. Кружилась голова. Вниз, в туман, из-под моих ног сыпались мелкие камешки.

– Сорвешься, глупь, тут крылья нужны пошире и посильнее твоих куцых культяпок.

Я обернулась к себе за спину и увидела торчащие у основания лопаток дрожащие отростки, как у неоперившихся птенцов. Вот почему в спину сквозит... Они ведь голые. А Юрай тёплый. Горячий даже. Одолжил бы свои большие и огненные. Целый шалаш, а не крылья.

– На чужих не ускачешь. У тебя же были другие. Серебряные. Куда дела?

– Никуда, вот! – я протянула раскрытую ладонь с фигуркой, но край пролома под ногами раскрошился, рука дернулась, серебро нырнуло в туман, а я, потянувшаяся поймать, сорвалась следом.

Вздрогнула, проснулась. В спальне было прохладно. Плащ сполз. Свесившаяся во время беспокойного сна рука, которую я по обыкновению прятала под подушкой, онемела и выронила сокровище.

Нужно придумать, куда переложить. Не дело держать такое под подушкой. Хотя, если разобраться, где еще память хранить, так не там.

Всё утро думала, носила, прижав к себе вместе с подушкой фигурку и футляр для эм-меморов, где лежал камешек с образом, браслет с отбора и клипса эмфона. Пока ходила, немного боялась, что эмфон вдруг загудит, отдаваясь вибрацией под сердцем, но клипса молчала, и мне было и жаль, и нет.

Опасное любопытство... Лучше и не скажешь.

Пришла служанка, стараясь не смотреть на меня с подушкой в обнимку, сменила белье на постели, забрала платье, в которых я была вчера. Хотела и плащ забрать, но я не дала. Наверняка они на своем служебном уровне обсуждают тех, кто живет наверху. Наши странности, капризы или у кого в комнатах всегда порядок, а у кого нет.

Поймала ее взгляд, улыбнулась и попросила принести визор, каких-нибудь кристаллов с историями.

Устроилась в своей светлой персиковой гостиной и забивала голову информационным шумом, чтобы только не думать. Ни о чем. Ни о ком. Как получалось.

Получалось неважно, если начистоту. С собой иначе никак. Любая ложь начинается со лжи себе самому.

От подушки было почти так же тепло, как от воспоминаний о брате, а лежащий рядом плащ я иногда трогала. Гладкая ткань подкладки оставляла на пальцах ощущение, похожее на то, какое оставляли в руках волосы Эф-Феррата.

Снаружи плащ был черный, с мелким узором из синих камней по краю воротника. Совершенно не такой, как в Идир, и такой же. От него тоже становилось спокойнее. Бархатная тьма с синими искрами, с едва уловимым запахом проросших сквозь снежный наст первоцветов.

Я и сама была и та, и не та, будто часть меня действительно сорвалась в пролом на мосту и продолжает падать. Или это сон все еще продолжается? Вон клубы тумана по углам, клочки облаков. Наползли в комнату. И стекло им не помеха.

Как долго падать, если упасть отсюда? А с вершины башни Хэлль?

Очнулась на балконе, испугалась, резко отпрянула от ажурного, похожего на соты ограждения.

Свалилась на пол подушка, которую больше ничего не держало, и мои сокровища тоже упали, ударились о перила. Я успела схватить футляр, рванулась за высочившей за бортик фигуркой, на миг зависшей в поле защитного полога, подпрыгнула.

Пальцы схватили пустоту.

Я упала животом на ограждение, по инерции качнулась вперед, и ноги оторвались от пола.

Мелькнул серебристый блик, комки и клочья растрепанных ветром облаков, зеленоватая дымка далеких деревьев... Защитный полог ударил по лицу и груди, отталкивая.

“Сорвешься, глупь, тут крылья нужны...”

Резко и сильно заломило между лопатками, словно под кожей завозился клубок кусающих змей или придавленные во время падения озябшие от ветра голые цыплячьи крылья-отростки, я дернула плечами, перекатилась на бок и села, сердце било в ребра, перед глазами плыло, затылок невыносимо...

– Болит? – спросила моим голосом сидящая перед пустым камином странная девочка и посмотрела на меня моими же глазами.

– Болит, – согласилась я.

– Со всеми всегда так. Нам больно себя менять.

– А если я не хочу себя менять?

– Зачем тогда приняла дары? – Вздохнула. – Почему взрослые такие глупые? Нельзя! Нельзя смотреть вперед и болтать с тенями.

Спустя несколько минут я дрожащими руками пыталась сковырнуть оболочку на одноразовой капсуле с антисептиком. Пустой тюбик от пасты от сотрясения валялся на полу. Стихала боль в затылке, в ушах больше не шумело, и видела я нормально. На запястье в ряд сидели несколько круглых гелиевых дисков-присосок с успокоительным. Один уже выдохся и отвалился. Когда отвалился второй, перестали дрожать руки, и я открыла антисептик.

Полила над умывальником сбитый локоть, зашипела, оттого что начало щипать, и подула, как дула на ранки мама. Прилепила заживляющий пластырь, посмотрела, как он впитался в кожу, как образовал пленку на ране, маскируя и стягивая повреждение, и присела собрать развороченный в панике контейнер аптечки.

Не поручусь, что сложила всё по местам, но лишнего не осталось. Сама убрала мусор в утилизатор, стараясь не смотреть в сторону балкона, утащила из гостиной плащ и спряталась. В спальне.

Забрать подушку, даже подойти и закрыть заклинившую от попавшей в паз занавески дверь на балкон сейчас казалось мне выше моих сил, поэтому обошлась так. В боксе, когда меня везли из Идира, тоже подушки не было, а плащ был.

Мое теперешнее состояние так же походило на тогдашнее: отчуждение, притаившаяся паника, беспокойство, неопределенность и боязнь оступиться. В детстве последнее всегда вызывало во мне прямо противоположную реакцию – я начинала поступать еще более опрометчиво. Как брат.

Я не считала странным, что Юрай иногда говорит со мной во сне или в моменты сильной эмоциональной встряски, но видеть саму себя в непонятной одежде в незнакомом месте и с собой же беседовать?

У меня сотрясение? Но меня не тошнило. Выходит, я потеряла сознание от удара, и мне всё просто привиделось? Здесь должен быть медсектор, индивидуальный диагноз и хотя бы один целитель. В Рассветном было несколько, нас водили к ним после прибытия.

Решила, что узнаю про целителя и завтра схожу. А сейчас лучше не думать.

Когда последний диск-присоска с успокоительным отлепился от руки, я сходила в гостиную за визором, включила. Наверное, в одной из стен спальни был монитор, но я не стала искать. Мне хватало небольшого вирт-изображения, которое проецировалось над многогранником, если визор не подключался к монитору.

На одном из кристаллов оказались видовые образы с музыкой. С ними я дождалась вечера.

Служанка принесла и накрыла ужин. Я поела. Ушла в ванную, чтобы принять душ. Когда вышла, окно на балкон оказалось закрыто, подушка лежала на постели, а в комнатах было ощутимо теплее. Наверное, девушка, увидев на мне плащ, решила, что я замёрзла, закрыла выход на балкон и отрегулировала климатизатор.

Она спросила, нужна ли мне помощь, чтобы одеться и заплести волосы, и я кивнула. На мне не было плаща, но я продолжала прятаться – вела себя слишком спокойно. Отчасти были виноваты лекарства, которые я приняла, отчасти происшедшее. Вчера и сегодня.

«Это беспокойная ночь, – уговаривала я себя, – я задремала под визор и ходила во сне. Только и всего».

Не только.

Ложь всегда начинается с малого. С безобидного уверения, что всё хорошо.

* * *

Я специально вышла так, чтобы быть в общей гостиной раньше других, но не получилось. Тиэ, Янта и Лотте опередили. Тиэ, подруга Синты, навравшей про желание нетленного видеть меня, сидела на диванчике одна и вяло листала что-то на планшете. Когда я проходила мимо, она брезгливо искривила губы и очень тихо, но отчетливо произнесла: «Убийца».

Лотте смотрела сочувственно, Янта просто отвернулась, сделав вид, что выбирает музыкальный кристалл. Киo и Синты не было.

Я обошла диванчик, где обычно располагалась Киo, взяла с него пару подушек и устроилась в своем углу на полу возле окна. Можно было сесть на пуфик, который кто-то сюда поставил, но я просто оперлась на него спиной. Лучше бы села.

Едва я нашла удобное положение, в гостиной появилась Киo, одетая в новый летящий наряд. Она улыбалась широко и приветливо, словно падальный пес, точно знающий, что добыча, забравшаяся в логово по глупости, уже никуда не денется.

Проскользнув неслышной тенью и шурша платьем, Киo проигнорировала свой диван и устроилась рядом. На пуфике. Видно было, что ей доставляет удовольствие смотреть на меня сверху вниз. Она почти на всех так смотрела. И предпочитала высокие туфли.

Она положила ногу на ногу, наслаивающиеся одна на другую полосы ткани, из которых было собрано платье, разъехались. Я увидела тонкие нитки почти затянувшихся шрамиков, оставленных рукой нетленного на гладком белом бедре вчера ночью.

Киo ждала моего смятения и не прогадала. Картина близости встала перед глазами как живая. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы справиться с собой и ровно спросить:

– Синта опаздывает?

– Синты нет...

– Убийца, – процедила Тиэ, на этот раз куда громче, а Янта нервно рассмеялась.

– ...нет в Чертоге, – игнорируя выпад, продолжила Киo и прикрыла свидетельство особого расположения Эф-Феррата.

– Ее лишили печати принадлежности, отослали в Дом Искор со свободной лицензией. С ней будут делать что угодно, кто угодно и как угодно. Это все равно что убить! – выпалила Тиэ. – Из-за тебя, Анеле.

– Почему вдруг? – возразила Лотте, чего никто не ждал. Лотте всегда молчала, едва садилась в свое кресло. – На твоем месте я бы обвинила Киo.

– Разве я сказала Анеле, что ее ждет нетленный?

– Ты сказал Синте сделать это.

– Она мне проиграла. Все, кто спорил, проиграли. Нетленный был у Анеле в первый вечер. И потом, Синта могла ничего не говорить, но все равно сказала. Если ты не заметила, Эф-Феррат наказал ее, а не меня. И простил Анеле вторжение в личные покои. Оспоришь его решение?

– Мельда, – тихонько сказала Янта и хлопнула крышкой футляра, обрывая посторонним звуком окончание слова, но все все прекрасно додумали.

– Кто бы говорил, – брезгливо дернула плечами Киo и встала. – Меня не забирали у диких после того, как они всем стадом... О, прошу прощения, Лотте, я приписала твои заслуги другой.

Я собралась одернуть Киo, набрала воздуха, но вдруг вспомнила, как впервые встретила Мориона, как он принял меня за мельду. И в ту же секунду я поняла, что совершенно не представляю, куда дела футляр, в котором хранила эмфоон.

Больше я не слушала и не слышала. Я отчаянно ждала полной темноты за окном, чтобы броситься к себе и найти пропажу. Вечер тянулся мучительно долго. Пришлось вспомнить упражнения на концентрацию и спокойствие, чтобы дотерпеть, пока кто-нибудь... Янта.

Я сорвалась с места раньше, чем дверь успела закрыться за ней.

Все было тщетно. Я устроила кавардак, перевернула постель, подушки, двигала мебель, вытряхнула шкафы в гардеробной и ничего.

Я помнила, как поймала футляр, помнила, что держала его в руке до того, как упала и ушиблась, а дальше пустота. Я могла выронить его? Его могла найти служанка? Было жаль камешек, было жаль эмфон... Неужели я их потеряла, как крылатую фигурку? Как можно потерять все в один день? Но лучше вот так потерять, чем если кто-нибудь... кое-кто узнает, как именно Хо-Лайне связался со мной.

С Низа нельзя позвонить на зарегистрированный на уровне Неба эмфон, даже если знаешь ид-код. Но Морион позвонил. С личного эмфона, номер которго запомнила моя ученическая капля.

Я должна была сообщить в службу безопасности или нетленному, но я смолчала. Мало того, я сознательно это скрыла. И у меня получилось. Я хорошо училась. Эф-Феррат узнал бы, если бы спросил прямо, на прямой вопрос я не смогу не ответить, но ведь с Низа нельзя позвонить. А если позвонили – это взлом кода, который невозможно взломать, угроза ... Я преступница?

В Школе нас достаточно напугали, показывая, что происходит с нарушителями установленных нетленными законов. Обычные неодаренные и темные до изнурения работают на заводах дна, а светлых усыпляют и держат в специальных капсулах в башне Хэлль, посылая импульсы прямо в мозг, чтобы тело, реагируя на раздражитель, отдавал свет.

– Хаэльти Анеле... – с издевкой прозвучал голос.

Киo вошла в гардеробную, посреди которой я стояла, подернула край платья и, аккуратно лавируя между валяющихся вещей, проплыла ближе. В руке у нее была пластина планшета.

– Ты так быстро сбежала, что совсем не взглянула вот на это. Ты теперь почти как все. Твое имя есть в ежедневном расписании, и ты будешь отдавать часть света в накопители, как мы и прочие светлые Закатного. А в личном расписании Эф-Феррата тебя все равно нет. Интересно, твоя защитница Лотте обрадуется тому факту, что ей нужно будет кормить нетленного чаще?

Я поняла. И то, почему она назвала меня хаэльти с издевкой, и то, почему она рада, но то, как она вошла...

– Просто вошла, – равнодушно отозвалась Киo на вопрос. – Это мой уровень, светлячок. Выше только нетленный. Я говорила тебе об этом в твой первый день, а вчерашняя ночь просто напоминание, что ты здесь никто. Может быть, тебе позволят прикоснуться к волосам за то, как ты вспыхиваешь, когда испытываешь физическое наслаждение, наблюдая за нами. Может быть, он даже позволит тебе посмотреть на это снова...

– Убирайся...

– Твое расписание, светлячок, – она уронила планшет на пол к моим ногам. – Изучи внимательно.

– Что будет, если я этого не сделаю? Это ведь ты отвечаешь за то, чтобы я знала распорядок.

– Мне – ничего. Тебе – не знаю, но кого-то обязательно накажут. Всегда кого-то наказывают.

Она ушла. А мне было все равно. Меня беспокоил только пропавший футляр.

7

Понятия не имею, откуда взялось ощущение, что Эф-Феррата нет в Чертоге. А следом пришло осознание, что и вчера его не было. Будто он не появлялся у себя с той самой ночи, когда я видела их с Кио. Или я всё придумала?

Было темно. Я так и не смогла заснуть, иногда проваливалась в дремоту и тут же выныривала. Это было похоже на болото. Стоило закрыть глаза – липкое опустошающее ничто, наполненное странными отзвуками, не то шепотками, не то обрывками голосов, обволакивало душной ватой.

Я несмело потянулась к наставнику… Хотя какой он мне наставник теперь? Я и в Школе не особенно полезной себя чувствовала, а здесь и подавно. Как игрушка, которую слишком долго желали получить, а когда получили, оказалось, что вся прелесть была в недостижимости желаемого.

Неужели моя ценность в том, что нетленный может взять мой свет, не прикасаясь, а прикоснувшись, получить её больше. Настолько, что это… лишает его равновесия?

Просилось другое. Но представить, что есть что-то, способное напугать Эф-Феррата, было за гранью моего воображения. Чего вообще может бояться бессмертное существо?

Пришедший образ был настолько внезапен и пугающ, что меня словно сковало по рукам и ногам.

Нестерпимый жар, боль и море… Огня, боли. Пламенная купель. Обугленные до костей руки, слезающая клочьями кожа, спекшиеся мышцы… Я вскрикнула, но из горла вырвался только жалкий сип.

Миг – и всё прекратилось.

Я хватала ртом воздух, сладкий, так часто, что зазвенело в ушах и голова пошла кругом. Сползла с кровати на пол, потянула слепом комок уже изрядно измятого плаща, вжалась лицом, вдохнула… Там был только мой запах. А хотелось иного.

Свет-сферы горели, но мне казалось, что вокруг непроглядный мрак. Тишина давила.

Едва успокоившееся сердце вновь забилось. Тогда я выбежала прочь из спальни, оставила свою капсулу, спустилась на общий уровень и, чуть приоткрыв массивную дверь, пробралась в мнемотеку.

Я встречала рассвет, собравшись в клубок в кресле-полусфере, замотавшись в плащ, как гусеница. Солнце вставало медленно, бледное, будто тоже не выспалось. Длинные слоистые облачные ленты, жемчужно-серебристые, похожие на волосы Эф-Феррата, перекатывались через ограждение, мягко касались расставленной мебели. Теплый воздух из зала мнемотеки делал их светлее, прозрачнее, облака таяли и оседали на ковре росой.

Позади раздались шаги, затем спокойный голос произнес:

– Ты очень бледная. Почему ты плачешь?

Я удивилась, высвободила руку из-под плаща и провела по лицу. Мокро. А я даже не почувствовала. Так бывает?

– Бывает. Ты сказала вслух. Красивый плащ. Я видела его на нетленном. Кио он своих вещей не дарил.

– При чем здесь?. Откуда ты знаешь?

– Не знаю. Но я знаю Кио. Она непременно показала бы всем. Особенно тебе.

– Она показала.

– Опять, – сказала Лотте.

– Она уже делала так с кем-то другим?

– Нет. Я про слезы. Они опять… – Она замолчала. – Глупо тратить эмоции на машину. Эф-Феррат – машина. Не живой в полном смысле. Илфирин не чувствуют, как мы. Для любви нужна память души, а они избавляются от нее и хранят на полках, чтобы освободить место для новых эмоций и удовольствий. Голод и жажда – ведущие, чем бы они ни были, жаждой знаний или голодом тела, жаждой силы или похотью.

– Это не… любовь. Это зависимость.

– То, что с тобой происходит, не зависимость. Не та зависимость. Зависимые не испытывают душевной боли, а тебе больно именно так. И это хуже для тебя и больнее. Ты способна справиться с этим, если захочешь.

– Я не такая сильная, как ты думаешь.

– Еще бы. Никто не знает пределов своих сил, пока от него не потребуют невозможного. Я была уверена, что всю жизнь проведу в одном из общественных центров, отдавая свой свет в накопители Навьгорода. Может, так было бы лучше, но нетленному зачем-то понадобился мой страх.

– Ты же говорила, что страх только активатор.

– Да, но до того, как мы начинаем сиять, мы испытываем эмоции. Когда илфирин не голоден, ему достаточно этой эмоции. Это все равно что попить или поесть что-нибудь просто потому, что нравится.

– В Школе такого… Зачем ты?..

– Говорю это? Я вообще редко говорю. Но с тобой хочется. Причем о том, о чем обычно стараешься молчать.

– С кем ты говорила, когда меня не было?

– Пока тебя не было, я не понимала, что мне это нужно. Идем внутрь. Здесь холодно. Хочу показать тебе кое-что.

У меня ноги затекли, но Лотте подождала, пока я встану, и не спрашивала, почему у меня под плащом только одежда для сна.

Она оставила меня за столиком для чтения, а сама ушла и вернулась с большой бумажной книгой, которую положила перед мной. Там, где ее пальцы касались обложки, по пленке защитной оболочки проступали радужные полулуния.

– Когда тяжело, я читаю это. Или просто смотрю и представляю, чьи руки могли касаться страниц до того, как книгу поместили в стазис-поле. Если ее открыть, стазис отключается, и ее нужно вернуть обратно в храни, когда индикатор покраснеет, чтобы не повредить. Страницы покрыты сверхтонким слоем мампласта, но он почти не чувствуется, когда листаешь. Я уже вижу на твоем лице вопрос. Да. Книга изготовлена еще до Падения. Это сказки.

Я открыла. Титул состоял из заголовка и небольшого перечня заголовков помельче. Но первая же попытка прочесть потерпела крах.

– Язык изменился слишком сильно, – сказала Лотте. – Я тоже сначала пыталась прочесть сама и ничего не поняла. Но здесь есть звукообраз, – Лотте показала на небольшие выступы вверху страницы, выглядевшие как отметки на месте прошлого чтения. – Или я могу побыть вместо него, столько раз я это слушала. Смотреть на строчки во время прослушивания интереснее, будто и в самом деле читаешь.

Я открыла наугад.

– Это история о мальчике, которого любили. У него была флейта, остававшаяся от отца, волшебный голос и бездна света. Он просто хотел жить, но ему не оставили выбора, – зашелестело, едва я коснулась активатора. – Это история о девушке, которая любила, оказалась виновна в предательстве и убила, чтобы отомстить. Так она выбрала. Это история о некроманте, который выполнял свой долг и погиб от руки той, кому доверял, потому что всегда выбирал за других. Это история королевства Нодлут, где можно всё, что не запрещено, пока не поймают, и больше всего ценят свет. Свет, чтобы жить. Меня зовут Терин, я убила своего мужа, темного инквизитора Арен-Хола. А Вейн вернется. Иди… сюда…

Я готовилась перевернуть страницу, но на последней фразе, ударившей резонансом, как предутреннее видение, дернулась. Палец обожгло, и кромка листа окрасилась алым.