Текст книги "Ненависть и свет между нами (СИ)"
Автор книги: Мара Вересень
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)
Ненависть и свет между нами
Ненависть и свет между нами
Ненависть и свет между нами
Три-четыре
– Возьми-и-и, возьми искру, – хрипло провыло сбоку, и из зловонной подворотни ко мне бросилась куча тряпья, протягивая едва светящиеся на кончиках пальцев руки, покрытые пятнами тлена. – Возьми, за пять мигов, за три возьми.
Я шарахнулась, выскочила из проулка, куда по глупости свернула, и едва не сбила с ног какого-то парня с уставшими глазами. Удержался, удержал меня и пнул попрошайку. Та или тот завыл, закончил, как воют на лунный круг падальные псы, и, скрючившись, отполз глубже в тень, где продолжал тихо скулить. Ныл на одной ноге, будто сквозняк в щели.
– Нормально? – встряхнул меня неожиданный помощник.
Я закивала, торопливо выдергивая себя из его рук, но он и не держал особенно. Двигался вяло, словно спал на ходу.
– Ты как с Неба свалилась... Зачем полезла в Переулки? Дорог мало?
Его глаза с расширенными зрачками, в тонкой сетке лопнувших капилляров смотрели насквозь и мимо. Пьян? Или подышал чем-то? Тогда он так же опасен, как больной тленом.
– Ты работаешь? – Зрачки, едва различимые на темной радужке, будто собранной из осколков, сжались, сфокусировавшись на узком вырезе выходного ученического платья.
– Что?
– Ты не ме́льда?
– Дурак! Я бросилась прочь.
Этот... принял меня за торгующую телом, но было уже все равно. Я окончательно потерялась и вряд ли теперь самостоятельно найду станцию с кабиной, с которой ушла по глупости. Стоило просто дождаться обратный рейс. Но там была такая давка.
Сначала меня оттеснили к краю платформы, потом я зачем-то спустилась посмотреть на рынок, что помигивал цветными огнями на палатках, а потом... Потом я уже не знала, где я.
Я никогда прежде не спускалась ниже Центра. Мы с подругами ехали в погулять Сады после Школы. На одном из уровней вошло много людей, и мы разделились. Потом я нашла свободное место на скамье, села и уснула. Я устала и плохо спала накануне, снова видела во сне день отбора. Проснулась только, когда кабина вздрогнула и механический голос, хрипнув, сказал: «Конечная».
Станция не одна, нужно просто спросить у кого-нибудь не слишком отвратительного, где ближай...
– Приве-е-ет, светлячок, – прозвучал голос, и тело заныло от сладкого озноба.
Илфирин.
Словно из теней соткался. Высокий, гибкий, красивый. Слишком красивый.
Встретить вечного внизу еще чуднее, чем угодить сюда самой. Хотя, что я знаю, кроме Школы и Общего дома? Зато я знаю только одного владеющего Голосом, который так растягивает слова. Узнала по манере говорить и зыбкому образу, отраженному в стекле, который видела раньше. Нетленный Фа-Лод.
Он пах цветами и солью, узкое лицо, звезды-глаза, волосы, как самая темная ночь. И сиял. От его кожи исходил свет, словно сочился сквозь ведомые поры. Игра искр завораживала.
– Заблудилась, ясна? Эф-Феррат не закрыл клетку, и его светлячки разбежались?.. – рассмеялся он.
Смех выламывал волю, но меня учили сопротивляться Голосу, и я старалась изо всех сил. Разве вечным разрешено использовать Голос вот так, в открытую? Или дело в том, что мы Внизу и здесь правила другие?
– Я тебя знаю? Мне кажется, что я видел тебя раньше. Помню твой запах... – Звезды-глаза блеснули рубином, губы, чувственные, яркие, больше подошедшие бы девушке, приоткрылись, кадык на шее дернулся, словно илфирин глотнул. – М-м... Изумительно. Изумительно знакомо... Помочь тебе, светлячок?
Когда он успел взять меня за руку своими тонкими, гладкими, как шелк, пальцами?
– Хочешь, отвезу обратно? – сладко пел вечный, обволакивал голосом. Уже обычным, но не менее чарующим, обещал наслаждение звездами глаз. Пальцы с выкрашенными темным ногтями скользили по запястью, будто он рисовал мне по коже острой кисточкой. – Тебе придется угостить меня. Ты же понимаешь?
Широкие ажурные кольца мерзко поскрипывали, касаясь друг друга. Наверное, этот звук и не давал мне соскользнуть.
– Вот ты где! Не успел два шага отойти, как уже предлагаешь себя первому встречному... Простите, нетленный, моя гулящая жена вечно приключений ищет. Сладкого вечера.
Меня грубо дернули, бесстыдно схватив пончике спины, обслюнявили шею, а затем сгребли за волосы на затылке.
– Потаскушка! – разорялся невидимый мне хозяин грубых рук и волок прочь по улице, а когда наконец отпустил... – Сказал же, домой иди, вот бедовая.
Парень, на которого я выскочила из подворотни, потер мутноватые глаза. Он вовсе не был пьян, просто вымотался.
– Ты и правда оттуда. С Неба. Сразу не понял... Только потом сообразил, что пахнешь, как эти... – Он грубо выругался и сплюнул в сторону.
Кто «эти»? Ме́льды, за одну из которых он меня сразу принял? Или «эти» – жители Неба? После голоса илфирин голос нижника резал слух, и хотелось уши закрыть, чтоб не слышать. А он всё говорил раздраженно и зло:
– Что здесь забыла?
– Потеря... Я потерялась... Я...
Даже собственный голос звучал ужасно, но это от того, что я, растерявшись, почти поддалась. Илфирин был сыт, более чем сыт, просто баловался. Я в тот момент была ему как десерт после ужина: полюбоваться, ковырнуть ложечкой, лизнуть взбитый в пену крем, раздавить губами ягодку и оттолкнуть блюдце.
До меня только начало доходить, что могло произойти, если бы не этот парень. В груди дернулось, я вдохнула.
– О! Не ной только, ладно? Стой ровно.
На плечи легла тяжелая кожаная куртка, придавив, будто мало мне было подступающей паники от того, что я понятия не имела, куда идти и что делать, если этот «спаситель» тоже пожелает приз за спасение.
Окутавший меня запах был странный: снаружи приторно-сладкий и терпкий, так пахнет дым от погребальных курильниц, а внутри – горький, как вкус лимонной кожуры, и такой же… яркий.
Парень потер переносицу, надавил в уголки глаз, полез в карман накинутой на меня куртки, что-то достал, положил под язык и буркнул:
– Идем. Связался с тобой…
Не разобрать, чего в его ворчании было больше, раздражения или досады, что он со мной возится, вместо того чтобы идти, куда он там шел. Домой? К ме́льдам? В одно из этих пугающих воплями, запахами и кричащей отделкой заведений, которых я так старательно огибала, что теперь не пойму, в какой стороне станция.
Вверх смотреть бесполезно, над головой если не решетки и платформы, то плотный облачный слой. Настолько плотный, что вряд ли солнечные лучи сюда хоть когда-то заглядывают. А если и заглядывают, то так же теряются в хаосе нагромождений из железа и пласта.
Зато режущий глаза пустосвет брызжет отовсюду. С вывесок, рекламо́роков, комков гирлянд и стеклянных груш с витком спирали внутри. От последних, чуть желтоватых, пустосвет хотя бы по цвету похож на настоящий.
Было не понять, утро или вечер, а может уже вообще ночь, и меня хватились, но капля в ухе эмфо́на молчала, как и мое ощущение времени. Оно сбилось совершенно, вместе с чувством расстояния и направления.
– А ты везучая, будто тьмой поцелованная, св… светлячок, – запнувшись, сказал парень и хрипло рассмеялся нелепому сравнению. – Так далеко убежала и даже не попалась никому на зубок. Почти что.
После того как подробно выспросил, где я сошла, «спаситель» велел не трепыхаться и не орать. Прижал меня так, что я оказалась у него под рукой, спеленутая курткой, как в коконе, и мы пошли.
Он повел. И я надеялась, что к станции, а не к себе или еще куда.
Когда он говорил, наклонялся к самому уху. Мне было неприятно, ведь его дыхание, не слишком свежее изначально, а может, от той штуки, что он в рот закинул, касалось моей кожи. Это вызывало диссонанс с запахом, который прятался внутри куртки и сочился из-под рубашки с задранными до локтей рукавами.
Предплечья, жилистые, сильные, выглядели грубыми, под кожей упруго перекатывались мышцы. Рисунок из хаотично пересекающихся темных линий, фигур и знаков, который я, обомлев на миг, сначала приняла за пятна тлена, тоже двигался, будто живой.
А кисти были красивые. Красивой формы. Но со сбитыми костяшками и синеватыми у основания ногтями. Это несоответствие тоже раздражило. Как запах. Вдруг захотелось потрогать, чтобы понять, что глаза не обманывают.
Безрассудство.
Хватит с него того, что пока мы шли, лавируя среди прохожих, таких странных и непонятных, шумных, грязноватых, одетых не пойми во что, он прижимался ко мне, как… как к ме́льде.
Я коротко и неглубоко подышала, восстанавливая внутреннее равновесие, чтобы прогнать слишком будоражащие эмоции, и сбилась под его пристальным взглядом. Нижник будто прислушивался к тому, что я делаю.
Платформа кабины, та самая, с которой началось мое нелепое путешествие, была пуста. Я бы не узнала это место, даже если бы сама сюда вернулась, потому что рынка и след простыл. Только мусор по углам, исписанное грави́зами грязное ограждение и копошащиеся возле утилизационных баков тени. Еще внизу, почти под лестницей, по которой мы только что поднялись, стояли… люди. Четверо. Наверное, тоже ждали кабину.
Только бы не пришлось ехать с ними. «Спаситель» заберет куртку, и мое платье, чудом, как сказал парень, не выдающее меня раньше, уж точно выдаст сейчас. Слишком оно другое. Верхнее плотное с высоким строгим воротником, с разрезами на рукавах до плеча и на юбке до середины бедра, чтобы было видно нижнее из летящей струящейся ткани. На некоторых девицах на улице, по которой мы шли, были наряды похожего кроя, только более открытые и яркие. Не удивительно, что когда я выскочила…
– Мор, – произнес он. – Морион. Это мое имя. Мор Хо-Лайне.
И руку протянул, как нарочно, будто знал, что мне из любопытства хотелось его потрогать. Темные глаза больше не были мутными, но и трезвым парень не выглядел, наоборот.
– Эмфо́н есть? Дашь свой код? – продолжил он, поняв, что касаться его пальцев я не стану.
– З-зачем?
– Вдруг поговорить захочу? Светлячок… Красивая.
Улыбка дрожала на губах, в темных зрачках лихорадочно поблескивало. Длинная челка, чуть вьющаяся то ли сама по себе, то ли оттого, что волосы выглядели не слишком чистыми, прятала половину лица в тени. Той же рукой, что протягивал для знакомства, Мор сдернул с уха простенькую клипсу. Пришлось снять свою ученическую алмазную каплю и поднести, чтобы устройства обменялись ИД-кодами.
– А твоё? Имя? Как?
– Я…
Отвечать мне не хотелось совершенно. Но тут в транспортном колодце, пронизывающем несколько десятков уровней, загудело, двери разъехались, и всё тот же механический голос прохрипел: «Конечная».
– Кабина, – сказала я, принялась стаскивать куртку, но парень качнул головой, бросил короткий взгляд назад, подхватил под руку и сам повел меня к трубе колодца.
Те, что ждали внизу лестницы, быстро поднимались.
– Оплати полную, – коротко бросил Мор, сдернул куртку у меня с плеч, втолкнул в кабину и, когда я, едва не упав, ступила внутрь, тут же развернулся лицом к подошедшей четверке, встав так, чтобы загородить собой вход.
Прижал куртку плечом, сунул руки в карманы, качнулся. Грубые ботинки блеснули металлическими шипами.
– Места нет, – произнес он и дернул головой, будто у него шею свело. Мышцы на руках и спине заметно напряглись, от рисунков на коже заструилась темная дымка, и нижники шарахнулись, как от проклятого, тут же передумав ехать.
Дверь в кабину закрылась. Сначала внутренняя, прозрачная, затем внешняя, матовая, но парень успел посмотреть до того, как створки сомкнулись. Вместо глаз зияли черные провалы с тлеющими в глубине мертвенно-синими огнями.
Темный. Некромаг.
А я и правда – везучая.
Нажала на схеме код станции, выбрала полную оплату и поднесла браслет. Терминал, сожравший разом почти пять десятков мигов, щелкнул, кабина плавно качнулась вверх.
Придерживаясь за стенку, я села на скамью, привалилась плечом к шершавому покрытию кабины и принялась следить за сменяющими друг друга цифрами уровней. Надеюсь, еще не слишком поздно, и я не опоздаю. Если опоздаю – проверят и браслет, и эмфо́н, а там ИД-код, которого быть не должно, потому что нам запрещены личные контакты вне Школы, как и спускаться Вниз.
* * *
От станции к Общему дому я шла пешком. Если бы взяла моби́ль – превысила бы положенный на день лимит, а это очередной повод для проверки, которая мне совсем не нужна.
Сначала торопилась, потом перестала. Наставник всё равно узнает, но это будет не сейчас. Сейчас я хочу к себе, спрятаться, снять платье, пропитавшееся запахами Низа и парня, что помог.
Нужно забыть. Этот вечер и это имя. Жаль, номер из эмфо́на не стереть…
Солнце опустилось низко, алые блики плясали на шпилях Чертогов нетленных, подкрашивали розовым вату облаков. Я дышала. Воздухом, светом. Любовалась теплыми бликами светсфер, вспыхивающих в древесных кронах. Наслаждалась тишиной.
После Низа здесь было так тихо, что казалось, я слышу, как шуршат травой и листьями опускающиеся сумерки. Целый парк вкрадчивого шороха, теплых лучей. А потом я заметила его.
Вечный Вид-Арен стоял под деревом, протянув узкую кисть под луч розоватой светсферы. Вокруг луча танцевал мотылёк. Пепельные крылья, касаясь света, вспыхивали бледным золотом. Илфирин смотрел, как я иду, и тишина делалась гуще с каждым шагом.
Это был первый нетленный, которого я увидела в Навьго́рде.
Утро тогда только брезжило, нас высадили на площадке перед Школой, и у меня кружилась голова от высоты и непривычно редкого воздуха. Он стоял вполоборота, странно одетый, тонкий, высокий, коротко стриженный. А глаза – прозрачные. Я видела эти глаза несмотря на расстояние, разделяющее нас, и рассветные сумерки, казалось, не просто отражаются в них, а из них и появились.
Сейчас было почти так же. Только не сумерки растекались по парку из его глаз, а тишина. Тишина, у которой есть звук.
Я приблизилась, остановилась в трёх шагах, как надлежит, поклонилась и собралась произнести приветствие, но вечный сомкнул кисть и приложил палец к губам. Луч пропал. Похоже, Вид-Арен сам сотворил его, чтобы приманить мотылька. Куда делся мотылёк, я не заметила.
Илфирин чуть качнул головой на выход из парка, за которым была Школа. Общий дом дальше, за ней. Я снова поклонилась, поблагодарив за предупреждение поторопиться, а он разжал пальцы и дунул.
Блеснуло.
Уснувший в ладони вечного мотылёк встрепенулся и, рассыпая золотистую пыльцу, порскнул вверх.
Когда я вновь посмотрела под дерево, нетленного там уже не было. Ушел, свернул тишину, как плащ, и унес с собой. А сумерки остались и сделались гуще. Мне и правда следовало поторопиться.
Обогнув Школу и не особенно глядя по сторонам, я почти бегом пересекла площадку, чтобы перелезть через невысокую ограду, отделяющую двор Школы от сквера, за которым находился Общий дом. Так было быстрее, чем обходить по дорожкам. Примерилась перелезть, забросив ногу, и только тогда увидела моби́ль. Очень сложно не заметить моби́ль алого цвета на вымощенной белым камнем стоянке, но у меня получилось.
«Анеле…»
Это особое свойство Голоса – говорить беззвучно вместе с эмоционально окрашенным образом и повелением.
Я застыла в нелепой позе, а наставник стоял на крыльце Школы и видел мой стыд так же хорошо, как я, не оборачиваясь, видела, что сейчас на нем не та одежда, что была днем, волосы свободно стекают по спине, а блики от светсфер играют на гранях забранной в металлический панцирь руки. От плеча до кончиков пальцев.
Он держал меня. Взглядом. Как тисками фаланг из серебра.
Красивое, холодное, острое.
«Простите, наставник. Я гуляла. Я увлеклась. Я…»
Подруги, кабина. Парк, тишина, свет, мотылёк. Нетленный.
Заблудилась, ясная?..
Нетленный.. Вид-Арен. Короткие волосы, странная одежда. Рука, луч света, палец поперёк бледных, плотно сомкнутых губ, мотылёк.
Образы скользили непрерывно, свернувшись кольцом. Но лучше бы я сосредоточилась на парке. Получилось?
«Лучше. И нет. Завтра».
Острое придавило кожу под подбородком, вот так, не касаясь, и отпустило.
Отпустил.
Я со стоном разогнулась. Тело затекло. Ныли мышцы. Я навалилась на ограду, оглянулась. Крыльцо Школы опустело. Стоянка тоже.
Завтра. Завтра он войдет в класс, и я всё ему расскажу. Сама. Потому что нетленный Эф-Феррат – мой наставник, но я принадлежу ему не только как ученица его Школы. Я принадлежу ему вся. Он хозяин оазиса, в котором я родилась, одного из многих, где растят людей со светлым даром, а потом увозят, чтобы научить отдавать. Благодаря этому свету живут илфирин, благодаря этому свету живет Навьго́рд, благодаря этому свету живет наш мир. Свет держит его над бездной.
Я пришла.
В моей комнате ничего нет, только кровать, стул, стол, шкаф с одеждой, узкая дверь в небольшую ванную. Никаких занавесок, картин или ковриков. Это не дом, всего лишь место для сна, но здесь мне спокойно. Я могу спрятаться, снять пропитавшееся чужими запахами платье, снять его в утилизатор, постоять под душем ровно три минуты, вытереться, смотреть, как исчезают с пола брызги, просачиваясь сквозь покрытие. Оно теплое. Мне нравятся ощущение тепла на босых ступнях и чистоты на теле.
Потом выйти в комнату, лечь, закрыть глаза и оказаться дома, не думая о том, что было за день.
Но.
Было.
Подруги, кабина, рынок под лестницей и радужные блики, толчея, паника, бродяга, Фа-Лод и Мор, парк, тишина, свет, мотылек, тонкий палец поперек бледных губ...
Сначала разжались три, потом четвертый.
Начало. Вступление без первых нот.
Три, четыре.
Меня зовут Апеле Ренат, я – светлячок.
ЧАСТЬ 1. Гнев. 1
– Анелье, – завыло над ухом, – где твои серебряные крылья, Анель? Вставай! Проспишь свой лучший день. Вот-вот явится по твою пропащую душу гремящая повозка, увезет в проклятый город. И блёклые упыри или их лизоблюды будут делать с тобой всё, что придет в их ушибленные головы, а ты станешь заряжать им светильники и по первому слову раздвигать но... Оу!
Я, не глядя, пнула одной из ног. Юрай грохнул мослами об пол и походя стащил с меня одеяло.
– Припадочная! – теперь совершенно натурально взвыл брат, кажется, я попала куда-то в чувствительное место.
– Большой окрысок, – вяло ругнулась я, оставив лицо в подушке, силясь продлить ночь хоть так. Но так – не получится.
Юрай не злой. Обычный. Просто ему страшно. Всем страшно. Но никто не заговорит об этом. С самого детства нас учат молчать, потому что этот страх не разделить ни с кем. Мы рождаемся одни, одни уходим, и День Гнева у каждого свой.
В детстве не особенно думаешь о том, что будет дальше. У нас говорят: «Живи, пока не исполнится шестнадцать». И мы живем, не думаем, потому что нельзя жить завтра или вчера, только сейчас. Сегодня. А потом наступает то сегодня, в котором тебе шестнадцать, и всё меняется.
Кто-то всегда рождается со светом внутри. Хорошо, если первый из детей. Тогда просто можно начать заново. Труднее ждать и гадать, кто. Из нашей семьи не забрали никого, а у меня брат и сестра старше меня. Так что я почти наверняка знала, что это буду я.
– С днём рождения, мелкая выдра, – сказал брат, нащупал под подушкой одну из моих рук, которые я тоже прятала, и подсунул под ладонь что-то небольшое, крестообразное и горячее, будто он эту штуку пару часов носил-грел.
– Послезавтра, – буркнула я.
– Послезавтра тебя тут больше не бу… Может и не быть.
Мне немного страшно было смотреть, что приволок Юрай, так что я посмотрела на него самого.
– Нормальные в доме есть?
– Мать с Нежей в кухне, зарыдали все полотенца и всё пересолили, даже компот солёный. Отец в древбо́те матерится. Колун взял самый здоровый и… вкалывает. Нормально? Я вот. Тут вот.
– Меньше с сóрниками якшайся, может, за нормального и сойдешь, – покосилась я на Юрая и поджала ноги. Жаль, их под подушку не спрятать.
– Из чего бы ты свои отвратительные кольца плела, если бы я с ними не якшался?
– Обратные. Обратные кольца, – я в тысячный раз поправила брата.
Дразнилка была старая, но любимая, а Юрай при всяком удобном случае выменивал у диких цветные стекла. Не так и часто.
Где сóрники, бродяги, иногда стоящие лагерем на Черном озере, за мостом, что вел к Старому Месту, брали цветные осколки и кто надоумил их сразу отверстия сверлить, я знать не знала. Не спрашивала и молчала, когда брат совал новую горсть под подушку или в карман старой длинной кофты, которую я надевала только зимой, когда за дровами бегала. На вопрос, где взяла, говорила обычно, это еще те, давнишние запасы, за которые Юраю влетело вождями поперек спины, что старое кольцо расплела.
Сегодня у каждого на воротах будет висеть такое. Похоже на праздник. Если не знать. Но в оазисе настолько беспамятных нет.
– Вставай давай, или думаешь, тебя из койки не вытащит? Хочешь, как Силка в том году, перед всем оазисом в веревках поверх исподнего стоять, пока кровь проверят? Мать платье приготовила. Э-э-э…
– Что? – Я наконец набралась мужества оторвать себя от подушки и села, а руку с подарком, поместившимся в ладонь, сжала в кулаке.
Юрай держал платье на вытянутой руке и, судя по основательным складкам, только что вытащил одежку из-под себя.
– Я его чуточку помял. Но бездна ли разницы?
Тут он был прав. Я бы даже и не расчесывалась. И не умывалась. Чего уж? И не завтракала, хоть живот уже по привычке просил хлеба и сладкой каши, запах которых сочился в комнату. И компота. Пусть и соленого. Но видеть, как мать сквозь тоску в глазах станет тянуть из себя улыбку, а Нежа – губы кусать и дрожать ресницами?
– Сам будет, – тяжело уронил Юрай.
– Откуда знаешь? – я спустила ноги на пол и шевелила пальцами в луче света с пляшущими в нем пылинками.
Сегодня мне все казалось необычайно важным: подушка, непонятный подарок в руке, запах каши, пыль.
Брат молчал. Он иногда видел наперед. Но это не обязательно тот случай, мог и к Краю сходить, чтобы поглазеть на пустошь, с него бы слалось. А еще он был одним из многих, кто смотрел отбор каждый год. Я не ходила. Несколько раз всего была. Но ни разу не видела хозяина Идир.
Илфирин нечасто бывал в своем Саду – так было принято называть оазисы, где разводили одаренных светлых. Обычно присылал помощника. С ним были люди с пустыми глазами, которые механически выполняли свою работу, и охрана. Темные. Без некромагов через пустошь не пройти, там всякого полно: нежить, мертвые твари, мехлоды.
Против последних даже сóрники выглядели приличными. Мехи вставляли себе в тело части из железа, почти поголовно были больны тленом и жрали всё, что видели, даже мертвечинy. Я слышала, говорили, что у них есть свои дикие темные маги, иначе как жить с железом внутри и снаружи? Только некромаги могут соединять живое и мертвое.
– Компот не пей, – скорчив рожу, почти беззвучно произнес Юрай, поднимаясь, и я тоже поднялась. Взяла платье у него из рук, удивляясь, какой он все-таки бугай, и нырнула за ширму, чтобы умыться.
Кулак пришлось разжать. На вспотевшей ладони, оставив следы-вмятины на коже, лежала отлитая из темного серебра фигурка человека с крыльями.
* * *
В детстве я бредила сказкой о крылатых древних, которые, по преданиям, жили в Старом Месте и дальше в горах. Сказка пришла в оазис с одной из сорных семей, которые иногда перебирались через Край, там же, на Краю, ставили круглые палатки из прутьев и плетёных полотниц, а утром, на равном удалении от своего лагеря и ограды Идира, раскладывали на узких цилиндрах то, что хотели обменять.
У слепого сказителя, сидевшего в стороне, был странный инструмент из шнуров, тонких лент и перьев, немного похожий на то, что я потом принялась плести. Лысый и страшноватый дед взмахивал этой штукой, вплетенные в ленты перья гудели. В какой-то момент старик начинал медленно, монотонно говорить, и его голос звучал, будто пламя в каминной трубе.
После я долго ходила с задранной в небо головой, до пятен в глазах вглядывалась, не мелькнет ли на фоне солнечного диска крылатый силуэт из тени и серебра. Сказитель звал древних анхеле, и я долго доставала мать, не оттуда ли взялось мое имя. А она сердилась и ругала меня за сбитые колени и шишки. Попробуйте сами шишек не набить, мечтая о небесах.
Однажды, когда я расшиблась особенно сильно, отец запретил маме меня жалеть и посадил этими разбитыми коленками в угол на зерно.
Отказываться от мечты оказалось больно.
Но на этом история не закончилась. Кроме сказки в тот день я унесла с мéна фигурку. Дед отдал мне ее «на сдачу» за булку, которой я ему заплатила. Он нюхал хлеб, из блёклых глаз с деформированным зрачком текли слезы и терялся в лабиринте морщин.
Фигурку я спрятала. Юрай подсмотрел, где, отнял и дразнил.
– Анеле, – хохотал он и метался по двору и дому с моей сдачей от сказок, – где твои серебряные крылья?
Я с воем носилась следом, швырялась в него угрозами и всякой дребеденью, пока уставший от воплей отец не изловил нас обоих за воротники и не велел брату бросить причину раздора в огонь.
Пламя брызгало искрами, упавшее в горящие поленья старое серебро плавилось нехотя, мерцали и пузырились на головнях горячие капли. Такими же раскаленными мне тогда казались слезы, что текли по моим щекам, пока я смотрела. Это было больнее, чем стоять на зерне, но я не издала ни звука. Ни в тот раз, когда стояла, ни в этот, чем основательно впечатлила брата.
Он потом долго не придумывал мне новых обидных прозвищ, а однажды, уже сильно после, притащил за пазухой две горсти цветных стекляшек с дырочками. Стекляшки были еще теплые, когда он высыпал их мне на постель, где я старательно плела пояс.
– Бусы себе сделай, хоть так будешь похожа на девчонку, а не на чахлую пыpь.
Так у меня появилась новая забава, а Юрай получил вожжами за то, что таскался на озеро к сорным через древний каменный мост.
Сегодня эти поделки, повешенные под козырьком крыльца каждого дома, будут провожать меня к месту, где решится не только моя судьба. Заберут меня или нет, всё в любом случае станет иначе. Как для меня, так и для моей семьи.
Если света в моей крови будет достаточно, я покину Идир навсегда, если меньше медиума – оставят для разведения, если не будет вовсе – с Нежи и Юрая так и не снимут «холостую печать». Моя ласковая, домашняя и теплая старшая сестричка и грубоватый, быстрый на слова и поступки брат останутся одни и никогда не заведут своих семей, потому что не смогут иметь детей.
Это называется «не пройти порог». Когда третий ребенок оказывается «пустым», семья попадает под выбраковку. Но это вряд ли, иначе мои плетенки не пускали бы цветных бликов даже в густых сумерках.
– Обратное кольцо, – сказала И-Ши, повертев моё художествo.
– Почему обратное?
– Потому что сделано наоборот. Должно отпугивать, а оно притягивает. Любопытно вышло.
И-Ши – целитель. Все прочие в Доме здоровья – лекари, а она – целитель. Свет-маг. Ее привезли в Идир на смену предыдущему целителю задолго до моего рождения. Никто точно не знал, сколько на самом деле лет этой жилистой, похожей на скрипунью, женщине. Она принимала роды, следила за беременными и накладывала печати. Она никогда не улыбалась, никогда не покидала оазиса, ни с кем не делила свое одиночество и ни разу не вышла смотреть отбор. Последнее я слышала от Юрая. У брата имелась способность знать и помнить всё обо всех.
Когда я наконец вошла на кухню, тоска в глазах была у сестры, а губы искусаны у мамы. Есть перехотелось в один миг, но я поковырялась в миске с кашей, а к кружке, вспомнив предупреждение, даже не притронулась.
Прощание не складывалось. Страх мешал сказать важное, не давал обнять – гирями висел на руках, и они, руки, соскальзывали. Так что за калитку я почти бежала. По привычке коснулась воротного столба, обернулась. Мать и Нежа стояли, вцепившись друг в дружку, отец молчаливой горой – рядом. В его жестких седеющих волосах было полно древесной трухи и цветных бликов от позванивающей подвесками плетенки.
Они стояли, а Юрай подошел.
– Не ходи, – попросила я. Оставленный во дворе страх выпустил щупальца и вцепился мне в ноги. – Обещай, что сегодня не пойдешь смотреть.
– На что смотреть? На лохматое позорище в мятом саване?
– Придурок.
– Глупь пустоголовая.
– Обещай.
– Когда станут руку резать – сожми крылья покрепче, – шепнул брат, отступил вглубь двора и калитку закрыл, чтобы страх не смог выбраться.
А у меня язык не повернулся сказать, что я оставила его подарок на зеркале. Собираться привязать фигурку на край шнурка, что стягивал воротник, и спрятать под платьем, но мама позвала, и я решила, что детским мечтам не место на невестином платье.
2
Наш дом на краю поселка, так что я, сопровождаемая едва слышным звоном и взглядами, скрытыми за занавесками и ветвями, прошла почти весь Идир насквозь. Две не слишком широкие улицы одна за другой, и домов не очень много. Ветер качал плетенки, мой «мятый саван» расцвечивало, будто кто-то сыпнул сухой скомковавшейся краски. В туфлю камешек попал. А когда остановилась вытряхнуть, меня нагнала крылатая тень.
Я вздернула лицо к небу, вытягиваясь струной. Яркое солнце выбило слезы из глаз, ослепив, но то, что я приняла за крыло, было всего лишь краем тонкого облака, на миг закрывшего свет.
Камешек я так и не вытряхнула. Трогала его большим пальцем всю дорогу, пока шла к центру, где проходит отбор. Он, как домашние мелочи, тоже казался важным. Как цветные блики, как взгляды. Как мечта, которая отболит, но все равно остается.
Улицы Идира на самом деле не улицы – просто протоптанные сотнями ног дорожки. А дома расположены по спирали от центра. Зачем? Никто не знал. Привыкли и не замечали. По каменной тропе ходили редко, разве что было в ту же сторону. Но даже в этом случае старались не особенно ступать на треугольные плитки – тянуло. Как от прикосновения к воротному столбу, только сильнее. У меня пятки зудели, отец жаловался, что колени ломит, Юрай просто перешагивал. У него ноги длинные, ему его шага хватало. Чем ближе к центру, тем слабее ощущалось.
Центр был сплошь выложен камнем. Ни деревца. Ни травинки. Серп каменного Первого дома с колоннами и возвышением мерцал мороком парадных лент. На одной – знак хозяина Идира: полуразвернутое крыло, больше похожее на кривую ладонь с растопыренными пальцами, и силуэт башни. На другой – башня на фоне звезды с лучами разной длины, вписанной в спираль.
Глас, похрипывая, говорил о Падении. О тьме, затопившей мир, о пламени, поглотившем тьму, об илфирин, уничтоживших пламя и удержавших наш мир над голодной бездной, и о свете, который несут те, кто будут избраны, чтобы продолжать держать. Когда слышишь впервые – веришь, а потом по едким ухмылкам и тоске, гнездящейся на донце глаз, понимаешь, что это всего лишь очередная сказка об анхеле́. Только вместо крылатого чуда – алоглазый и прекрасноликий ужас. Я не видела илфирин – так говорил Юрай. А еще он говорил, что сегодня увижу.
Собравшихся зрителей было не так и много, как и нас, шестнадцатилетних. Идир невелик, и все друг друга знают хотя бы в лицо. Но в лицо друг другу никто не смотрел.
