Текст книги "Ненависть и свет между нами (СИ)"

Автор книги: Мара Вересень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

– Где Вид-Арен? – спросил Эф-Феррат.

– В башне, как всегда. В Спектруме. Не как всегда, – протянул Фа-Лод, любуясь игрой света на своих перстнях.

– Пытается сделать так, чтобы Навьгород не рухнул к центру мира, – ответил механик Фер-Фаал. – Небо устоит, Чертоги, башня Хэлль и подножие глубоко пустили корни, но потерять обеспечивающий комфорт функционал Низа и Центра будет... неприятно. Не хотелось бы снова сидеть по оазисам и выпасать падальных псов на пустошах, пока город не придет в себя. Хотя… интересное было время. Жаль, что проект с мехлюдами себя не оправдал. Люди слишком ненадежный материал.

– Почему решение принимали без меня?

– Вид-Арен предлагал подождать, а тебя «не тревожить какое-то время», но времени не было. Ты ни разу не пропускал совет, Эф-Феррат, но в этот раз не явился. Некоторые сочли это знаком.

– Я инициировал процедуру очистки памяти. Мой голос в свою защиту в этом случае должен быть засчитан.

– Прошел? – заинтересовался Фа-Лод, привставая.

– Вы помешали.

– Не счита-а-ется. Ты не был в Колыбели, когда мы принимали решение.

– И оно оказалось верным, к прискорбию, – произнес вошедший в гостиную Ло-Эфа, а Лод-Алма покачивал в руке подвеску с однорогом. – Мы нашли это в комнатах отсутствующей хаэльти Анеле. Ее видели в Низу. Фа-Лод неоднократно видел ее в Низу. Она была в Низу в День Гнева в компании темников.

– Это День Гнева. Она могла быть, где и с кем вздумается до заката. А это украшение принадлежит хаэльти Киo. Подарок за первый свет, – оскалился Эф-Феррат и велел ей: – Сейчас. Говори.

Приказ выдернул девушку из кресла и бросил коленями на пол. Поднялась. Дрожала, но поднялась, держала осанку, простонала, не в силах противиться приказу:

– Я подарила! Ей нравилось. Она хотела. Я подарила!

– Фер-Фаал собрал скан-индикатор, так что сомнений нет. В одном из камней вирусный червь идентичный тому, который испортил алгоритм распределения. Это не тот проступок, который можно простить, – размеренно произнес Лод-Алма, продолжая раскачивать кулон маятником. – Твой светлячок, Эф-Феррат, тебе отвечать. Хаэльти в любом случае должна понести наказание.

Он явил над сложенными щепотью пальцами язычок света и прижал, растирая.

– Нерациона-ально, – протянул Фа-Лод. – Полное стирание и капсула до истечения жизни лучше, учитывая нежданно создавшийся дефицит. Кстати, эта хаэльти тоже была в Низу. И раньше. И в День Гнева. Нравятся грубые игры, ясна?

Алые глаза с голодным интересом впились в фигуру Киo.

Эф-Феррат улыбнулся, поймал преданный взгляд хаэльти. Поманил к себе, обошел со спины, медленно оголил плечо со знаком привязки, погладил, прижал пальцами подбородок и дернул вверх.

Фа-Лод рассмеялся, вновь ударил ладонями, зазвенел браслетом.

– Ты лгал про Колыбель? Ты прошел?

Кио лежала на полу, подогнув ноги в коленях, халат – красный диск, волосы веером по ковру – черный шелк, руки – ломкие ветви, лепестки век с черным кантом ресниц, брови штрихами, алый бутон рта. Слишком много красного.

– Красиво, – оценил Фер-Фаал. – Зачем?

– Надоела. Наказана. Удовлетворены?

– Не совсем. Отсутствие хаэльти Анеле и слишком прозрачная попытка сместить акценты вызывает сомнения. У тебя есть... – летописец переглянулся с Лод-Алма и Фа-Лодом. – У тебя сутки, чтобы представить ее нам. Живой, в себе и со своей памятью.

– Или?

– У нас, как сказал Сумеречный Лис, дефицит. А для тебя... Сначала Колыбель, затем капсула до полного истечения свет-жизни. Затем твоя бестелесная форма с внедренным запретом на приближение к оазисам, любым оазисам, отправится в Пустоши. После восстановления физической оболочки естественным образом твой долг будет погашен, и мы снова будем рады тебя видеть, Белый Ворон. Школой в твое отсутствие займется... Скорее всего Вид-Арен или я. У прочих слишком жадно загорелись глаза.

– Что, если...

– Тогда я помогу ее поискать, Эф-Феррат, – с готовностью отозвался Фа-Лод. – Мы же теперь приятели? Мне будет позволен небольшой бонус после поимки? У нее ведь до сих пор нет знака принадлежности. Это так будоражит! Настоящие Рубиновые игры, как до Падения.

4

Светлый зал в это время уже не работал, мы сидели в нижнем, в нише на несколько столов. Оплачиваемая отдельно вуаль, отсекающая часть шума из основного зала, создавала некое подобие приватности. Здесь также была отдельная и тоже платная уборная, которую я уже посетила, чтобы вымыться и протереть антисептиком всё, что можно было. Даже подставляла голову под сухой обеззараживатель, а он вообще-то для рук.

Когда вернулась, на столе, который занял Мор, уже стояли чашки с едой из меню светлого зала. За соседними столиками сидели какие-то приятели Мориона и Хины, было двое девушек с грубоватыми манерами. Унгол произнес поздравление, все принялись стучать пятками об пол и производить другой шум.

– Поцелуй, – задорно заблестел глазами Хо-Лайне. – Ты должна меня поцеловать. Ну же… Слабачка.

Он притянул меня к себе сам и жарко прижался губами со вкусом терпкого крепкого напитка.

– Урок первый, – шепнул он, отпуская меня. – Попить?

Я схватилась за бокал и сделала несколько глотков. Кисловатый цитрусовый вкус растекся во рту, стало только жарче. Но на нас уже не смотрели, удовлетворившись исполнением странной традиции.

– Я теперь действительно твоя жена? – немного нервно спросила я Мориона.

– Не бери в голову, стрекоза. Унгол давний приверженец Матери и чтит даже те традиции, на которые всем плевать. Только лишний повод выпить на халяву. Пока у нас нет общей строки в банке данных Навьгорда и новых данных в ИД-картах…

– Ты за всех платишь сейчас? О… А я там… Я оглянулась на уборную.

– Извела цистерну воды? – рассмеялся Мор. – Не нервничай. У меня хватит мигов на одну чересчур чистоплотную стрекозу.

– Пара лишних смен?

– Точно. Сущая ерунда, звездочка. Как же вкусно ты… звучишь, – он ткнулся мне в плечо, подышал в шею, потерся носом, легонько прикусил и оставил несколько щекотно-влажноватых прикосновений губами. – Покушай. Тоже вкусно. В нашем убежище этого точно нет.

– А Хина… Он кто? Почему ты его слушаешь?

– Он мой куратор. Вроде старшего родственника. После обучения и посвящения Матери Верный сын обретает семью и старшего брата. Что не так, звездочка?

– У храма я, пока не сошла с порога, видела его. Оттуда, с изнанки. Он страшный, как больной тленом на крайней стадии, нам показывали визы в Школе. Он будто из клубка корней или змей. Мертвый и живой одновременно. Бездна глядит сквозь него, а вокруг – паутина, нити из крови и тьмы, он дергает за них и улыбается. Вот как сейчас.

Морион посмотрел на Унгола и тоже улыбнулся. Хина поднял свой стакан. Я услышала странный звук, будто струну задели, а Морион поднял свой.

– Не бойся, стрекоза. Он просто очень давно служит Матери. Он один из старших сынов, а они все жуткие. И все кукловоды. Как я. Видела бы ты моего отца. Он снаружи был жутковат. Один взгляд чего стоил.

Спустя час я сказала, что устала.

– Я вызову мобиль до транспортной платформы, – тут же согласился Морион, а я вновь зашла в уборную. Слишком много напитков и я не хотела дискомфорта, пока будем возвращаться.

Опять вымыла руки, пустив воду тонюсенькой струйкой, и наверно поэтому услышала.

– Кон в сферы, Хо-Лайне? Пока ждешь.

Послышались звуки сдвигаемых столов и стульев, пошлые шуточки про первый свет и такие же пошлые советы. Смех. Морион тоже шутил и смеялся, но я знала, какой он может быть, и меня не коробил ни грубый смех, ни слова, которыми он отвечал приятелям. Это был его мир, который я лишь краем задела и не имела права указывать и обижаться. Тем более, что у нас нет общей строки в реестре. Да и не может быть, учитывая, что я… чужая вещь, как бы ни пыталась отгородиться. А Морион, получается, вор. Он ведь прячет меня.

– На что играем? – спросил Хо-Лайне.

– Девчонка! – выкрикнул кто-то.

А Унгол тут же произнес:

– Принято. Бита в игре.

Ударило. Раскатилось.

Я задела индикатор подачи, и вода с шумом хлынула в чашу умывальника, окатив брызгами меня, стены и пол. Я не слышала, что ответил Мор. Зато слышала Хину.

– Конечно в шутку, Хо-Лайне. Мы не играем на своих… людей. Только на шалав и подстилок. Она ведь не такая.

Я вышла и окликнула Мориона. Он обернулся, протянул руку. Я подошла. Мор притянул к себе и шепнул, что мобиль ждет у входа и чтобы я ехала в наш дом и готовилась к урокам, а он быстренько доиграет кон и приедет следом. Очень скоро.

Я не стала ни спорить, ни ждать. Мне вдруг стало противно это место и эти… кто-то. Мор сказал, что в День Гнева один из нетленных устроил тут кровавые танцы, но, как всегда, те, кто более всего заслужил, улизнули до веселья. Бойня случилась всего день назад, а здесь ни следа не осталось.

Вернувшись, я вымылась целиком. Жаль, в душевой нельзя было запустить еще один цикл раньше, чем через шесть часов. Хитрый датчик опознавал «визитера» и выдавал норму, рассчитанную на одного из зарегистрированных жильцов.

Я нашла в шкафчике в кухне ажурные шарики-светильники с маленькими, уже неактивными светсферами. Немного света для каждого, всего на пару мигов, и комната-спальня стала похожа на звездное небо. Облачной горой высыпалось накрытое покрывалом кресло, облачками помельче белели на темном белье постели подушки.

Попавшийся под руки плащ я заперла в гардеробе. Нечего тут. У меня урок. И наставник вот-вот явится. Немножко полежу, пока его жду. Только глаза закрою. Так уютнее.

. . .

Утро щекотало ресницы. Я потянулась, вытягивая руку, уверенная, что найду рядом того, кого только что видела во сне, но другая половина постели оказалась пустой и холодной. Он не приходил?

Я села. Волноваться? Могло быть уже поздно и он остался ночевать у себя. Жаль, что мы не подумали об эмфоне. Ученический эмфон постигла судьба ИД-браслета по пути в убежище. Осталось только ждать. Может быть, он ушел на работу?

Я заняла себя ерундой. Исследовала зеленую зону, поэкспериментировала с концентратами и авто-кухней. Сделала себе твейн из сока.

Беспокойство вернулось к обеду. Я вспомнила, как Мор говорил, что сегодня ему не нужно на смену.

Я собралась очень быстро.

В мобиле пришлось платить напрямую, собственным светом, рискуя себя обнаружить, если Эф... если инхаэль уже подал на поиск по свет-маркерам.

Затем я нашла свет-обмен. Оператор поставила мне на запястье отметку марк-краской, и я отдала в накопители города суточную норму в пятьдесят мигов. У меня спросили сектор прописки, но это было не обязательно, и я не стала отвечать.

Дальше подъемник в Низ, на четвертый, к улью, в котором жил Морион. На пандусе, где меня высадил мобиль, у паралета играла в вирт через ид-браслет смутно-знакомая девица. Она глянула на меня искоса. Потом улыбнулась и махнула.

– Вчера в «Осколках», а тут я живу, выше немного, – напомнила она, потерла клипсу эм-фона, назвала короткий код, сказала «нора» и снова обратилась ко мне: – Прости, верхняя, ничего личного. Но ты верхняя, тебя искали, а мне миги нужны.

Оборвалось…

Я кинулась внутрь, до упора вогнав панель двери в паз. Не дождавшись клетки подъемника, бежала по заплеванной, воняющей лестнице. Задыхаясь, прижалась к нужной двери. Боялась, замок не пустит, но дверь вдруг подалась вперед.

Комната, в которую мне раньше не позволяли входить, была приоткрыта. От запаха черного воска и горькой лимонной цедры перемкнуло в горле.

Мор Хо-Лайне, совершенно мертвый, с чистым, без тьма-вязи лицом, смотрел в потолок ясными, спокойными прозрачно-голубыми глазами. В уголке замершего в умиротворенной улыбке рта гранатовой бусиной спряталась капля крови. В горле, чуть выше кадыка, торчал, всаженный до основания, костяной гребень с совиной головой. Глаза-бусины, янтарная и опаловая, потускнели. Кость пропиталась кровью, и старые микротрещенки смотрелись нитяными сосудами. Кровь была и на полу. Расползалась от плеча по серому от пыли полу обожженным на огне мотыльковым крылом.

На столе, на самом краю, в длинном раскрытом футляре для эм-меморов, в крайних ячейках лежали два камня: желтовато-жемчужный с мелкой огранкой и алый, как кровь, с черной трещиной внутри.

Я коснулась обоих. В жемчужном прятался женский голос, похожий на хрустальные колокольчики, а алый сквозил горькой надрывной тишиной, какая бывает в брошенных домах, где долго было тепло.

Я отодвинула стул, чтобы он не мешал, опустилась рядом с Морионом, положила руку на грудь. Там, под раскрошившимся ребром из темного стекла, медленно и едва слышно билось утыканное осколками живое.

*Минэ, аттә, нелдэ, канта, лептэ, энквэ, остó, төлто, нерть... Свет, чтобы жить!..

Сияние.

Тишина.

Холодно.

Мне холодно.

5

«Утырок пустоголовый, мозгов, как у куклы, глядь… Надо было хоть эмфон ей купить. Чем думал? Розовой ватой?»

Можно было до беспамятства себя клясть, но что уж теперь?

Мориону казалось, что у него петля на шее. Едва стрекоза ушла, сразу натянулось, будто и правда только с ней рядом дышать получается. Шутки шутками, но партию Мор продул. По дурости. Ему всегда в сферы везло. «Как тьмой поцелованный», – плевались соперники по столу, а тут будто кто под руку толкнул, и сфера, вместо того чтобы сбить чужую, сама ушла за край, чуть зависнув на бортике.

Дружки ржали. Унгол… Как всегда. Только лыбился довольно. Он всегда довольный, чтобы ни происходило. Любимый сын, глядь…

Мор на миг стряхнул, когда Анеле сказала, что его изнанку видела. Очень уж похоже на жреца получилось. И самого жреца в зале посвящения не было, а Унгол у входа был. С мобилем, как по заказу. В бездну…

Стрекозе лучше пока в Низ не соваться. Опасно. Нетленные шестой сектор почти под ноль вычистили. Драг-Фар, каратель, лично «Пепельный ветер» пустил не хуже всякого темного. Вечный свет, глядь… Тварь… Серый снег далеко разнесло. А донки, уроды тупые, сидели бы тихо после такой подачки, как в День Гнева обломилось, так нет, им мало показалось.

Он бы и сам со стрекозой в Центре пересидел, но работа… Работа приносит миги, которые нужны, а потратился он сильно. С голым задом сейчас, считай, никаких запасных кармашков.

И подарков никаких… Кроме разве что… Анеле понравится. Она уже видела гранат с трещиной, держала даже, а другой эм-мемор… Раз уж начал с семьей знакомить, пусть. Да и гребень обещал вернуть.

По времени выходило, что он успевает до последней кабины в Центр, потому зашел к себе, чтобы взять камни и костяную сову.

И нужно еще придумать, как ей так сказать, что если вдруг что, чтобы она сюда не совалась, а бежала к своему нетленному и сдавала всех на честном глазу. Не дура же, поняла наверняка, что свето-представление из-за заколки случилось.

Он собирался камни в карман положить, но уронил гребень. Хотел поднять, как в спину дохнуло стеклянным ветром грани.

Мор, не оборачиваясь, перешел и тут же ударил, стараясь балансировать на кромке между, не проваливаясь.

– Хотел застать с голым задом, Унгол? Не наигрался? Неужели я симпатичнее твоих мельд?

– Не путай проповедь с посвящением, Хо-Лайне, – ответил тот и вломил так, что несмотря на щит, Мориона едва с порога не сдуло. Прямо в перемычку между сколами субреальностей, которые здесь выглядели как вспыхивающие в тумане зеркальные срезы.

Зато от пинка в голове сразу прояснилось, и кусочки мозаики встали на место.

– Решил лично благословить на счастливую жизнь, жрец? Поздравлений в «Осколках» мало показалось?

Фигура напротив, замотанная в ошметки мрака, ощерилась. Состоящая из черных жгутов плоть пришла в движение, словно по костяку-основе в несколько слоев елозили несколько десятков змей.

– Как? Узнал? – прошипел жрец.

– Она тебя видела, Унгол.

– Я как раз за ней. Куда дел? Думал, вы здесь уже вовсю… празднуете. Не хотел, чтобы ты слишком сильно помял мой трофей.

– Ты сказал, мы не играем на своих.

– То, что ты привел ее к Матери, еще не делает ее своей. И я целую бездну раз просил звать меня Хина, – сказал Унгол и снова ударил.

Хо-Лайне пошатнулся. Очередной срез скребком прошелся по сути. Мор почувствовал, что его затягивает в пролом, краем глаза заметил какую-то стяжку, схватился.

Горло сдавило, но Морион не отпустил, пока не встал на порог обеими ногами. Дышать на изнанке нечем, да и не нужно, но ощущение было такое, будто сам себя чуть не удушил.

Стяжка-поводок тянулась из распяленной пауком кисти Унгола.

– Ты что, не понял, упертый? – проскрипел он, обхватывая нить тонкими корявыми пальцами. – Ты мой. И мой давно. Твой старик тебя продал. Он был мне должен. Очень должен. Так что, когда я тебя в Переулках изловил и домой привел, он отдал тебя в счет долга. А остаток мигал. Так что ты мог упираться, только пока я тебе позволял. Дошло? Ты – мой.

Рывок, и Морион скатился с кромки в вязкое серое ничто.

Петля чуть ослабла, Мор увернулся от подплывшего среза, прикрываясь разрывом, вскинул руки для атаки, но жрец оказался быстрее. Мор упал на колено, почти тут же встал, ныряя вперед. Поводок вздулся волной, но до Унгола Мор не дотянулся. На горло легла новая петля, затем еще.

– Ты испортил мне красивый план, Хо-Лайне, и будешь наказан, как был наказан твой отец, наделавший новых долгов едва избавился от старого. Я заберу у тебя игрушку. Насовсем. Сначала приду к ней в твоей шкурке, сделаю всё, что ты собирался с ней сделать, всё, о чем мечтал. Потом отдам тыркам. А когда темный светочь ненависти засияет во всю мощь, отмою, утешу, посажу в красивом месте, и она в благодарность станет делиться со мной всем. Светом, тьмой, своим телом.

– А как же мир, жрец? – прохрипел Морион исполосованным стяжками поводка горлом.

Он упал на руку, а другой нащупал в груди подаренный Матерью при посвящении клинок. Здесь он был живая кость, скользкая от свежей крови, но такая же смертоносная, как черное стекло по другую сторону грани.

– А мир подождет. Он терпеливый, – снисходительно отвечал Унгол. – Не-мертвые могут ждать очень дол...

Мор вскинулся и полоснул по стяжке поводка. Нить зазвенела струной, вибрируя и отдаваясь дикой болью во всем теле, болью, которой здесь чувствовать никак нельзя, но…

Жрец пнул ногой по руке, и та рассыпалась осколками черного стекла. Дар и тьма старательно принялись выплетать конечность обратно, а толку? Новый удар по колену лишил возможности встать.

– Не пытайся, – шипел жрец, набросив еще один виток поводка на шею, прижимая голову Мора вниз, к прорастающему в ничто свежему срезу. – Твой темный клинок не поможет. Пса от поводка может избавить только хозяин, а пес лишь выдрать по живому ценой всего.

Нога Унгола опустилась на голень, придавила. Плоть некроформы похрустывала и проседала, крошась. Под микросрезом, образовавшимся перед самим носом Мориона, чуть выглядывая, мигнул алым, затем золотым, вечный знакомец – черный нож с кольцом в рукояти, исправно преследующий, стоило Мору оказаться на изнанке.

– Не сопротивляйся, Хо-Лайне. Будешь вести себя смирно, и я позволю тебе посмотреть, как она будет стонать под мной и просить еще.

Жрец вздернул Мора за поводок вверх, распался дымом и влез внутрь. Шевельнулся, примериваясь к подчиненной сути, как к новому костюму. Выпростав свою руку из плеча рядом с еще не восстановившейся рукой Мориона и с удивлением посмотрел на клинок из мертвого железа, который оказался в этой недоруке.

Мертвое железо стремительно врезалось в плоть, рассекая стягивающие горло нити поводка, и вонзаясь глубже.

Унгол дернулся обратно, но крошащаяся осколками суть Хо-Лайне вместо того, чтобы распасться окончательно, принялась прорастать аметистовыми иглами, мешая сути жреца покинуть ставшую ловушкой оболочку.

Рука судорожно дернулась еще раз, вгоняя клинок вместе с гардой.

Шаг, и блеснувший серебром срез поглотил обе души, заключенные в аметистовый монолит.

…

Был момент, когда Мор выпал. Видел сразу и грань, и реальность.

За гранью он слышал голос Унгола, говорящий о том, что освободиться можно, только вырвав по-живому, смотрел на клинок, преследовавший с первого шага на изнанку.

В реальности же Морион, как и собирался, поднимал с пола костяной гребень матери, которым заколол себя Ярр Хо-Лайне. И когда жрец сказал, что именно планирует сделать со звездочкой, выбор был очевиден.

«По-живому, так по-живому».

Так что едва Унгол влез в его суть, Мор воткнул костяные зубья в горло. Наискось, чтобы попали в мозг. Вбивал и вбивал, пока…

– Хо-Лайне… Хо-Лайне… – ворковал женский голос, похожий на множество просвеченных солнцем хрустальных колокольчиков, которыми играет ветер. – Ты такой сладенький. Сладенький малыш. Как карамелька, так и хочется надкусить.

Потом тишина. Пела. А кто-то в такт считал на арх-речи, старательно проговаривая: «Минá, аттá, нeлдá, kāнта, лемпā, энквā, остó, тóлто, нертēз...» Пусть бы досчитал, но даже если нет, все равно. Он свое дело сделал.

Живи, золотая…

6

У меня под рубашкой не только кололось, но и царапалось. Уходя из убежища, я спрятала за пазухой перо, повязав его за хвостик на выдернутую из покрывала тесемку хитрым узлом, подсмотренным на древней пластине с гербом. Теперь там болтался еще и гребень, у которого на тыльной стороне нашлось ушко. Непонятно, зачем ушко на гребне, но пригодилось.

Нельзя было оставлять сову торчать зубьями в горле Мориона.

«Ему так дышать нечем», – подумала я и вытащила.

Потом закрыла ясные глаза. Очень красивые. И поцеловала в прохладные, еще мягкие губы. У поцелуя был вкус железа, карамели и горькой лимонной цедры. Я не плакала – так мне было больно.

Последнее, что я сделала, – вложила ему в руку эм-мемор с голосом-колокольчиком, а гранат с тишиной взяла себе. Да, был гребень на память, но той тишины, что появилось во мне вместо бархатной тьмы с синими искрами, было недостаточно. Не хватало малости. Последней капли. Этой. Наверное.

Я спустилась. Нашла свободный мобиль на стоянке и попросила отвезти на шестой. Долго и путано объясняла, куда именно. Понятия не имею, как замотанный водитель меня понял, но высадил именно там, где нужно. Там, где мы встретились с Морионом.

Оставила мужчине большую часть мигов, спросила, где платфорд подъемника, и пошла пешком.

Тишина шла вместе со мной, обнимала за плечи горячими руками, дышала в шею, шептала в волосы про занудных стрекоз и, разматываясь радужными нитями памяти, мерцала в стеклах, отбивалась бликами в плафонах и вывесках.

Долго. Как тогда.

Платформа.

Я поднималась по ступенькам. Было капельку холодно. Еще и снег пошел. Редкий, крупный. Серый почему-то. Быстро таял, но все равно красиво.

Казалось, что на меня смотрят, и от этого взгляда на спине, где полагалось бы быть воображаемым крыльям, две оплавленные дыры, и будто шептал кто: «Обернись! Обернись!».

Обернулась, только когда миновала последнюю ступеньку. Внизу стояла та девчонка из бара. Странный взгляд. Это что? Удивление? Жалость?

Над головой вдруг, что на шестом было равнозначно чуду, прояснилось, и в длинную вертикальную прореху проглянула умирающая луна. Поднималась вверх, точно как я на ступеньки платформы. Потому что так надо. Мигнула блеклым ликом и снова спряталась. Наверное, чтобы не мешать тишине. А тишина только и ждала. Ведь платформа была та самая.

– Мор, – шуршала и немного звенела тишина. – Морион. Это мое имя. Мор Хо-Лайнё... Эмфон есть? Дашь свой код?. Красивая... А твое? Имя? Как?

– Я... Анеле Ренат из оазиса Идир, – шевельнула губами я. – Я...

– Эй, светлячок!

Внизу лестницы уже не было девчонки. Там стояли трое грязноватых развязных парня, одетых в черную кожу и грубую обувь. Они были в «Осколках». Одного, светловолосого, с большими некрасивыми губами, я видела рядом с Унголом дважды.

– Проводить? – это как раз он сказал.

Платформа была пуста. Они поднимались не особенно торопясь.

– Разве что подождать кабину, пока не придет, – крикнула в ответ.

Труба подъемника уже характерно гудела, но еще нужно было время, чтобы открылись обе двери, когда кабина остановится. Эти трое поднимутся раньше. Я это знала. Они это знали. Поэтому я стояла и смотрела на них. Отсюда до узкой крутой технической лестницы, ведущей под платформу, было ближе, чем если бежать от входа в подъемник.

– Он тебя по приказу Унгола окучивал, – не сдержался светловолосый, – гулять водил везде, чтоб ты разницу видела между там и здесь, помочь захотела, ну и Хо-Лайне заодно. Захотела. – Они кучей загоготали. – Только куратор ему тебя, – нижник отпопырил два пальца, дернул ими в воздухе вверх-вниз, – трогать запретил, пока ты не сделаешь, что нужно. Только потом. А он взял и тебя в сферы Унголу проиграл.

Блондин остановился в трех шагах от меня, самоуверенный, сильный... зверь.

– Хо-Лайне проиграл тебя Унголу, – повторил он. – Будет лучше, если пойдешь по-хорошему.

Он говорил что-то еще, а у меня немело в груди. Тишина, которая только что шептала и обнимала, теперь давила камнем.

Когда в тебе столько тяжелой тишины, стоять тяжело, не то что бежать, но я развела руки, растягивая между ними гроздь свет-еф, швырнула в рванувших ко мне нижников и бросилась в сторону.

Скатилась по лестнице под платформу, обдирая ладони о поржавевшие перила, и спрыгнула. Было слишком высоко, ноги словно обожгло, но я рискнула пробормотать ключ-фразу для малого цикла восстановления, запирая боль, и побежала прочь. Собиралась объехать платформу задворками, затаиться и подождать следующую кабину.

Заблудилась.

Здесь было темно, но мне чудились шаги позади. Я спряталась за какими-то гудящими ящиками, наплевав, что в соседней щели кто-то возится. Я не знала, что делать, куда идти.

В стороне закричали, потом стихло.

Снова какой-то шум.

Паника подступала, мешая думать, путая мысли. Я пыталась успокоиться и сбивалась. Забывала ключ-фразы, будто первогодка. В конце концов замерла и уставилась в темноту.

Мигнуло. Пошло волной, очертив фасеты, и рассыпалось синими искрами.

“Рядом с башней Хэлль. Вон она”, – подсказала придавленная тяжестью вины тишина.

– Рядом с башней Хэлль, – повторила я.

Впереди между углами строений снова мигнуло.

Спустя четверть часа я, чудом не переломав ноги и не влетев в открытый люк, выбралась из подворотен на улицу. Я вся перепачкалась непонятно в чем, но лишь больше стала похожа на тех, кто тут живет. На меня никто внимания не обращал. Я просто пошла к башне, стараясь не слишком шарахаться от прохожих.

Думала, сколько правды было в словах нижника? Вспоминала грубые шутки и то, что он остался, а потом не пришел, встречи у фонтана, глаза лучистые в искрах и больные, тусклые, еще поцелуи, и как он прятал меня, как оберегал…

Разве можно лгать так?

– На что похожа тьма?

– На тебя самого. Всегда только на тебя... И когда к ней обращаешься, Она отвечает голосом самого близкого, которого нет. Голосом того, кому не соврешь, несмотря ни на что.

– Чьим голосом она говорит с тобой?

– Голосом матери. И твоим.

Я сунула руку в карман, сжала красную бусину в кулаке, и в меня полилась тишина. Громада башни Хэлль нависала, впереди было ограждение с энергосетью. За ней – пустое пространство.

Я не знала, есть ли в башне входы с уровней Низа, но кто-то же должен обслуживать излучатели снаружи? Или... Стоять и кричать, пока мой крик не долетит до Неба и нетленный Вид-Арен не услышит меня? Он – Поющий Тишиной, а у меня ее столько, что стоит тяжело, не то что услышать...

Что это?

– Не высовывайся, Физ, не спугни, – донеслось до меня.

– Далеко забралась, мелкая сучка... – отозвался первому другой голос.

– У меня до сих пор пятна в глазах от ее фокусов. Чем это она так?

– Радуйся, Дир, тебя вне плана осияли. В глазах пятна, зато парша на роже прошла, ты другой раз задом подставься, вообще красавцем станешь, ыгыг... – заговорил третий.

– Тихо, сказал. Физ, я просил Унголу набрать. Набрал?

– Набрал, только не отвечает. Я уже палец стёр, набирая.

– Так если его нет, кому мы эту мельду тогда ловим? Кто нам мигов отсыплет?

– Я-а, – пропел знакомый до озноба голос. – Фас, песики.

Думать стало некогда. Я представила, что на мне плащ, в котором я шла сквозь световые лучи в комнате, когда хотела посидеть в темноте, и проломила энергосеть перед башней. Надо мной полыхнуло заревом, я бежала что есть сил, ускоряя себя даром, зная, что потом тело отомстит за чрезмерную нагрузку, но это потом.

Затем снова вспыхнуло, меня оглушило звуком взвизгнувшей и умолкшей аварийной сирены, резко стало темно, а впереди, в оглушающей тишине, щелкнуло и, скрипнув, приоткрылось.

Я с размаху ударилась в грудь вышедшего из темного нутра... кого-то.

– Коза...

– Ма... Ма... Мастер Пехт... – я повисла на нем, цепляясь за отвороты плаща из грубой кожи, потому что колени начали превращаться в желе.

– А ну соберись! – прикрикнул Пехт, встряхнул меня, коротко посмотрел сквозь щель закрывающейся двери, дернул у себя с груди, с ленты, кусок магпласта с чипом, всучил и, мерцая зеленью глаз, вколачивал в меня слова, будто гвозди забивал. – Вверх по лестнице два пролета, подъемник, открыть, войти, закрыть, ключ-карту в щель на панели слева от входа, и считай перекрытия. Девять. Поняла? Едва девятый покажется, жми на стоп, красная полоса над щелью замка. Достать карту, выйти. Направо, один пролет. Ключ-карту в щель. Технический выход. Центр, Восточный-2. Поняла? Запомнила? Девятый. Не пропусти, в другом месте ключ не сработает. Бегом, ну!

Зеленоватый светляк унёсся, указывая путь к лестнице, и я снова побежала. Два пролета. Клеть подъемника. Открыть, войти, закрыть. Ржавый, скрипит. Карту с обрывком ленты на конце в щель.

Я считаю. С каждым счетом я поднимаюсь выше, и тишины становится больше.

Клеть ползет. У нее свой ритм. Считаю на арх-речи, чтобы совпадать, старательно проговаривая: “Минэ, аттá, нелдз, ка́нта…”

– А где Нэлдэ и Канта? Куда этих девчонок опять унесло? Ушастые проныры уже отжали у меня одну дочь.

– Мар Холин! Я тебе к этой еще двух дочерей вдобавок родила. Не жмотничай и не ной.

– Я не ною, я...

Я не думаю о той, которая во мне отражается и которая родила какому-то другому Мору Хо-Лайне дочерей, не должна думать, потому что считаю, продолжаю считать: “Лемпň, энквз̆, остó, тóлто, нерть...”.

Подъемник вздрогнул и остановился. Я подрожала вместе с клетью, зачем-то потрогала бесполезные теперь красную пластину “стоп” и две синих “ход” со стрелками вверх и вниз, вынула ключ-карту.

Открыла, закрыла. Один пролет. Тупик. Стена. Два пролета. Тупик. Затем дверь. Не открылась. Я выше. Я пропустила девятый... Когда? Когда та женщина в моей-ее-чужой памяти говорила про дочерей. Сколько прошло?

Я не ною, я…

Нужно вниз.

…зацепилась рукавом за край задравшегося магпласта на перилах, и ключ упал. На край лестницы и вниз. Ударился несколько раз. Стихло.

В шахте подъёмника тускло светили свет-сферы, я перегнулась и тремя пролетами ниже увидела обрывок ленты.