Текст книги "Ненависть и свет между нами (СИ)"

Автор книги: Мара Вересень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

Не ною. Просто спуститься, взять ключ и проверить двери, какие найду. Просто.

Я спустилась на один пролет и услышала. Их. Они поднимались и говорили, что подъёмник ушел вверх без остановок, что мне никуда не деться, что даже если не они, то нетленный сам…

Кто-то будто провел по струнам, нечаянно задел и мои. Тишина почти заполнила меня, казалось, спущусь хоть немного и все, но ключ был внизу.

Чтобы было не так страшно, я зажмурилась и шагнула.

Все вокруг стало зыбким, словно я шла в живом тумане или сквозь камень, превратившийся в туман. Долго или одно мгновение, одна ступенька или несколько сотен… Бесконечная спираль, виток за витком…

Я больше не считала. Перила под моей рукой стали теплыми, а ступеньки под ногами – узкими, деревянными. Осталась последняя.

Я стояла на ней перед тем, как шагнуть, и, закрыв глаза, смотрела на дверь в коридоре, которая видна не всем даже с закрытыми глазами. Я знала, что за ней – белая комната с колыбелью, и знала, что мне туда рано, как и этому не-человеку.

У него белое лицо и красивые скулы здесь, а с изнанки другое, и крылья, как морозный узор. В них ветер звенит стеклянными бусинами, шуршит, как угли в камине. Не-человек пахнет горячим железом, и это так же вкусно, как разная карамель или цветы, что проросли сквозь снег.

Он сидит рядом с дверью и слушает тишину, которая всегда здесь была, которую я принесла с собой, которая вот–вот прозвучит. Она переполнила колокол-чащу из ненависти и света, чуть толкни – прольется. Только руку протянуть. Я и так почти касаюсь его.

Ледяной ветер обжег лицо, лишил тепла, под рукой, вместо перил лестницы, – хлипкое обледеневшее ограждение. Другую руку я прижимала к груди, где кололо и царапалось.

Не шевельнуться, не вдохнуть, но тут и так нечем, настолько высоко.

Вокруг небо, город внизу, как макет под стеклом, облака мечутся клочьями. Прямо передо мной колокол – перевернутая хрустальная чаша – немой и неподвижный.

О сверкал так, что глазам стало больно, но и отвернуться никаких сил. Он был, как я, полон тишины. Переполнен ею… Еще немного и…

Разжала почти примерзшие к перилам пальцы, дернула, кровь рассыпалась бисером, а я – коснулась.

Из-под пальцев разбежались трещины, окрашиваясь алым, словно ледяной хрусталь пророс нитками сосудов.

Колокол дрогнул. Качнулся.

Тишина пролилась в мир небесным хоралом, разнося над набухшим снегом облаками мелодию без начала и конца, как вступление без первых нот. Музыку, от которой я дышать не могу, но тут и так нечем, слишком высоко, ветер, лед под ногами, а ограждение у площадки – сплошная условность.

Промороженную куртку прибило к спине, вздулась пузырем рубашка и волосы залепили лицо… Я падала, прижимая руки к груди, ведь там перо от крыла и костяная сова, которая вообще-то птица и должна бы летать… Других крыльев у меня не было. Я столько раз их теряла, что они устали ко мне возвращаться. Единственные крылья, которые у меня есть, выжжены на ладони. Эти я вряд ли потеряю.

Ресницы смерзлись, снег падал вверх. Ветер играл со мной: опрокидывал, подбрасывал, швырял в меня ошметки облаков и держал, покачивая, как в колыбели.

Звенел небесный хорал.

…Это колыбельная. Чтобы уснуть и обрести свет и покой… Совсем простая мелодия. Давай сначала. С любого начала…

…Где твои серебряные крылья, Анелe?!

И…

“Я здесь, свет мой. Дыши… Смотри на меня. Дыши… Со мной.”

Он поймал меня. Держал, покачивая, как в колыбели. Звучал.

Бледно-золотой свет стекал из-под полуприкрытых угольно-черными ресницами, чуть вздернутых к вискам пронзительно бирюзовых глаз, скулы резали лицо, белое-белое, как снег.

У него мои крылья из света и живого серебра, они тлеют по краю и ветер поет в них хрустальными осколками. Он тот, кого я ненавижу, тот кого люблю, но это не главное. Главное, чтобы был свет. И тепло.

7

Он опустился на вросшем в камень узком крыльце над пропастью – только развернуться. Толкнул примерзшую-приросшую дверь плечом и ввалился внутрь. Хрусть инеем по полу, прошел к черному зеву камина. Не сводя с меня глаз и не отпуская, присел, резким движением рассек ладонь о край старой каминной решетки, перевернул руку чашей, чтобы скопилось, и опрокинул туда, куда обычно кладут дрова или уголь.

Вспыхнуло. Алым, серебром, золотом и занялось уютным рыжим огнем.

От огня стало тепло, и свет разбежался по углам, мягко расталкивая глупые пушистые тени и комки мрака. Таял на полу колкий иней, светлели плотно пригнанные доски, по стенам появились обои с рисунком лавандовых веток.

В углу жалось кресло, застенчиво протягивая в знак приветствия длинный язык пледа. Люстра на потолке встряхнула хрустальными подвесками. Зазвенело, посыпалось мерцающим инеем, быстро растаявшим от теплого воздуха. Лестница из теплого дерева с ровными гладкими ступенями вела наверх.

Там, наверху, если пройти до конца коридора, слышу-помню, есть дверь, но мне… нам пока рано туда.

– Где мы? – спросила я.

– В Идире, – отозвался он. – В Старом Месте. Может, знаешь… Каменный холм с огрызком башни.

– Но как?

– Просто немного тепла.

– И света.

– И света побольше.

– И крови.

– И крови, да. Совсем немного. У домов с живой душой так бывает. Чем они старше, тем меньше им нужно крови и больше света.

– Очень похоже на илфирин.

– Действительно… Я уже могу отпустить тебя?

– Да, если хотите… хочешь… Я… Я не знаю, как мне тебя… вас называть… теперь. Зачем мы здесь? Что дальше?

– Хорошо спросила. Это связано. Я кое-что здесь спрятал. От себя в том числе. Но ты должна это посмотреть и тогда решишь, как меня называть, поймешь, зачем, и выберешь, что дальше. От этого будет зависеть, что выберу дальше я. Отпускаю?

Я кивнула. Он поманил предложенный креслом плед поближе. Немного неловко расправил его одной рукой и только потом опустил меня. Затем протянул руку в угол за камин и достал оттуда картонную коробку, оклеенную цветными клочками, с аппликацией лошадиной головы с рогом на лбу.

Брякнуло.

Я заглянула под крышку. Внутри были рассыпавшиеся бусы. Часть бусин на нитке, часть так. У некоторых не хватало отверстий, будто кто-то собирал бусы и бросил. Еще там лежали три ключа. Они вполне могли быть от дверей в этом доме, такие же старые. Или просто так.

– Это эм-меморы. Смотри, я подожду.

Он пошел, сел в скрипнувшее кресло, немного тесноватое для него, и ноги вытянул. Длинные. Он высокий. Илфирин все очень высокие. Мне захотелось накинуть край пледа ему на ноги, но я постеснялась, придвинулась ближе к камину, расправила плед. Он был серый, в темные и светлые ромбы.

Я вспомнила.

Я высыпала камни и бусины и принялась раскладывать, иногда замирая, крепко сжимая камешки в руке с едва проступающим шрамом от ожога, похожим не то на ладонь, не то на развернутое крыло.

Потом камни закончились, остались только бусины. Четыре. Две опаловых, янтарная и жемчужная. Они далеко сидели на нитке, но если собрать за хвостики и приподнять, скатывались друг к дружке и начинали вибрировать. Я слушала, как они поют. Очень знакомо.

Я подумала и нанизала к ним красную, которую взяла у Мориона, затем сняла свой шнурок, развязала хитрый узел, который подсмотрела на гербе Холин. Положила в коробку к ключам перо и костяной гребень. Свое перо Эф… Альвине наверняка узнал, а вот про слово стоило рассказать.

– Его звали Мор. Морион Хо-Лайне. Он был некромант-кукловод, у него была тьма с синими искрами и теплые руки. Он пах карамелью и лимонной цедрой, называл меня стрекозой, прятал от мира и мог дышать только рядом со мной. Он показал мне другую сторону вечности и предал. Он тот, кого я могла бы любить, тот, кого могла бы ненавидеть, но это не главное. Он хотел, чтобы свет был у всех, а не только у илфирин, поэтому он попросил взять кое-что с собой на церемонию в Спектрум. Подарок. Он хотел бы быть в этот момент со мной, но не мог, и хотя бы так, а Кио испортила гребень, который был с платьем, поэтому я взяла этот. Потом…

– Это не ты, – оборвал меня усталый голос. – Темный жрец играл не только с тобой. У ваших с Кио украшений были разные алгоритмы. И не только у ваших с Кио. Верные сыны не смогли добыть точные коды, потому что система распределения динамична, и мозаика меняется. Алгоритм Кио сработал. Низ получили свет, илфирин бросились выяснять между собой, кто виноват… Фа-Лоду не обязательно было так тебя пугать, но он очень хотел свой приз, а ты быстро бегаешь. Никто не мог предположить, что ты бросишься искать спасения именно к башне,куда я устроил работать строптивого старого ворна. Мне жаль, что он погиб. Но колокол прозвучал, а значит грядет новая эпоха. Вид-Арен и я хотели, чтобы ты… кто-то подобный тебе в день Черного солнца вошел в фокус Спектрума и добровольно отдал себя до конца, стал импульсом, который вытолкнет мир из мертвой петли, выдернет из кармана мироздания и вернет обратно на спираль.

– Но разве Вид-Арен не делает это в День Гнева?

– Вид-Арен вечный. Он не может отдать до конца. Он и все мы можем только вечно держать.

– Но ты – не такой. Ты не илфирин.

Я смяла в руке край пледа. Эф... Альвине шевельнулся и подобрал ноги.

– Хочешь, чтобы я туда встал?

Я видела только горькую улыбку, остальная часть лица была в тени, но... я и так его слышала.

Больно. Колет. Царапается.

– Я не гожусь. Больше нет. После того, что я с собой сделал, чтобы... Ты ведь видела. В довершение всего именно теперь, после того, как Вид-Арен дал мне вспомнить, я не могу отдать тебя.

– А как же мир?

– Храбрый светлячок... Мир терпелив, он подойдет. Или мы придумаем что-нибудь... иначе. Однако, я ждал слов не об этом. Об этом ты молчишь. Я... принимаю твой выбор. Можно заставить ненавидеть, но нельзя заставить любить.

Я встала и пошла к креслу, опустилась на пол. Обняла за ноги, положила голову на колени, слушала, как он обескуражен внешним проявлением покорности, встревожен, зол и полон болезненно острой нежности. Хрупкой как морозный узор или кромка льда над быстрой водой.

– Меня не нужно заставлять, это есть, существует, длится. Я так чувствую. Давно. С первого мига.

– Тогда скажи.

Он был словно дитя, брошенное, не понимающее и не позволяющее себе принять чувства и в то же время отчаянно желающее этих чувств. Желающее так сильно, что ему нужны были все возможные способы, чтобы удостовериться... И я открылась до дна души, звучала той единственной мелодией, которую знала всегда, мелодией, которой был он сам. Пела тишиной, словами:

– Я люблю тебя.

Глянуло солнце сквозь лед пронзительной бирюзой, прорастали сквозь снег серебряные цветы.

– Ты сияешь.

– Это твой свет во мне. Твой свет.

Он потянулся, поднял меня, усадил к себе на колени и долго дышал кожей, трогал губами жилку на шее. Не целовал. Трогал. Искал ладонью стук сердца, будто боялся сбиться с ритма моей души, дышал, звучал. Со мной.

– Я хочу принадлежать тебе, – сказала я.

– Ты и так принадлежишь мне.

– Ты знаешь, о чем я.

– Будет больно. Почти так же больно, как это, – Эф-Феррат погладил след от ожога на моей руке, посмотрел в глаза. В бирюзе мерцали золотые звезды. – Я могу забрать боль.

– Нет, не... Не надо. Это будет неправильно.

– Тогда... Будет так.

Он проколол когтем кожу на шее, там где билалась горячая жилка, снял губами бисерную каплю, подул, чтобы не саднило, кольнул себя в уголке губ и поцеловал меня. У поцелуя был привкус железа и прохладной воды, щекотного света и ветра.

Я против него – ребенок, и он держит меня на руках, как дитя, прижимая к груди. Он обнимает, осторожно касаясь острыми кончиками когтей, проводит языком по шее, чуть прискусывает кожу и, жадно втягивая носом запах моего желания, собирает прерывистые вздохи губами.

Его ладонь на моем затылке, пальцы путаются-скользят в волосах, и я в ответ тянусь к его шелковым прядям, похожим на речные струи, собираю ладонями свет с ресниц и так же жадно пью дыхание с гладких требовательных губ.

На его коже полно почти затянувшихся рубцов и шрамов, а поверх хрупкий, как кромка льда, рисунок, тут же пропадающий, если провести рукой. А потом пальцам вдруг – горячо, и серебряные молнии прожилок наливаются золотом, пускают по коже завитки, растут-прорастают насквозь, сворачиваясь внутри меня огненной спиралью.

Я помню-узнаю, какими они могут быть, эти губы. Я помню-узнаю какими могут быть руки, каждый миллиметр, каждая клеточка. И он – тоже.

У него крылья из света и живого серебра, они тлеют по краю и ветер поет в них хрустальными бусинами. Это я – свет, я – ветер, я пою внутри него тишиной и расту-пррастаю золотом по лицу, рукам и груди, по сердцу, по сути.

Мы оба знаем, как это – потерять большую часть себя. Знаем, как это – собирать себя из осколков. Это долго. Или одно мгновение. Как лестница-спираль, бесконечная лента, замкнутая сама на себя. Насквозь-навсегда.

Я – в нем, а он – во мне. Так было. Так есть. Так будет. Потому что вечность на двоих – это....

. . .

Эста Вид-Арен сидел на макушке башни, позволяя ветру забавляться с волосами. Очень удобно носить короткие волосы, если любишь сидеть на ветру, ловить первые жемчужные сумерки и любоваться на снег. Любоваться на снег можно вечно, ни одного повтора. Над головой где-то был колокол, чтобы основы. Он прозвучал и снова сделался неосязаем. Таким и останется, пока лишенная языка чаша снова не наполнится... чем-нибудь.

Вид-Арен сидел здесь не просто так. Специально взобрался, чтобы послушать самое прекрасное исполнение создания, которое только существует во вселенной. Вздохи, тихие стоны, сладкие вскрики, нежность, свет, тепло... Он погладил прижатый между скрещенных кренделем ног футляр, приоткрыл, достал скрипку и смычок.

Улыбнулся выразительному укоризненному молчанию живого инструмента.

– Иногда желание отдать всё не так и важно. Иногда важно желание это все не отдать, – вслух проговорил илфирин, и ветер тут же разнес слова по миру. Хорошо разлетелось. – Считаете, у них не получится как мы хотели, Учитель? Значит, получится иначе. А мы им чуточку поможем. Слышите, как звучат? Это простая мелодия. Начем с начала. С любого начала. Три-четыре...

Начало

Альвине гладил свой свет по большому круглому животу и щурился на поднимающееся солнце. Рассвет был настырный, слишком ранний и яркий. Беспокойный какой-то рассвет. Неужели сегодня?

– Ты уже выбрала имена, родная?

– Конечно. Я ведь помню, что у эльве именно матери положено давать имена детям. Их зовут Ана и Янэ. Ана, Светлая, Свет-Хранящая. И Янэ, Темный, В-Ночи-Стерегущий. Очень красивые имена. Придумаешь про них сказку?

– Сейчас?

– Почему нет? Вон какой рассвет. Только начался, а уже звенит. Как будет такой рассвет на арх-речи?

– Лиерхилн, – ответил Альвине.

– Сказку. А лучше три, – быстро поправилась Анеле. – Только не как всегда, иначе.

– Хорошо.Первая. Раным-рано, едва показалось солнце, а рассветная туманная мокрядь лениво отползала за Дальний овраг, вокруг вёски встали конные оружные стражи...

Хранимые и Хранящие. Книга 1. Когда зацветет терновник

. . .

Вторая

Она ревела белугой, выла гарпией, орала мартовской кошкой. Рулады носились в воздухе, придавая ночи ни с чем не сравнимый колорит панихиды и легкий оттенок жути. Исполнялся наушумевший в магнете хит бойз-бенда «Черепки».

– И молода-я-а не узна-а-ет, какой у нага был...

На этой интригующей ноте ее с нездешней силой выволокло из кустов, не щадя ни голых рук, ни самолюбия.

Нездешняя сила была представлена в образе злющего длинноволосого мужика с мятой физиономией, на которой трогательно отпечаталась ручка, пара скрепок и монета в один чар.

Некромант и Я. Книга 1. Стажер

. . .

Третья

Ветер пробирал до костей. Руки в тонких, вытертых от долгой носки перчатках мерзли, траурная вуаль липла к губам.

Двадцать минут по раскисшей глинистой дороге. Ботинки промокли, подол черного суконного платья обметался рыжей грязью. Ботинки было жальче платья. Они единственные, и сохнуть им дольше, чем ночью спать. Ночи здесь какие-то слишком короткие, зато сумерки тянутся, как густой кисель.

Это «здесь» называлось Кронен. Четыре десятка домов, две улицы, гостиница, рыночек, три таверны. Самая приличная та, что при гостинице. Там хотя бы не разбавляют. Что и чем, только-только покойный супруг, господин Арденн, не уточнял, но регулярно оставлял в заведении часть денег, которые стоило бы пустить на починку крыши. Крыша протекала в левом крыле дома, а не у Огаста. Хотя, наверное, у него тоже. Иначе как вышло, что он, обнищавший землевладелец средней руки, вдруг оказался втянут в темную историю.

Голоса тишины. Книга 1. Время вороньих песен

. . .

– Что значит «это уже было»? Ах, я обещал иначе... Хорошо. Вот тебе четвертая. На почтовой станции в пригороде Корре к маджену Питиво, в полностью выкупленный им экипаж вломилась отчаянная девица.

– Леди?

У севшей напротив молодой темноволосой дамы был лишь небольшой, но туго набитый саквояж. Строгое темное платье, ботинки и другая нарочито простая одежда, за версту voпили о дороговизне.

– Позволите, маджен? – хоть и с запозданием, но спросила гостья, поправив сбившуюся на бок шляпку. – Я вижу здесь свободно.

– Да, – ухмыльнулся Пи. – А я вижу, что вы нуждаетесь в помощи.

Ему было любопытно, и он ничего не имел против того, чтобы скрасить остаток пути в такой очаровательной компании.

Сказки Нодлута. Книга 1. Крысолов

Конец