Текст книги "Ненависть и свет между нами (СИ)"
Автор книги: Мара Вересень
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)
На моей ладони нет шрама, кроме того, что был на ней раньше. Я отдала всё, как просил Эф-Феррат. Так много, что у единого потока, который не имеет оттенка, в этот раз оттенок был. Бледно-золотой.
“Терпи”, – безмолвно пел Эф-Феррат, помогая мне убрать ладонь, с которой сочилось алым, пачкая пластинки закованной в серебро руки. Металл плавился и тек, заполняя мою рану, и прокол затянулся, не оставив следа.
Мы покидали башню почти так же долго, как поднимались. Снова одни. Эф-Феррат остался с другими илфирин.
Я помню злобу в глазах Кио. Наверное, это она должна была стоять напротив нетленного с насаженной на иглу ладонью, но он выбрал меня.
Помню, как Лотте снова шла рядом и держала за руку, словно я была дитя и могла потеряться. Хорошо, что она держала меня. Я чувствовала себя слабой и легкой, как перышко, и прозрачной, как тающая льдинка. Во мне почти не осталось сил.
“Почему так?” – потянулась я в такую близкую осязаемую тишину.
“Это мой-наш свет-дар. Отдохни. Этот день твой, пока не опустится солнце, дальше настает мое время.”
Лотте принесла мне воды, подождала, пока я попью, и оставила меня одну.
Физически всё было в порядке, но я бы сейчас и искры не смогла сделать. Казалось, что малейшее дуновение стряхнет меня с края скамьи, а солнце просвечивает насквозь.
Иногда я поднимала руку и касалась гребня в волосах. Возможно, именно он не давал ветру меня унести. Я гладила костяную сову и думала, хорошо бы увидеть...
Тень закрыла солнце. Нет, не тень. Уютная тьма в традиционном для Дня Гнева светлом костюме.
Присел рядом, собрал мои пальцы в теплый плен, ткнулся в них носом и только потом посмотрел. Под глазами сумерки, в глазах ночь шуршит-шепчет:
– Стрекоза… Какая ты… Теплые перышки…Тебя на просвет видно и так сладко звенит… Можно?
Я кивнула. Я знала, что у моих губ вкус лимонной воды, а от него пахнет карамелью и чем-то пряным.
Когда Мор Хо-Лайне коснулся меня, мир снова обрел устойчивость. Или я.
В теории и практике манипуляций даром есть понятие динамического якоря, который выносится за пределы системы, но продолжает с ней взаимодействовать. Наверное, Мор был для меня таким якорем.
5
– Я надела твой подарок. – Я, запрокинув голову, заглядывала Мориону в глаза. Он щурился, и теплая тьма пряталась под ресницами.
– Я вижу, стрекоза. Тебе очень идет. Но ты ведь помнишь, что это было не обязательно? – Подвижные пальцы быстро скользили по лицу, касались края уха, путались в волосах. – Сколько у тебя времени, чтобы погулять со мной?
– Как и раньше, до заката.
– Что будем делать?
– Что угодно. Сегодня я могу делать все, что захочу, не опасаясь наказания. Совершенно все. До заката. Любой мой проступок уже... оплачен.
– Там? – Морион кивнул в сторону башни, где на мониторах продолжали мелькать кадры церемонии. – Как это? Уверен, что нам не все показывают.
– Не все. Это... похоже на слияние. Хаэльти отдают свет жизни илфирин, а илфирин принимают, преобразуют в однородный поток и передают ведущему круга через активное устройство резонатор, затем...
Он склонился и снова поймал мои губы. Шептал про занудных стрекоз в перьях, что оторваться от меня невозможно, что касаться меня – словно солнце в руках держать, тепло и страшно. И там, где прежде был свет, целая бездна света, теперь мерцала синими искрами бархатная тьма, обволакивала, прятала, хотела присвоить. А я хотела присвоить ее. До заката я могу делать всё... что... хочу...
– Я тоже... – севшим голосом, будто он бежал или кричал, произнес Морион.
– Что?
– Исчезнуть отсюда. Слишком много белого.
– И я?
– Ты золотая, сияешь, и тебя видно насквозь. Не хочу, чтобы другие знали, какая ты. Хочу, чтобы всё это было только для меня. Хотя бы сегодня. Хотя бы до заката. Идем. Самый главный праздник будет не здесь. Но с твоим дорогущим платьем, как всегда, нужно что-то делать.
Мы отправились в купленную Мором квартиру, которую Хо-Лайне именовал не иначе как «наше убежище», а на вопрос «почему?» ответил, что она для того, чтобы было куда сбежать.
– Тебе есть от кого бежать, Мор Хо-Лайне?
– Мне есть откуда, стрекоза. Я как-то видел ленту про рыб-гигантов, которые дышат воздухом. Они могут не дышать очень долго, но время от времени им все равно приходится подниматься на поверхность, чтобы вдохнуть. Ты даешь мне вдохнуть, Анеле. Самое странное, что я не понимал, как мне это нужно, пока ты не выскочила на меня из Переулков.
Мобиль, в котором мы летели, сел на площадке перед домом и приподнял дверцы жучиными надкрыльями. Я раньше Мориона успела приложить ид-браслет для оплаты. Хо-Лайне сначала надулся, потом хмыкнул и пропустил меня вперед.
Я сама открывала вход в жилой блок, набирала код в подъемнике и первой входила в квартиру. Мор следовал позади, как тень, и иногда касался то моих волос, то плеча, словно проверял, настоящая ли я, но стоило мне обернуться – он улыбался, покровительственно и немного самодовольно, будто родитель, наблюдающий за излишне самостоятельным чадом.
Удержать ответную улыбку было сложно, я и не сдерживала. От его немного навязчивой, нарочито снисходительной заботы, которая ни в коем случае не забота, ведь он суровый темный маг, становилось уютно и спокойно.
В квартире, оказывается, была какая-то одежда на всякий случай и даже еда, но Мор посмотрел в нишу гардероба, потом на меня и сказал, что всё это никуда не годится.
Пока он возился с терминалом, я обошла «убежище». Не так уж и много места: одна большая комната, гардеробная за панелью, за такой же панелью гигиенический блок. Ниша с кухней, выход на зеленую площадку, общую для нескольких квартир, на которую я полюбовалась, отогнув пластинку пласт-шторы.
Пришлось еще немного подождать, пока доставят то, что заказал Мор. Потом, немного смущаясь, убежать в ванную, чтобы переодеться. И, смущаясь еще больше, выйти. Темный костюм не был слишком открытым, но откровенно облегал и обтягивал. Особенно штаны, в которых я, привыкнув к платьям, чувствовала себя голой.
– Теперь ты больше похожа на приличную жительницу низа, – свет из узкого окна кухонной ниши бил Мориону в спину, и его фигура оказалась очерчена ярким контуром.
– А ты сияешь.
– Я темный, я не могу сиять. Мне нечем.
– У всех есть. Не все видят.
– Кто хочет видеть свет, видит свет, кто видит тьму, тьму обретет, – удивленно ответил он, интонация в этот момент напомнила мне беседы с мастером Пехтом на ступеньках бокса.
– Ты из Верных сынов? – спросила я, чтобы поставить точку в давних размышлениях о той стороне жизни Хо-Лайне, о которой он не спешил рассказывать.
– Да.
– Знаешь Ворна Пехта?
– Кто он?
– Водил караваны Эф-Феррата через пустошь, охранял по дороге из оазиса в Навъгород, заботился, как понимал, и иногда говорил со мной словами темной схемы. Он думал, мой брат был темник, и я знаю про культ.
– Водил? Сейчас нет?
– Он перечил нетленному, делал мне поблажки, не уследил, и я едва не погибла. Эф-Феррат сказал, что это не сойдет ему просто так. После того, как мы прибыли, Пехта я больше не видела. Он попрощался. Он обернулся, когда уходил. Это важно?
– Для темников? Да. Не оборачивайся, если хочешь вернуться, и обернись, когда уходишь навсегда. Мне незнакомо имя, которое ты назвала. Но если нетленный сказал... Они всегда делают, что говорят. Что ты чувствуешь к нему? К Эф-Феррату? – вдруг спросил Морион. Он по-прежнему стоял спиной к свету, и это мешало мне видеть его лицо, но я ответила.
– Я… не знаю, но это очень сильное чувство.
Морион подошел и обнял. Мне вдруг захотелось, чтобы он меня обнял, а он будто услышал.
Его приятно было обнимать. Так же, как улыбаться в ответ или отвечать на поцелуй. Приятно и очень просто, будто я всегда, всю жизнь только и делала, что обнимала его. И он всегда был теплый, как… Юрай.
– С чего все началось? – снова спросил Мор.
Я снова ответила. Не только ему. Так иногда бывает: кто-то спросит, а ответ нужен тебе самому больше, чем спросившему.
– Началось с боли. И ненависти. Он убил моего брата, который придумал, как скрыть мой свет на отборе. Приказал ему гореть. Юрай горел, а я сияла. И меня забрали.
– Нет ничего искреннее ненависти, – глухо сказал Морион, а через миг добавил: – Даже любовь может лгать и утаивать.
От его слов тянуло тоской, настоянной на горьких травах, и воском, как в приоткрытую дверь комнаты в другой квартире, куда мне запретили заглядывать.
– Возможно, ты не прав.
– Возможно.
– Возможно, и я не права, и все началось не с этого.
– С чего же?
– С серебряных крыльев на рассвете и сказки об анхеле.
– Ты сама как анхеле, – пробормотал Мор, прижался щекой к моей макушке, пошуршал в волосах и достал гребень. – На время, стрекоза. Еще потеряешь… И все равно ты слишком хороша, но… пусть завидуют. Сегодня в любом случае верхних в заведениях Низа будет много.
Из подъемника мы выходили на другой платформе. Мор сказал, там будет удобнее найти транспорт, не везти же меня душным монором или вообще пешком…
– Быстрее будет пешком, – озадаченно произнес Морион и принялся просить прощения за недальновидность. – Мы все равно не сможем никуда деться, пока это не прекратится. Ни один мобиль не поднимется в воздух.
С платформы хорошо просматривалась улица и пешеходные пандусы между домами. Все доступные взгляду открытые площадки были полны народа. Сколько же людей живет в Низу! И это только один уровень.
– Мор, что происходит?
– Пока ничего. Но, надеюсь, произойдет. В День Гнева распределители башни выбрасывают часть живого света в определенное для каждого уровня время. Кого-то это может спасти, кому-то просто помочь. Некоторые зараженные именно так и держатся. Можно долго держаться, но в конечном итоге тлен берет свое.
– Так везде?
– Чем ниже, тем кучнее. В основном рядом с башней Хэлль. Вон она, – Мор протянул руку, указывая в сторону.
В мельтешении пустосвета и сумеречной дымке массив башни мало отличался от других строений, разве что густой сеткой охранки, начинающей опалесцировать, если какой-либо объект оказывался ближе допустимого. Тогда становились видны абрисы расположенных зигзагом фасеточных излучателей.
– Ты сказал пешком. Там? Среди… них?
Мне было бесконечно жаль всех этих людей, но, несмотря на убеждение, что светлые не могут болеть, было страшновато спускаться в это море голос и плеч.
Несколько таких же, как мы, пассажиров тоже переминались на краю платформы. Ограждение и плечистые мужчины в форме надзора с активированными стазис-шокерами не позволяли толпе занять и площадку, а на лестнице стояли.
– Другой дорогой, стрекоза. Покажу тебе изнанку Навьгорда, я там, считай, рос. К тому же сейчас в Переулках и технических коридорах безопаснее. Пойдешь со мной в темноту?
Я слышала пульс. Не свой и не удары в груди Мориона, который большую часть пути в этом диком лабиринте задворков, площадок и переходов нес меня на руках, но и чей-то еще. Будто огромное, как мир, сердце билось с трудом, пытаясь прорвать концентрированное ожидание, которое, казалось, заменило воздух. Я даже не пыталась ничего запоминать, да и вряд ли бы смогла, потому что иногда Мор просил меня не смотреть, но я лишь задерживала дыхание, будто собиралась нырнуть.
Шаг, и изнанка Навьгорда и правда оказывалась изнанкой. Шептались тени, темный, шершавый и колко-холодный ветер трепал длинные ленты, обернутые вокруг тела, словно отлитого из черного стекла. Я уже видела его таким, но он больше меня не пугал. Слишком хрупким выглядело изобилище трещинами отражение сути, а уязвимее всего – живое ребро, а под которым неровно вздрагивал пульсирующий алый сгусток.
– Тс-с, это секрет, – чудовище прикладывало палец ко рту точь-в-точь, как нетленный Вид-Арен. – Только Мать знает меня таким, а жрец видел немного при посвящении, когда взял часть плоти во время ритуала. И здесь нельзя ходить. Опасно. Осколки кубреальностй часто сдвигаются. Отец, когда чуял, что я прыгал на порог, а он всегда чуял, придаваливал силой до беспамятства. Ярр Хо-Лайне считал, что мир давно мертв, и только илфирин не даст ему уйти, держат за последний скреп, накачивают светом, заставляют дергаться, как куклу на поводке, и добавлял, что свет без тепла ничего не значит. Обычно я вырубался до того, как он заканчивал болтать. Мне же всегда было просто здесь, главное, не сходить с порога, какие бы дары, – его взгляд соскользнул под ноги, – не сушила бездна.
Голос Мориона резонировал внутри меня и затихал, уносимый шуршащим ветром изнанки. За миг до того, как мы в очередной раз вынырнули в реальность, я снова увидела у ног Мора точную копию ритуального ножа из Идира, с камнем в кольце рукояти, подмигивающий то альм, то золотым.
– Секрет, стрекоза, – уже обычным голосом напомнил Хо-Лайне и подмигнул.
В глубине темных глаз прятались синие искры, мы шли по проулку между двумя строениями, а когда выбрались на напряженную улицу, рядом со входом в «Осколки», – хлынуло.
Морион грубо выругался, прикрывая глаза, по его телу прокатилась дрожь, а кожа там, где темнела тьма-вязь, затлела, как угли, если на них дунуть. Мы только вышли, он не успел отозвать дар, а я потратила сегодня слишком много. Но вуаль защитного полога встала сама собой, обволакивая его так же, как он прятал меня своей тьмой. Не понимаю, откуда это взялось. Свет, но другой. Это было словно зачерпнуть из океана.
Мор выдохнул, расслабляясь, отпустил мои онемевшие пальцы, которые он сдавил в момент удара, а мир вокруг неузнаваемо преображался.
Тени съежились и растаяли. Их словно вовсе нигде не осталось, постоянно плавающая в воздухе дымка развеялась без следа, горизонт обрел глубину и чёткость, верхушки домов больше не тонули в непроглядной серости – над головой мягко перекатывались облака, иногда распадаясь осколками синего.
Они молчали. Все, кто собрался на улице и пандусах, кто стоял на балконах и парковочных площадках. Они протягивали вверх, к небу руки, лица. Держали на плечах и вытянутых руках молчащих, ошеломленных детей. Из привычных к вечному сумраку и пустосвету глаз сочились слёзы. Каждый миг в потоке, испускаемом башней, равнялся не просто дням – неделям и месяцам жизни без боли, лекарств, энергетиков...
– Ты хотела знать, зачем, стрекоза, – прошептал Морион, склоняясь ко мне. – Вот для этого. Свет, чтобы жить.
Я повернулась к нему. Смотрела в лицо. Чёлка упала на лоб и прятала глаза, на донышке которых затаилось напряженное, тревожное ожидание и вина.
Знать одно, а понимать – другое. Что будет, когда все эти люди тоже поймут? Что будет, когда поймут хозяева башни? Что, если бархатная тьма с синими искрами после случайной встречи в Низу дала о себе знать только для того, чтобы...
Действо, которое должно было занять несколько минут, все продолжалось, волна шла за волной. Послышались первые неуверенные возгласы. Шум становился сильнее, и спустя несколько минут улица превратилась в море беснующихся безумцев, не верящих в то, что льющийся волнами свет – для них.
Морион, прижимая меня к себе, быстро протолкался к наглухо запертой двери, приложил ладонь к панели на уровне груди, и нас впустили.
У выбивалы был дурной взгляд. В помещении, так же как и снаружи, не стало теней. Стены холла с аркой в нижний зал и лестницей в верхний, да и всё здание, стали полупрозрачными. Как сквозь толстое мутноватое стекло было видно, что творится на улице.
– Я такое только раз видел, – не сдержал охранник, – малой совсем был и тощий, спрятался рядом с башней. Там улей демонтировали, блоки техно стояли, я в щель влез, а когда свет хлынул, вот так же насквозь видно было.
– А ты думаешь, отчего жилые блоки рядом с башней стоят, как целый уровень в трущобнике? Волна у башни чаще всего. Но сегодня всех хватит. До самого дна. Унгол здесь?
– Почти все здесь. В темном зале. Сегодня в «Осколках» приватная вечеринка. Хина как знал, что ты не один придешь. Сказал, как явитесь, сразу проводить.
6
У меня кружилась голова, и я не могла точно различать, реально ли то, что я вижу, или плод воображения. Я видела сидящего у стойки, сгорбившего над широкой парящей чашкой седого Ворна Пехта с вороним клювом вместо носа. У грудстах танцовщиц, одетых в высокие сапоги и мизерные трусики, за спиной трепыхались радужные стрекозиные крылья. Хина Унгот, который предсталился куратором и попросил звать по имени, рисовал на столе лошадиную голову с рогом во лбу, макая палец в красный ягодный соус...
Кажется, Хина был сначала. Он смотрел бездной, был изнутри черным, словно прогоревшая головешка, и весь состоял из шевелящихся жгутов и корней. Я испугалась и нечаянно взяла бокал Мориона.
Напитки выглядели одинаково, но... Все звуки пропали, и пальцы сделались чужими, а потом по венам побежали щекотные пузырики. И будто в нашу первую с Морионом прогулку по парку у Радужных фонтанов – всё казалось невозможно ярким, невозможно вкусным, невозможно желанным. Особенно сам Морион. Я сказала ему об этом, а он утащил меня с площадки, куда вывел показать, как танцуют в Низу. Дальше – и прочь из зала.
Мы жарко целовались рядом с лестницей. И в мобиле. Мне хотелось еще и еще, а он всё шептал и успокаивал, обещал, что мы почти приехали и что он не виноват, что я такая красивая и что всё вышло по-другому, а не как нужно было. Что он не железный, а живой. Но это неважно, а важно то, что мы почти приехали.
Мобиль привез нас к дому, улью, как тут принято было говорить, где находилась квартира Мориона. В узкой клетке подъёмника мне стало легче. Эйфория отступала, но желание присвоить бархатную тьму никуда не пропало, и я боялась, что сделаю это, едва мы окажемся за запертыми дверями.
– До заката еще есть время, стрекоза. У меня еще есть время. Останься, звездочка. Я верну тебя обратно в небо, но сейчас еще немного побудь моей.
Мы лежали клубком на диванчике, а Мор перестал меня целовать, погасил светильники. Прятал больные глаза.
– Просто немного тепла, немного тепла и света. Я пропал, Анеле. Совершенно и окончательно. И нет мне прощения, но... Как отпустить? Как мне теперь дышать без тебя? – бормотал он в затылок, прижимаясь влажным лбом к шее. Обнимал со спины. Дрожал. Всегда теплые руки сделались холодными.
Тогда я собрала его пальцы, как он всегда собирал мои, чтобы только кончики видны, коснулась губами и поделилась. Я зря думала, что нечем. Чем больше отдаешь, тем больше становится.
Я ждала, пока он затихнет и уснет. Знала, что опоздала, но оставить его одного тоже не могла. Когда Морион задыхался ровно, а руки сделались послушными и безвольными, я выскользнула из объятий и ушла.
Было страшно одной в мобиле, было страшно одной в пузыре транспортной кабины, которая отвезла в Центр. Было страшно до тех пор, пока привычный мобил без водителя согласно заданному маршруту опустился рядом с Закатным. До тех пор, пока я не вошла к себе, где в темноте в спальне, глядя в окно на кровавую нитку, оставшуюся от заката, ждал оживший кошмар, прекрасноликое чудовище.
– Где ты была? Что ты делала? Куда ты ходила? Отвечай!
Голос ударил наотмашь, и всё мое сопротивление смело в один миг.
Я отшатнулась, запнулась о край ковра, поняла, что падаю, но Эф-Феррат не позволил. Подхватил легко, даже нежно, и тут же опрокинул на постель, придавил, нависая. Его прохладная ладонь нырнула под рубашку и медленно заскользила вверх.
– Где-е ты-ы была-а?..
Мелкие пуговки рубашки брызнули в стороны, срезанные мелькнувшим и тут же растаявшим краем крыла, ледяного, как кромка льда, и такого же острого, а ладонь смяла грудь. Кончики когтей вдавились в покрывшуюся пупырышками кожу.
Я вскрикнула, но илфирин поймал крик губами, едва коснувшись, вдохнул-выпил его, оставив взамен нестерпимую жажду, и продолжил сладкую, страшную пытку.
– Где ты была, свет мой? – ласково и жутко спрашивал он.
– В «Осколках», – простонала я, бестыдно выгибаясь и прижимаясь, желая продолжить мучение, но еще сильнее – бежать без оглядки.
– С-с-ске-м-м?
Серебряные когти легли на шею. Лик, прекрасный и жуткий, снова приблизился.
Эф-Феррат, едва касаясь губ, провел кончиком языка по одной и опять втянул полуоткрытым ртом мои жалобные всхлипы и рваное дыхание. Он слышал, как я молю прекратить, и продолжал.
– От тебя несет вонью Низа и дешевым энергом, – угрожающе шептал илфирин, а меня колотило от отвращения и желания. – Ты была с ним, с твоим темным? Что... ты... ему... отдала?
– Только свет, немного света, каплю...
Сползшие с плеч рубашка и короткая курточка лишили возможности двигаться. От запаха цветов во льду и полынной горечи нечем было дышать.
– Хватит! Прошу! Хватит!
– Он прикасался к тебе? Этот огрызок бездны прикасался к тебе? А ты? Ты его трогала? Отвечай!
– Да! Да! Хватит!
– Ты моя. Ты – моя! Никто не смеет касаться тебя. Делать с тобой то, что ты хочешь, то, что думаешь. Мне нравится, как ты думаешь, как пахнешь сейчас. Сладко-сладко... Вкусно... Мой светлячок. И весь твой свет принадлежит мне. Твой свет, твой запах, твое тело... Как распустившийся бутон. Я должен сорвать его, ты – моя. Я хочу, чтобы ты желала меня. Только меня.
Он лег рядом, чуть придавив, продолжая мучить поцелуями, ласкать.
– Ты так хотела этого, с самого начала хотела. Думала обо мне, мечтала, как я стану касаться тебя. Да... Дрожи, я слышу. Твой страх делает тебя еще желаннее... Не с-смей думать о другом...
Я тонула. Хватала ртом воздух, но были только его губы, руки его на моем дрожащем, ноющем теле и желание, чтобы он прекратил... чтобы продолжал... чтобы...
– Хватит...
Но он лишь снова приподнялся, прижимая к себе спиной и устраивая так, чтобы было удобнее мучить меня ласками.
– Я могу оторвать тебе голову, шевельнув мизинцем...
Рука в серебре удерживала подбородок, заставляя запрокидывать голову так сильно, что невозможно было сглотнуть пересохшим горлом.
– Могу выпить тебя до капли. Могу сделать с тобой все, что захочу, – шептал голос. – И ты станешь просить еще, будешь задыхаться и просить продолжать. Просить... меня... продолжать... наказание. Моя... Ты... Мой свет...
Я вскрикнула, выгибаясь от вспышки наслаждения, и в спальне на миг сделалось светло, как днем. Эф-Феррат вздрогнул, судорожно выдохнул, прикусывая за плечо, шевельнулся, чтобы снова уложить меня на постель.
– Хватит, хватит, – задыхаясь и дрожа, я уперлась руками в его грудь. – Отпусти... Я не хочу... Я тебя... Хватит! Отпусти! Дай мне уйти! Хватит!
Я ударила его руками, даром. Вырвалась.
Илфирин вскочил следом. Мои щиты рассыпались от его ударов, но я продолжала ставить новые и отступать, пока не уперлась в стену.
Стянула края рубашки дрожащими руками. Хоть так спрятать себя. Хоть так укрыть от расколотых бирюзой и колким золотом глаз, заглушить крещендо рвущихся струн, которые прошили меня насквозь, намертво приковав к ледяной бездне света.
За что? Почему он? Почему не...
Он стоял напротив, в шаге от меня, на другом краю пропасти, и его голые крылья из серебра и света дрожали от сквозняка, а жухлая горечь мешала дышать. Смотрел на мои слезы, чувствовал мое отчаяние и боль души, знал вкус и запах моей страсти, слышал мою... ненависть?
...теплая тьма с синими искрами, которая заботится и охраняет? Почему не?..
Я почувствовала глухой удар, и мое сердце отозвалось следом, словно эхо в длинном коридоре. Угловатые абрисы крыльев судорожно дернулись, рассыпаясь инеистой взвесью. Эф-Феррат отшатнулся, уперся плечом в окно. Развернулся, замер и с силой ударил по стеклу раскрытой ладонью там, где едва заметно проступало отражение.
Разбежались трещины. Из центра паутины скатилась юркая алая дорожка. Эф-Феррат с удивлением посмотрел на порезанную ладонь, потом на меня.
Я сползла спиной по стене.
Он снова ударил по стеклу, обрушивая осколки, встал на край и шагнул в пустоту.
Я бросилась к окну. Злой ледяной ветер срывал слезы. На узком поребрике, застряв в кусках стекла, дрожало белое перо с серебристо-алой, будто оплавившейся кромкой.
ГРАНИ. Кио
– Как погуляла, выскочка?
Кио остановилась в арке, оперлась спиной. У нее устали ноги, и мышцы сводило кое-где, и кое-где саднило от грубых ласк. Она понимала, что болтливость и беспечность вызваны смесью алкоголя и энергетиков, которыми щедро припраляют напитки внизу. Ей казалось, что вульгарная одежда, которая на ней, и она сама пропиталась запахом дешевой еды, пота и похоти, но, учуяв голод нетленного, которым сквозило из комнат паршивки Анеле, не могла не войти.
Кио прогнулась, красуясь. Она чувствовала себя красивой в новом образе, хотелось себя показывать буквально всем.
Край кожаного корсета придавил идеальной формы грудь. В ложбинке блеснула камешками подвеска.
Подарок сам по себе не очень нравился. Даже совсем не нравился. Его было не жаль, когда пришлось выбрать что-то, что не вызовет подозрений на церемонии в День Гнева. И он вдруг понравился Анеле. Еще утром глазами пприкипела и сейчас взгляда не сводит, будто Кио у нее подвеску взяла, а не получила из рук Эф-Феррата. Зависть так приятна...
Расхристанный вид девочки не оставлял сомнений в том, что происходило в комнате, но чувствовалась какая-то... незавершенность. Драматизма картине придавало разбитое окно, которое уже начало затягиваться пленкой, приглушенно тлеющие светильники и красные от слез глаза выскочки.
Голос, впрочем, не дрожал.
– А ты? – высокомерно спросила Анеле, пройдясь взглядом по наряду Кио. – Хорошо погуляла?
– Не только тебе пришлись по душе простые развлечения нижников и их темные грязные желания. Что это у тебя в руках?
Анеле тут же сжала кулак и широко улыбнулась.
– Подарок нетленного Эф-Феррата. За первую ночь.
Кио рассмеялась, хотя на самом деле хотелось подскочить к гадкой твари, схватить за волосы, толкнуть в тонкую пленку зарастающего стекла, вышвырнуть наружу и смотреть, как она будет долго-долго лететь вниз.
– Я ведь просила тебя, Анеле, оставить игры с нетленным. Просила прекратить дразнить его, привязывать к себе... Хочешь, чтобы я поделилась с ним твоим секретом?
– Это уже не секрет, а твои угрозы – всего лишь сквозняк.
– Сквозняк? Хм... Что же тогда здесь произошло? Эф-Феррат дождался, когда ты явишься, и понял, что его тщательно лелеемый цветочек сорвал грязный донок в баре? Ты забыла одно из правил илфирин, Анеле? Наш свет принадлежит им, и... за проступки всегда кого-то наказывают. Насколько тебе близ дорога тот смазливый темный? Ты попрощалась перед тем, как слезть с него? Мм?
Выскочка, и так бледная почти до синевы, стала совсем прозрачной. Прошла мимо и принялась шуметь в гардеробной и ванной. Вернулась, сменив порванную рубашку и курточку на тунику. Подняла с пола помятый плащ, встряхнула. Попавшие на ткань осколки осыпались, складки разглаживались нехотя. Накинула плащ на плечи и застыла взглядом на разворошенной постели.
– Ты не понимаешь, – слова топились. Не только выпитое было причиной. Рядом с дрянной девчонкой язык развязывался, как от самых крепких напитков, и сейчас проще было избавиться от них, чем держать в себе. – Не понимаешь, как мы с ним связаны... Он почти выпил меня. От меня осталась искра. Я падала во мрак, из которого не возвращаются...
– Что остановило тебя на пороге?
– Ненависть. И свет. Так он сиял. Я услышала. Я потянулась на свет и осталась. А он оставил на мне свой знак.
– Значит, всё верно, – тусклым голосом произнесла Анеле и прошла мимо. – Оставляю его тебе, как ты и хотела.
– Бежишь из Чертога? Какое самоубийственно-бесполезное безумие, – восхитилась Кио, выходя следом в гостиную. – Но... мне нравится. Хоть на пару дней в Закатном будет спокойно.
– Навсегда, – заявила выскочка, содрала с себя ИД-браслет, бросила на пол, несколько раз ударила каблуком и полила чем-то из взятого со столика графина.
– Он все равно найдет тебя, идиотка, – Кио коснулась пальцами виска.
– Не найдет. Он сам научил меня прятаться. А еще у меня есть секрет. Мой темный секрет.
– На что ты собираешься жить? Будешь торговать светом в Переулках, пока тлен не начнет жрать?
– Не твое дело.
– Действительно... Хм... А хочешь подарок? На прощание? – Кио покачала подвеску в пальцах и с удовольствием посмотрела, как выскочку корежит от желания остаться, сдаться и прекратить безумный бунт и желания бежать со всех ног, пока нетленный не вернулся в Закатный.
Но Анеле стиснула зубы, подхватила сумку, в которой служанки приносили чистое белье и одежду, и быстро вышла прочь. Было слышно, как звучали шаги по коридору, как шелестела, открываясь, панель подъемника и сам подъемник. Наконец все стихло.
Кио прошлась по разворошенным комнатам, заглянула в ванную. Полюбовалась на себя в зеркало, сдернула подвеску, с минуту подумала, достала коробку аптечки. Вылила на подвеску флакон антисептика, тщательно протерла и оставила подарок в одной из пустующих ячеек, где выскочка прежде хранила свои убогие сокровища. Пусть хоть что-то стоящее будет. Она ведь хотела подвеску?..
Только после этого Кио вернулась к себе, чтобы принять душ и смыть все лишнее. Ничего не было. Ни игр с Унголом, ни темных радостей, ни поганки Анеле. Особенно – Анеле. Не было. И не будет.
Ворн
Козу Ворн еще раньше приметил и тогда решил, что обознался. Мало ли на втором светловолосых мельд, бывших иннарэ или просто отчаявшихся девчонок, которые не нашли ничего лучше, как торговать собой и остатками света для себя или покровителя?
А в день Гнева спрятался в «Осколках» еще до того, как на улице начался парад безумия. Верзила на входе не хотел пускать, пока Ворн не показал изнанку.
Некроформа сползала нехотя. Пехт вспотел, пока запихал свою суть туда, откуда выпустил, но по итогу решающими стали жидкие хлопки Унгола, наблюдавшего представление. Знакомство с ним было на полстакана еще до того, как Ворн взялся караваны водить.
Верные сыны так или иначе друг дружку знают или узнают при встрече, стоит обронить пару строк, разбавив каплей силы. Когда слова в ответ правильные, а часть, подаренная Матерью взамен плоти, отданной на ритуале посвящения, отзывается, можно и стакан пропустить. Или полстакана.
Хина был неприятен Ворну. Воротило с души от змеиных повадок.
Пехт сидел в углу над горячей чашкой, грел лицо, вспоминал дом в Ливе, настойку на горькой ягоде и сестрицу Лучию, волею судьбы и хозяина оазиса отправленную в далекий Идир.
Можно было снаружи остаться, на улице, постоять под светом. Первые пятна тлена проступили с неделю назад, не зудели даже, но тлен такая же дрянь, как и совесть, не избавишься, и если уж начал жрать, так сожрет.
А тут вдруг коза.
Светленькая, теплая, растерянная и отважная. Парень, что с ней был... вылитый Ярр Хо-Лайне. Припомнилось, вроде говорили, что у кукловода семья была в Центре. Кукловод та еще сволочь, пришлось пару раз стянуться. Озноб продирал от неживого взгляда. А парень другой совсем. Мягкий, как кошья шерсть, пока против этой шерсти гладить не начнут, и упрямый. Неплохой, но пропащая душа. Сломали его сильно. Весь в трещинах.
