Текст книги "Ненависть и свет между нами (СИ)"

Автор книги: Мара Вересень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

– А вы такой? – перебила я его, чуть приподнявшись. – Разве тьмапоклонничество не под запретом? Нетленный ведь знает от вас, да?

– Знает. Он много чего знает, а еще больше помнит. У таких, как он, в их чертогах целые залы застывшей памяти. Илфирин живут так долго, что им приходится освобождать у себя в голове место для чего-то нового, и они придумали хранить свою память в драгоценностях. Носят их на себе, дарят, дают взаймы, меняются.

– На нетленном нет украшений.

– Хэлль скрытен.

– Почему… – голос вдруг сел, словно я сама сделалась скрипучей, как этот пожилой темный. – Почему ты называешь нетленного «хэлль»? Что это значит? Имя?

– На древнем языке, таком, что он еще до Падения был древний, это значит «вечный свет». А нетленного зовут Эф-Феррат, Белый Ворон. Странно, что ты не знаешь, он ведь хозяин Идира.

– Это не похоже на имя и ворны не бывают белыми.

– Зачем ему еще имена, когда он такой один? Все илфирин единственные в своем роде. И что говорить о перьях, если в пустошах есть места, где у ворнов по две головы, – усмехнулся Пехт. – Бездна Эхтар, например, мимо который мы шли, или Глотка Дазмейн, откуда разбредаются огарки. Просто ворны слишком редко доживают до белого пера. Попробуй скажи нетленному, что его не бывает – посмеется. Главное уши успеть заткнуть до того, как начнет. В Навьгорде его не любят, остерегаются, с ним осторожны и вежливы, но…

– За то, что у него рука… такая? Как у вас лопатка и мертвое железо у мехлюдов?

Пехт смеялся. Сразу. Потом вдруг перестал. Даже скрипеть перестал. Тень вокруг него сделалась подвижной, в глазах зажглось по зеленой искре, и я почувствовала, что мне кожу покалывает.

– Предположить, что хэлль – тьмапоклонник из-за живого серебра в теле, шутка еще почище, чем сказать ему, что его не бывает, – страшновато произнес Пехт. – Впрочем…

– Нетленный больше не запрещает вам говорить со мной?

– Нетленный больше не запрещает мне в принципе. Этот его караван – мой последний. Я исчерпал бездну его терпения. Он вообще был излишне терпелив ко мне. Удивляюсь, как он вообще меня не… – На жилистой шее темного дернулся кадык, тьма, окружающая фигуру, поблекла и больше не казалась живой, но в глазах все еще упрямо тело изумрудным. – Я подверг тебя опасности. Нетленному пришлось отвлечься от своей задачи, чтобы выполнить то, что должен был делать я. И он будет в своем праве, если не станет дожидаться окончания поездки. А с тобой я сейчас говорю оттого, что мне больше не с кем прощаться.

– Мастер Пехт! – я подсокочила, потому что темный выдернул свое тело из тени, что отбрасывала нависающая верхняя койка, и пошел к двери. – Мастер Пехт… Зачем прощаться?

– Глупый светлячок, – темный качнул головой и застыл в проеме. – Чтобы помнили. Проститься, и уходя, обернуться на пороге, потому что уходишь навсегда.

– Разве нельзя иначе? – В груди выстывало, будто темный забрал с собой тепло, но дело, скорее всего, было лишь в сползших с меня одеялах и неисправном обогреве. – Нельзя наоборот? Уйти, не прощаясь и не оборачиваясь, чтобы обязательно вернуться?

– Не для меня. Мне некуда возвращаться.

– Тогда… Тогда мне нужно знать ваше имя. Чтобы помнить.

– Ворн, – усмехнулся темный, – могла бы и сама догадаться.

Панель двери, прошуршав, закрылась. Затем щелкнула внешняя. Откуда-то взялась уверенность, что я не увижу его больше до приезда в Навьгoрд. И думать об этом было не так тревожно, как о том, что нетленный накажет за проступок, и я не увижу его совсем.

А контейнер с тряпками так и не убрал.

Сама убрала. Вымыла емкость, бросила тряпки в утилизатор. Сначала жутковато было в уборную заходить, но там и следа не осталось от беспорядка. Исправно работала ширма и экран панели, хоть и был в трещинах, а душ немного испортился, но я ничего не имела против, чтобы вода лилась не три минуты, а четыре.

Я легла, укутываясь во все одеяла, смотрела сквозь щелку в пласт-шторе, как светлеет за окном, и перебирала в голове разговор.

Позже мне иногда казалось, что все было иначе. Другие слова были сказаны или в ином порядке, словно перенизываешь старые бусы, и прежде невзрачные на вид бусины начинают сиять, я яркие блекнут. Как перед рассветом, когда все становится одинаково серым до тех пор, пока не забрезжит.

Это был еще не весь разговор и не все слова. И я ошиблась, начав прощаться с нэром Ворном Пехтом, едва закрылась дверь бокса.

Мы все еще стояли, и мир за окном был все так же сер, если не смотреть вверх, на небо в узких облаках, похожих на серебряные перья в крыле нетленного. Мне принесли завтрак, и я поела, как всегда, сидя на ступеньке, завернувшись в темный плащ. Он снова ничем не пах. И я снова начала сомневаться, не выдумала ли этот запах?

Нынешний конвоир, с совершенно невыразительным скуластым лицом, был не слишком терпелив. Ждал, маясь и поглядывая в сторону своих товарищей, проживающихся между мобилями. Понятно, ему было бы куда интереснее с ними, чем со мной.

Вместе с порцией еды мне достался еще один комплект одежды. Точно такой же, что и вчера. Я переоделась, удивляясь, что вид куртки и свитера не вызывает никаких эмоций, просто одежда, да и само воспоминание о случившемся выцвело. Я помнила, что боялась и дрожала от омерзения, но чувств не испытывала. Было только жаль, что поговорить не с кем.

Зато никто не препятствовал моему выходу наружу, и я, выйдя, послушала, что говорят другие.

Двое охранников болтали, стоя между мобилями. Мне не было видно их, им – меня, и мы друг другу не мешали. Они говорили, я слушала и пыталась понять, что со мной не так. Будто я стою на пороге и решаю, обращайтесь или нет.

– Так что выходит? Нетленный дикого нэкра упустил?

Говорящий что-то жевал. Все охранники время от времени что-то жевали или держали под языком, отчего их движения делались нервными, и им сложно было простоять неподвижно хоть сколько. Наверное, это помогало не спать.

– Очень уж ловкий он был для дикого, – заметил второй, судя по голосу, постарше. – Точно подсадный. Зря, что ли, нетленный всю дорогу выманивал? Ехали голые, стояли вдвое больше, чем обычно, с дохлым контуром, а то и вовсе без, светлых пускали гулять почти без присмотра. Нервотрепка сплошная, а не переход. Но похоже, что да, упустил. Он же сюда, в лагерь, возвращался. Не видел, что ли?

– Видел. Сияло.

– Угу, светом вечности, – пошутил охранник и зашелся грубым трусовато-злобным смехом. – Явился страшный, весь в кровище и требухе, соскрёб с себя с большего, застыл камнем и ломанулся в тот бокс, куда ляльку свою посадил.

– Почему ляльку?

– Стал бы он ее отдельно держать?

– Там же взглянуть не на что. Девка и девка. Малая, мелкая. Вот если б я выбирал…

– Да, ты бы уж выбрал… Нетленные не телесами меряют.

– Кто-нибудь погиб? Из светлых? Их вроде больше было. Я на другом краю вчера стоял, повезло, в самое пекло не попал, но тоже досталось.

– Только пацан. Мехи двух девок в лес потащили, хотя обычно потребляют прямо там, где поймали, животные, а пацан за ними, герой сопливый, целитель, свет ему колыбелью…

Чего в голосе было больше: раздражения, восхищения или неловкой жалости – не понять. Охранник сам не понимал и удивлялся.

– Убил? Разве целители убивают, сознательно? – тоже с удивлением спросил собеседник.

– Вроде того, – снова хохотнул мужчина. – Он их… исцелил. Девкам что, ветерком обдуло, а мехлюды на куски, импланты себе, живое себе. Чуть не вывернуло. Я это вот как тебя видел.

– А пацан?

– Выгорел. До донышка. Он же неученый. Там же и лег.

– А наши?

– Ты будто с Неба упал.

– От целителя только выполз, вон башку проломили, – пожаловался первый охранник и, наверное, показывал приятелю, где именно ранили. – Пришлось заплатку ставить. Два часа в отключке.

– Двоих не нашли, – просветил страдальца старший. – Зига падальные псы порвали в клоцья, Фирна – нетленный.

– Порвал?

– Тьфу, ушибленный. Допил. Фирн кончался, но к боксам дополз и в печать служения зубами, потому что руки в кашу и призвать иначе было никак. Нетленный его спросил только: ненависть или свет?

– Не думал, что они спрашивают.

– А это кто как. Но Эф-Феррат тварь вежливая. Всегда спрашивает, у всех, только не всегда словами. Просто смотрит и ждет, мол, сам предложишь, и будет хорошо, или я возьму, как понравится?

Со стороны серого леса налетел ветер, тревожая кроны и скрипя ветками, словно кто-то старый и больной тяжело заворачивался во сне. Сразу стало зябко. Я обняла себя руками. Слова охранников так же, как память о вчерашнем, не вызывали эмоций. Немота внутри крошилась, только если я, шевельнув губами, одно за другим произносила имена: Лýция, Лазáр, Нежана, Юрáй, Вóрн… Эф-Феррат. От последнего осколки вздрагивали, касались гранями, скреблись, но вместо звука мне слышался запах цветов во льду, тающем от солнца. У тающего льда совершенно особый запах.

Мама говорила, что я родилась с радужкой во весь глаз, а едва отсекли пуповину, перестала дышать. Сердце пускали искрой. И я плохо видела, пока немного не подросла и радужки не стали нормальными. Потому долгое время запах был для меня важен. Так я узнавала мир.

Теперь приходится узнавать заново. Наверное, я труслива и слаба, раз мне всё чаще хочется перестать видеть, прятаться. Юрай бы не прятался.

– А что под тентом на платформе? – снова заговорил молодой. – Как подошел, помню, как заглядывал и как уходил. А что внутри, не помню.

А никто не помнит, но все хоть по разу заглянули. И все помнят, что сразу к Старому Месту шли, а в Идир потом и уже с накрытой платформой, а до Старого места тента на ней не было. Нетленный только Пехта с собой брал, когда поднимался. Но и Пехт сказал, что не помнит.

– Верь ему, ага, нутром чую, тьмушник он.

– Будь он тьмапоклонник, Нетленный бы его не приближал, а Пехт давно караваны Эф-Феррата через пустоши водит.

– А чего тогда Пехт не главный охраны?

– А ты чего вверх не выслуживаешься?

– Дурак я, что ли?

– Вот и он не дурак. Только ему все, край. Пехт ляльку подставил, нетленный из-за этого вернулся и дикого упустил, – сказал охранник и вышел из-за мобиля.

Это был тот, что приносил мне завтрак. Он угрюмо посмотрел на меня и кивнул на вход в мобиль.

* * *

Весь день я провела взаперти, даже когда делали последнюю небольшую стоянку, не выходила. Видела сквозь щелки в пласт-шторе, что другие выходили, смотрели куда-то с восторженным страхом на лицах. Наверное, на Навьгород. Я же закрывала глаза, вспоминала цветы во льду, голос, что звал дышать вместе, вдыхала, утыкаясь носом в плащ. Но под закрытыми веками тлело зеленым, сквозь которое проступал скелет ворна – крылья и клюв, или рыжим, в котором плавился, исчезая по капле, Юрай. У него тоже были крылья. Не много ли крылатых на одну бескрылую?

Луция, Лазàр, Нежàна, Юрай, Ворн, Эф-Феррат…

Эф-Феррат.

Сердце вздрагивало и сжималось, обожженное… Чем? Постыдными желаниями? Ненавистью? Я ведь должна его ненавидеть. Тогда зачем пытаюсь уловить в сухом запахе выветрившейся ткани то, чего там больше нет, но что мешается, как попавший в туфлю камешек?

Ночь ехали без остановок. Иногда мобиль качало, рывком дергая вверх, отчего в ушах начинало звенеть и щелкать. Заметила бы я это, если бы спала? Может, и нет, но я не спала. Искала свои старые туфли и не могла найти.

Не помню, сколько раз всё пересмотрела. Остановка застала за очередной попыткой, вещи из шкафа и из тумбы под умывальником в уборной валялись грудой.

Во внешнюю дверь ударили несколько раз. Я выскочила в коридор, открыла дверь в комнату, чтобы взять темный плащ, единственное, что могла хоть как-то считать своим, но внешняя дверь распахнулась, и конвоир, запрыгнув на ступеньку, схватал меня за руку и выводок наружу, в только забрезжившее утро.

Сразу ошеломил простор. Голова закружилась, таким пустым здесь, из-за невообразимой высоты, был воздух. А потом я увидела илфирин. Другого. Совсем не похожего на Эф-Феррата. Он смотрел прямо на меня, и из его глаз текли рассветные сумерки, оглушая меня тишиной изнутри.

Я моргнула, илфирин куда-то делся. Сразу стали слышны звуки, голоса и шум моего собственного тяжелого дыхания.

Мобилей осталось совсем немного. Всех тех, кого забрали со мной из Идира, сбивали в кучу, как перепутанных коз. Я стояла одна, смотрела на огромный мощенный гладким камнем двор, странное здание в несколько этажей с колоннами на крыльце, пышные кроны незнакомых деревьев, среди которых прятались белые, разбитые лужицами стекол куполообразные, ни на что не похожие… ракушки. А над всем этим – небо в иглах шпилей, с цепляющимися за них лентами розовеющих и золотящихся облаков.

– Не так уж и страшно, верно? – вдруг сказал позади меня знакомый хрипловатый голос.

Ком в горле встал и от этого голоса, и от этих слов, и я, задыхаясь, схватила ртом жидкий холодный воздух, потому что мама всегда так говорила, когда утещала меня. Повторяла и повторяла, дуя на разбитые в погоне за мечтами коленки. И не только. В другие моменты тоже.

– Откуда вы, нер Пехт? – с трудом выговорила я.

Боялась посмотреть на него, только руку протянула чуть в сторону и назад. Всего ничего, а казалось – через пустошь тянусь, в Идир, к дому.

– Из оазиса Лив. Это не Сад одного из нетленных, просто место, где можно жить. Можно было жить, – поправился темный, чуть пожал мои заледеневшие пальцы своими сухими и грубыми, отпустил. – Недалеко от Навьгорда. Было.

– Было?

– Темный всплеск и агрессивный штамм тлена. Остались только светлые.

Я обернулась. Пехт был сер, будто поменялся местами с собственной тенью. Вряд ли ему вообще можна было подходить ко мне. Да и не похоже, чтобы он собирался, ведь мы попрощались сутки назад.

– А вы?

– А я шел с караваном в пустошах.

Теперь мне хотелось вернуть ему слова утешения, таким сделалось на миг его лицо, но не успела. Отвел взгляд, отвернулся. Боялся сочувствия? Прямо как Юрай. Тот тоже считал, что покажется беспомощным или слабым. Но мама в такие моменты была настойчива, и когда обнимала, всякое желание бузить и сопротивляться пропадало.

Иногда думалось, что мне утешений достается больше, чем Неже или Юраю, и брат с сестрой немного завидуют. Мама мало говорила, была молчаливой, но взглядом могла сказать больше, чем иные словами, и отец часто шутил, что ему досталась идеальная жена. А еще она была из Лив, того самого места, которое назвал Пехт. Редко, но случалось, что в Идир появлялся новые люди, вот и маму так привезли.

– Не забывай, светлячок, – криво улыбнулся темный.

– Я… Я забыла, мастер Пехт, – попыталась улыбнуться я, но улыбка по ощущениям вышла, как у самого Пехта, такая же кривая. – Я забыла плащ, что мне нетленный оставил. Хотела забрать и не успела.

– Ребенок… Брата лучше помни и его огонь.

– Почему именно это?

– От огня будет свет, а от света – тень, и тень будет прятаться во тьме от огня и света, и всякий огонь, кто бы его ни зажег, – это огонь Хранящий, – заговорил бывший ведьмин шелестящим шепотом, словно он – эхо чьих-то слов или его устами говорит другой. – Но не всякий свет – от Его огня, и нет от того света ни тепла, ни тени, и тьма не приметлет его, ибо нет в нем тьмы, только вечно голодная бездна.

Он взял мою руку и вложил в нее что-то маленькое и твердое. Бусину? Камешек.

– Мастер Пехт… Ворн…

– Ш-ш-ш, – сказал темный и приложил палец к бледным губам. – Вот теперь я обернулся.

ГРАНИ. Юрай

Нежа была мамкина, он, Юрай, отцов, а мелкая общая, и выходило, что толком ничья. Тогда Юрай решил, что она будет его. Не сразу, а в тот вечер, как отец заставил бросить в камин игрушку, которую сестрица выменяла у полоумного сказителя. Нашлось бы что в карманах взамен – не бросил бы, но карманы, как назло, были пусты.

Вина кусалась, будто злой весенний комар, и зудела так же, сколько ни чеши, поэтому Юрай достал оплавленный комок из камина, еще и не прогорело толком, спрятался в погреб и сделал для Анеле как было. Как сделал? Попросил огонь вспомнить, какой фигурка была прежде.

Крылатую поделку спрятал. Она вышла как новая, будто ее только-только отлили, и сразу бы все заметили. Бестолковая хоть тут же всем показывать побежала бы и опять стояла бы в углу, а ему было бы за нее больно.

Юрай понял, что с ним не так, когда в первый раз сам себе штаны нечаянно пори г. С тех пор и таился. Когда совсем невмочь было – сбегал за ограду. С возрастом огня делалось больше, и густые колючие кусты стали так себе укрытием. Даже с учетом безалаберности сторожей. Да и пожар в сухих зарослях устроить – как нечего делать, поэтому следующее тайное место было за мостом. Недалеко. Там, сразу за крайними столбами, если в сторону свернуть, полянка между камней и вонючий родник с горячей водой во впадине.

Цветные стекляшки получились случайно. Юрай лазал по Старому Месту и нашел вход в огрызок башни на верхушке каменного, но будто бы живого холма. Ну как нашел – провалился в щель. Ногу вывинул, сам вправлял, и больно было так, что не сдержался, полыхнул. Сильнее, чем когда-либо до этого.

Пламя загудело, как ветер в каминной трубе, уперлось в старые стены, сигануло вверх. И оказалось вдруг, что башня пронзает небо, что острая крыша проваливаться, а железный штырь пуст, что лестница-спираль из тени и света тянется и ввысь, и вниз, а он, Юрай, завис между в собственном пламени, как муха в куске древесной смолы.

Под огнем на стенах цветами распускались гроздья алых камней, дрожали кровавыми каплями. Лестница-спираль разматывалась серой дорогой, вытягивалась звенящей струной. Дом яром ее краю – остров в море с высокой белой скалой. У скалы плоская вершина, а на ней, в центре рунного круга, сложенного из таких же алых камней, похожих на дрожащее кровавые бусины, дерево из черного стекла с золотыми листьями. Тень от дерева падала над лазурью вод, прямая, как клинок, и упиралась остриеиюм в основание другой, окруженной темной массой города, башни – слепяще-белого шпиля с мерцающей на вершине звездой.

В себя Юрай пришел, лежа пузом на выпирающем из осевшей земли каменном лбу. Лоб гудел, что тот, на котором Юрай лежал, что его собственный, в глазах плясали цветные пятна, и он точно не сказал бы, привиделся ли в последний миг строгий остроносый дядька, который ткнул в грудь тростью и сказал что-то про время, или Юрай сам его придумал, потому что под ребрами кололо. Цветные пятна оказались настоящими. Часть земли и мелких камней спеклась в стекляшки.

Время шло, и сестрице бы вырасти, но она продолжала витать в облаках, несмотря на все старания. Крылатая фигурка ждала своего часа. Юрай несколько раз порывался отдать, но что-то удерживало в последний миг. Начинало колоть в груди, и наваливалась немота.

Перед собственным отбором Юрай ходил в Старое Место, в башню, и едва до дна себя не вычерпал, приказав пламени полыхать. Появившиеся крылья и покрываясь чешуей кожа напугали, но пропали вместе с осевшим пламенем. Видений не было. Сил хватило едва-едва до дома доползти. По пути чуть в провал на мосту не угодил, так шатало. Добрел и уснул.

На отборе ему дважды резали ладонь, но в итоге все равно поставили печать. Анеле ждала у калитки как приклеенная , а увидев – сбежала. Вернулась потом с опухшими глазами и красным носом. При матери с отцом и Нежe рыдать не стеснялась, а тут спряталась. Глупь недалекая... Будто по ней не видно, что рыдала. Он еще поддел, будто она из-за того, что его не забрали, так горевала.

Обиделась, сопела ежом, забившись в угол за камин. Она любила там сидеть, будто ей все время тепла мало было. А Юрай смотрел и понимал, все понимали, что когда придет ее День Гнева, все на пороге встанут. Анеле была сердцем дома, живым, беспокойным, все чувствующим и все прощающим сердцем.

Летом Юрай всегда ходил спать в гамак под яблонями. Иногда находил там оставленные мелкой выдрой подарочки: колючую ветку, вонючий подвальный гриб, завернутый в лоскут подтаявший пряник, затейливо сплетенный шнурок с дырявым камушком на одном конце и петелькой на другом, чтоб можно было носить как браслет. Юрай и носил, но часто терял, а сестрица новые плела. Он дразнил ее паучьей девой, за то что она всегда возилась со шнурками и тонкими лентами, но от подарков никогда не отказывалась.

В ночь перед отбором Юрай нашел в гамаке серое перо и видел во сне то же, что когда-то в башне в Старом Месте, и немного еще. Саму башню с пустой вершиной, больную от этой пустоты, дерево из стекла на скале посреди моря, белый шпиль Навыгорда и струны-тени, связавшие их, как Анеле связывала камни в плетенках. Внутри фигуры дрожало и множилось, комок подкатывал к горлу, а на горизонте вставало рассветное зарево. Свет очерчивал распахнувший серпы крыльев силуэт, по серпантины дороги, красно-бурой, будто политой кровью, такого цвета был там камень, от Старого Места спускалась вереница мобилей.

Юрай едва успел опрокинуть голову за край гамака. Гадко запахло кислым, а во рту стало горько. И снова в груди кололо нестерпимо, будто туда пяткой трости пнули.

«Твое время», – гудело пламенем изнутри.

«От огня – свет», – голосом, похожим на голос матери, шептали потревоженные порывом ветра яблоневые листья.

Сознание поплыло, на миг померещился зал со множеством не то зеркал, не то дверей, а потом в зад ужалило перо, которое Юрай вроде как вытряхнул, и всё пропало.

Рассвета еще и близко не было.

Юрай выбрался из гамака, вымыл рот от горечи, тишком пробрался в комнату сестры и там и сидел, держа в руке фигурку с крыльями, пока не рассвело. Глупая кощь и не знает даже, что на самом деле родилась на День Гнева, а мать уговорила целительницу записать позже. Юрай был тогда мал, но помнил. День, когда Анеле родилась, вообще был первым, что он помнил.

Ворн

Коза смотрелась мелкой и на сестру совсем не походила ни лицом, ни повадками, и всё равно была как Луцика. Чужая девчонка совершенно, совершенно незнакомая, но стоило дотронуться до накрытых плащом нетленного напряженных в камень плеч… Не ударило, а будто он домой вернулся, и вроде ничего такого и как всегда, просто дверь открыл, а оттуда – свет и тепло.

Света от нее, когда парень местный полыхнул, было столько, что у всех темных внутряку скрючило.

«От огня будет свет», – тут же всплыло в голове.

Строки темной схимы всё чаще просились на язык, чем старше становился. Но в тот момент Пехт только глазами по-совиному лупал, соображая, он в этом мире пока что или уже на том, так обожгло. А нетленный девчонку за руки держал и знал себе лыбился. Клычищи вывесил, глазами блестит, довольный, тварюкк хищная.

Козу вдруг жаль стало: сердцем кричит, убивается, кем-то важным был для нее парень с проклятым даром, а нетленный добьет. Схарчит и не вспомнит даже… Или будет по капле цедить.

Но тут Эф-Феррат удивил, хотя Пехт с ним давно через пустоши ходит и всякого его видел. Илфирин сдернул с себя плащ, коз спрятал, отчего та мигом притихла, как кутёнок под тёплым покрывалом, прямо на него, Пехта, глянул, будто мысли прочёл про жалость, и толкнул мелкую ему в руки, велев отвести в отдельный мобиль.

Так что вёл Ворн спотыкающуюся, едва держащуюся на ногах девчонку и удивлялся бездне света, которая в этом почти детском теле где-то прячется, поведению илфирин, своим воспоминаниям о доме и сестре, о которых не вспоминал уже лет… много.

«Кто хочет видеть свет – видит свет, кто ищет тьму – тьму и обрящет».

Нетленный увидел, поучал и явил, чтобы все увидели. И притом чётко обозначил: это – моё. Как истинный тёмный себя повел. Хотя Эф-Феррату здесь, в оазисе, который и так его по праву, даже воображаемых соперников не было. Не перед кем было границы дозволенного обозначать. А для девчонки в глазах соплеменников одинаково, плащ нетленного на её плечах или его же личное тавро, каким метят домашних светлячков.

Пехт понял, что встрял с козой по брови, раз хэлль ее ему поручил. Не надо приказов, и так ясно-понятно, что в личные няньки мелкой назначил.

Жалость тут же сменилась раздражением. Будто обязанностей других мало, так еще и за козами присматривать. Ворн уже более четырех десятков лет личным хранителем никому не был, неблагодарная работа. Как раз от нее караваны водить и сбежал. Вот и бегает до сих пор, как падальный пес, прикормленный к одной руке. И будет бегать, пока сил хватит или терпения нетленного, потому что возврашаться некуда.

Всё пробегал. Своей семьи не завел, ту, в которой рос, потерял. Ни дома с порожком, ни дворика с кустами кислой ягоды-барбарики, ни сестрицы Луцики.

Если бы не Бездень, древний изумрудный карьер, даже не нашел бы, где дома стояли. Остался от Лив один пепел, а тех, кто выжил, светлых, по другим оазисам развезли.

А тут коза бестолковая. С разговорами. И цитаты из писания слово в слово. Скажет и смотрит, дергает полумертвую совесть за жвалы, а его, Пехта, за живое, за нервы. Один в один Луцика. Та тоже всегда так смотрела, когда он являлся в дом раз или два за год. И сразу поняла, когда он к тьмапоклонникам подался. Ничего не сказала.

Она редко говорила, лет до пяти вообще ни слова, мать с отцом думали, что немая, к целителю водили, но тот только руками разводил. Заговорила, когда он впервые на ворных крыльях в дом влетел, назвала по имени.

Однажды пришел, а Луцика одна. Он тогда как раз к Эф-Феррату попал. Первый переход, первые большие деньги, уговаривал ее в Навьгорд перебраться, как чуж. От чутья и стыда, что ей пришлось одной родителей земле отдавать, деться было некуда, и Ворн нашел в погребе пузырь с настойкой из барбарики, которую очень делал, пил и продолжал уговаривать.

Устал. Лежал лицом на столе, а Луцика гладила по волосам, жёстким, как у отца, похожим на перо. Она любила его в птичьем теле, из-за ворна, видно, и любила. А от другого облика после посвящения только волосья остались. И скелет. И совесть, которая, оказывается, есть и ест не хуже тлена.

Коза стала своя. За три шага буквально. На четвертый. Пехт шкурой чулял. Сам себе удивлялся, но натура выла и голосу разума и чувству самосохранения внимать отказывалась. Держался как мог, а потом всё равно. Говорил с девчонкой, когда запретили говорить, гулять пускал, хоть нельзя было, потому что у козы глаза делались пустые, как выгоревшие стекляшки.

Не досмотрел. За тот раз, когда всех светлых наживкой выставили, вроде как не виноват, но и виноват тоже. На месте нетленного себя не просто вон выгнал бы.

Или нетленный и сам вот так же? Чует свое? Бросил всё, вернулся, дышать заставлял, нянькался, как с дитем, караулив всю ночь.

Ну и лицо было у Эф-Феррата, когда коза руку в панцире живого серебра своими пальчиками цапнула и под свернутый подушкой плащ...

Неужели мелкая настолько ценна, что хелль готов сидеть на грязном полу рядом с койкой, полуголый, изгвазданный не пойми в чем, лишь бы девчонка продолжала сладко сопеть во сне и улыбаться, будто не в старом мобиле после побоища спит, а дома под яблонями в гамаке?

Не удержался, спросил: «Что в ней такого особенного?»

– Ничего особенного. Совершенно. Ровным счетом ничего и свет. В этом совершенство.

– Ничего не понял.

– Всё ты понял. Проваливай. В душевой прибери и почини, что сломал. Здесь потом всё вымоешь. После.

– После чего?

– Пехт. В этот раз ты наглее, чем обычно. Следующий мой караван уйдет без тебя.

– Ваша воля, хэлль.

Пехт бы и сам ушел. Что-то там происходило такое, чего он ни понять не мог, ни вообразить. Не укладывалось это. Так что Ворн даже с радостью вышел и отправился наводить порядок и чинить, что сломал. А пока наводил и чинил – слушал, как было тихо.

Туфли, совершенно испорченные, Ворн так бы и выбросил, если бы в одной что-то не перекатилось. Бусина? Камешек. Обычный серый камешек, каких полно на любой дороге, но коза в этих туфлях с момента отъезда в Идир была и не могла не заметить, что там что-то мешается, а значит, заметила и оставила. Пехт трахнул туфлей, поймал камешек на ладонь и спрятал в кармане. И забыл. Вспомнил только, когда в Навьгорд прибыли.

Коза выглядела ровно так же, как в День Гнева: понятия не имела, куда себя такую деть, поэтому стояла, обняв себя руками, колотилась и старалась дышать. Одна. А Ворн руки в карманы сунул и нашел камешек. У него ничего не осталось от дома, пусть останется у нее. Это будет хорошее прощание, даже если терпение Эф-Феррата окончательно иссякнет?.

Эф-Феррат

Глаза у светлой были, как у звереньша, – синие. Точно такие, как у лысых, возникавших в яме, псят. На них и их матер, старой тощей псице с провисшим от недавних родов брюхом, Эф-Феррат выместил свой гнев и злобу. Не только на них, конечно, просто они первыми попались под руку, когда илфирин выбрался из пролома.

В свой предыдущий визит в Бездну Эфхтар Эф-Феррат прошел дальше всего. Два десятка уровней. Чем глубже, тем меньше тварей. Спираль коридора, поросшего ядовитой опалесцирующей плесенью, затхлый тяжелый воздух, ледяной, будто в прорубь нырнул и дышишь водой пополам со снеговой кашей.

В прошлый раз он уперся в затвор, открыть тяжелую плиту без кодировки не вышло. А за ней как раз и пряталась вожделенная цель. Эм-мемор, который около сотни лет назад привел Эф-Ферата сюда, в лабиринт под Бездной, был поврежден. Информацию восстановить не удалось. Что именно скрывают недра Эфхтар: мнемотеку драхов или инквизиции времен Темной эпохи, лаборатории со штаммами вирусов, поражающих носителей определенного дара, или склад артефактов до Падения – было неясно. Но Эф-Феррата тянуло сюда всякий раз, как он оказывался в пустошах. Невыносимо.

Невыносимо было подготовиться и не пройти и половины пути, потому что нижние уровни залило земляным маслом, грязью, водой. Даже будь там просто вода, Эф-Феррат не рискнул бы лезть. Ничего. У него полно времени. Подождет еще.

Утолив злобу и ярость, илфирин с наслаждением распахнул крылья. Живое, как всегда, выстрелило первым, за ним оскатилось из серебряной мороси и света другое, внешне не отличимое, разве что чувствовал его Эф-Феррат иначе. Так же, как свою руку в панцире – просто послушный механизм.

Но полет не принес удовлетворения, только усилил голод. А гнев на нелепое стечение обстоятельств и раздражение от очередной неудачи почти лишили удовольствия, с каким илфирин покидал оазис.

У гнева был острый вкус. У голода… разный.

Голод смотрел синими, мутноватыми от лихорадки глазами, рука голода была горячей.

Эф-Феррат едва сдержался, чтобы не сожрать, так вкусно светлая Ренат пахла болью и беспомощностью, а он достаточно измотал себя, чтобы начать инстинктивно источать призыв.

Девушка, почти ребенок, совершенно необученная и открытая вовне, услышала и потянулась.

Ближе...

Коснуться. Прильнуть. Шею подставить...

Чтобы свет...

Чтобы не больно...

– Терпи, – сжав занывшие в предвкушении челюсти, велел он сам себе, потому что девушка резонировала, идеально настроившись на призыв. Со-звучала. Не только с ним, но и с тем, что он вез из Старого Места.